Вертер из Ельца

Глава 1. «Проклятая, несказанная любовь»

Наши судьбы, наши печали и радости давно уже описаны в литературе. Трудно придумать новый сюжет. И что же? Разве мы не переживаем события нашей жизни как совершенно личные, неповторимые?

В юности с Иваном Буниным случилась история, очень похожая на ту, что еще в восемнадцатом веке рассказал Гёте в повести «Страдания юного Вертера». Книга имела ошеломляющий успех, а заглавный герой стал синонимом человека, для которого любовь дороже жизни. В 1924 году Иван Бунин написал автобиографическую в своей основе повесть «Митина любовь». Митя в ней назван «Вертером из Тамбова». Про самого писателя можно сказать — «Вертер из Ельца».

Иван Бунин родился в Воронеже, но вряд ли запомнил этот город: ему не было и трех лет, когда семья переехала на хутор Бутырки Елецкого уезда Орловской губернии, позднее в Озёрки того же Елецкого уезда. Раннее детство Вани прошло среди полей. Зимой снега, летом хлеба и травы до самого горизонта. Однажды родители повезли маленького Ваню в Елец. Город ошеломил мальчика. На улицах каменные дома, каких он еще не видел. Елец — город древний.  В летописях упоминается с 1146 года. Не раз подвергался набегам, часто горел. В девятнадцатом веке здесь строили только каменные дома, а улицы мостили плитами из камня. Запомнились Ване звон колоколов церкви Михаила Архангела и громкие, зазывающие покупателей крики торговцев.

«— Вам что-нибудь по хозяйству, или гробик? На Базарной улице всем торгуют: тут магазины красного товара, часовой магазин, аптекарский магазин, москательные и колониальные лавки, скобяные, посудные…»^[1] На Базарной улице запахи свежего сена, дегтя, а начиная с августа витают над ней ароматы яблок. Очень скоро, в 1881 году, Ваня поступит в Елецкую мужскую гимназию. У него серая шинель, синяя фуражка с серебряными листочками над козырьком. В 1886-м, не окончив гимназии, он вернется в Озёрки, но связь с городом прервется ненадолго.

В Ельце родилась, выросла, окончила гимназию Варя Пащенко^[2], юношеская любовь Ивана Бунина. Арсений Бибиков^[3], счастливый соперник Бунина и будущий муж Вари, тоже из Ельца.

Сохранилось более ста писем Ивана Бунина к Варваре Пащенко. Составители собрания сочинений Бунина поместили их не в общем потоке, а отдельной подборкой. Добавили относящиеся к этой истории письма к старшему брату^[4] и несколько писем самой Вари. Получилась документальная повесть о любви.

Иван Бунин и Варвара Пащенко познакомились в июне 1889 года в Орле, в редакции газеты «Орловский вестник». Газету издавала Надежда Алексеевна Семёнова. У нее было редакторское чутье на таланты. Заметив публикации Бунина в журналах, она приняла смелое решение: предложила начинающему поэту место помощника редактора. Ее не смущало, что молодой человек даже не окончил гимназии. А Варя приехала в гости к своему дяде Борису Петровичу Шелехову, гражданскому мужу Семёновой. «Вышла к чаю утром девица высокая, с очень красивыми чертами лица, в пенсне», — писал Бунин старшему брату Юлию (XI, 15). Очень скоро добавит, что она «умная, красивая и славная» (XI, 205). Сначала им было просто интересно разговаривать, особенно о музыке и литературе. Варя часто приезжала из Ельца в Орёл. Брала уроки игры на фортепьяно, выходила на сцену в любительских спектаклях Музыкально-драматического кружка. В доме, где располагались редакция газеты и квартира Семёновой, у Вари была комната на втором этаже. Девушка оставляла дверь открытой, а Иван устраивался напротив, на перилах лестницы. В Орле они часто встречались в библиотеке на Болховской улице, в доме настройщика музыкальных инструментов, в саду «Эрмитаж», где находился летний театр. На гастроли приезжали известные русские и даже иностранные артисты. Так, в апреле — мае 1890 года в Орле гастролировал знаменитый итальянский актер Эрнесто Росси.

Приезжая в Елец, Иван приходил к Варе в гости. Ее родители, Владимир Егорович и Варвара Петровна, сначала отнеслись к новому знакомому дочери вполне доброжелательно. Очень счастливой запомнилась Бунину поездка с Варей в имение Бибиковых Воргол, в десяти верстах от Ельца. Летом 1890 года там собралась компания молодых людей: Арсений Бибиков, его сестры, брат Вари Владимир, их знакомые из соседних имений. Варя многим нравилась. Как-то Иван и Арсений сочинили для нее шутливое послание.

«Ваше Величество!!

С верноподданническим благоговением и чувством безграничной любви и преданности к Вашей дорогой и священной Особе смиренно прибегаем с просьбою к стопам Вашим: осчастливьте нас…» И подписались: «Вашего Королевского Величества смиренные и верноподданные Болярин Иоанн. Болярин Арсений» (XI, 100).

Бунин долго не считал Арсения соперником, называл его «мальчик Арсик»: Арсений почти на три года моложе Ивана и почти на четыре — Вари. Расставаться приходилось часто. Варя уезжала домой в Елец. Иван к родным в Озёрки, к старшему брату в Харьков. Позднее к нему же в Полтаву. Тогда Ивана и Варю связывали только письма. Бунин писал Варе обо всем, что с ним происходило, посылал свои стихи, делился впечатлениями от прочитанных книг. От нее ждал той же полноты сведений и откровенности. «Я все, все, каждое твое движение души должен знать» (XI, 49). Бунин к девятнадцати годам пережил несколько влюбленностей. Но чувство к Варе было совершенно особенным. Письма Бунина к ней — бесконечное объяснение в любви.

Ах, он любил, как в наши лета

Уже не любят; как одна

Безумная душа поэта

Еще любить осуждена.

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин»

Мысли о Варе занимали всю его жизнь, не давали покоя ни днем, ни ночью. Помимо даты письма, он указывает и час: «без десяти минут час ночи», «около двенадцати часов ночи», «половина четвертого ночи». Однажды Иван оказался на станции Измалково. Стоянка поезда всего пять минут. Времени хватило на короткое послание. «Я не могу не сказать тебе в эту минуту, что вся моя душа переполнена тобою» (XI, 69 — 70).

Снова и снова Бунин придумывает, как начать письмо, обратиться к Варе еще нежнее и ласковее: «Ангел мой», «ненаглядная Лялечка», «бесценная Варичка», «радость моя», «голубеночек мой», «мамочка, деточка, зверочек мой ненаглядный», «женочка моя хорошенькая», «целую твои бесценные лапки, каждый пальчик». В своих рассказах о любви Бунин будет сдержан в выборе слов. Ему никогда не изменит чувство меры. Письма его к Варе — неудержимый поток признаний, без меры, без границ. «Хоть на секунду увидеть тебя, броситься, обнять, чтоб до боли, целовать каждую складочку твоего платья» (XI, 9). «Я бы стоял перед тобой на коленях, целовал бы до боли твои ножки» (XI, 46). «Вся душа переполнена безграничной нежностью к тебе, весь живу тобою» (XI, 53).

Судя по всему, Варе не нравилась его восторженность, она ей казалась несовременной. Иван вынужден часто оправдываться. «Скажешь, сентиментальничаю… Не глумись, Варюшечка, над моими „излияниямиˮ. Право, искренно» (XI, 33).

Однажды послал Варе свои стихи.

Нынче ночью поезд шумный

Унесет меня опять…

Сядь же ближе… Дай мне ручку

На прощанье поласкать.

Ты прости мне вольность эту:

Даже больше я скажу, —

Я признаюсь, что с тревогой

На тебя давно гляжу.

Уж давно щемит мне сердце

От желанья — быть с тобой,

Ближе быть к тебе и нежно

Охватить твой стан рукой.

(XI, 16)

Сомневался, с братом Юлием советовался: «Напиши, как ты находишь это стих<отворение>? Карамзин? Только, ей богу, искренний» (XI, 17). Тут скорее не Карамзин, а Петруша Гринёв со своими виршами.

Что ответил Юлий, неизвестно. А вот Варя и еще кто-то из редакции «часа два хохотали». Узнав это, Иван был потрясен: «...сижу, как обваренный кипятком» (XI, 24). Между тем эти стихи были напечатаны, и критик журнала «Север» В. П. Лебедев отозвался о них благосклонно (XI, 132).

У Ивана сложился ритуал: перед сном и утром перецеловать все фотографии Вари. А их было немало, начиная с самых ранних, детских. На одной из них, сделанной в Орле, крошечная девочка сидит в расколотой скорлупке. Была и особенно любимая. Возможно, фотография-портрет из ателье «Анели», что на Торговой улице в Ельце. Юное, почти детское лицо и взрослое женское платье, с талией, затянутой в корсет.

Но были не только слова. Случались и поступки. Четвертого апреля 1891 года Бунин оказался на станции Становая. Перешел железнодорожные пути в неположенном месте. Его задержал стрелочник. Они обменялись нецензурными выражениями. Бунин почувствовал себя оскорбленным: его, дворянина, обругали при мужиках. Он потребовал жалобную книгу. Но стрелочника поддержал дежуривший по станции унтер-офицер. Потребовал у нарушителя паспорт. Документа не оказалось. Бунина отправили под арест. Он просидел в «холодной» до позднего вечера. Вышел на свободу голодный, в состоянии сильного раздражения. Там же, на станции, ему передали письмо Лены Токаревой, близкой подруги Вари. Лена сообщала, что Варя тяжело и опасно больна. Кажется, тиф. Уже одиннадцать часов вечера. Ближайший поезд будет только утром. Денег всего 1 рубль 20 копеек. Но оставаться без вестей о Варе нет сил. И вот холодной апрельской ночью Иван идет в Елец по шпалам. В город приходит в шесть часов утра. Выяснилось, что Варе лучше, болезнь оказалась неопасной. Чуть отогрелся в «Московских номерах Каустова». Денег теперь ни копейки. А еще надо пройти домой тридцать верст пешком.

Бунин рано осознал свое призвание. Ему не хотелось тратить время и силы на рутинную работу. Но ради Вари, ради возможности с ней обвенчаться он искал службу с постоянным заработком. Появилась вакансия в Управлении Орловско-Витебской железной дороги. Варя просила Юлия Алексеевича проследить, чтобы Иван выслал заказным письмом прошение и другие необходимые бумаги: «...ведь он такой безалаберный, хотя и милый» (XI, 130).

В июле 1892 года Бунин поступил на службу в канцелярию Орловско-Витебской железной дороги. С гордостью писал родным: «Сперва я переписывал бумаги, почерк ему [начальнику — Н. А.] мой нравится, давали даже подшивать бумаги… теперь возведен в новую должность: веду входящий журнал» (XI, 224). Кажется, какой-то гоголевский чиновник пишет. Это совсем не бунинская история. Он не создан для рутинной работы. Очень скоро Бунин нагрубит начальнику и уйдет со службы. Между тем Варя продолжала успешно работать в той же канцелярии Орловско-Витебской железной дороги.

 С весны 1891 года Бунин в письмах называет Варю женой. Они долго скрывали близкие отношения. Письма в Елец посылали на адрес Елены Токаревой, подруги Вари. В Орел — на адрес Марии Гавриловны Кашеверовой.  У нее был собственный дом в Дворянском переулке. Слова «наш», «наши» для Ивана и Вари наполнены тайной, понятной только им: «наш день», «наша скамейка», «наша комната». «О, эта „нашаˮ комнатка. Поверишь — я весь день боялся входить в нее: сердце сжимается [курсив Бунина — Н. А.], столько уже воспоминаний» (XI, 56).

В юности Бунин любил стихи Якова Полонского, их «благородство и задушевность» (VIII, 251—252), находил созвучие своим чувствам. А чувства эти были так сильны, что через полвека Бунин напишет рассказ и назовет его строчкой из стихотворения Полонского «В одной знакомой улице». Весенней ночью в Париже герой рассказа вспоминает Россию и свою юношескую любовь: «Чудесные стихи! И как удивительно, что все это было когда-то у меня» (VI, 141). Не только у него, было и у самого писателя. Поэтому стихи так естественно соединяются с поэтической прозой Бунина. «И мела метель, и ветер сдувал с деревянной крыши снег, дымом развевал его, и светилось вверху, в мезонине, за красной ситцевой занавеской…

Ах, что за чудо девушка,

В заветный час ночной,

Меня встречала в доме том

С распущенной косой…»

(VI, 141)

Этой «чудо-девушкой» всегда была для Бунина Варя Пащенко. Он не оставлял мыслей о венчании. Предлагал новые даты и места. «Я тебя свято, чисто люблю! Перед престолом Царя Небесного могу повторить это! И когда ты станешь около меня перед венчальным налоем, в белом, девственном платье, моей невестою перед Богом и людьми, — ты для меня будешь девушкою» (XI, 56 — 57).

Родители и братья Ивана не хотели его ранней женитьбы. Юлий просил не торопиться, подумать, не спешить брать ответственность за семью. Это только советы. А вот родители Вари были категорически против брака дочери с Буниным, считали ее выбор опасным легкомыслием. Владимир Егорович объяснял Ивану, что тот не пара Варе, что по уму и образованию гораздо ниже ее.  У жениха нет даже гимназического образования, нет профессии. Поэт — это что-то эфемерное. Главное, нет никакого состояния, нет средств для содержания семьи.

На Владимира Егоровича не производило никакого впечатления, что Бунины — древний дворянский род, известный с пятнадцатого века, что о Буниных есть статья в энциклопедии Брокгауза и Ефрона, что в их роду были замечательные поэты Анна Бунина и Василий Жуковский, что отец Бунина — участник обороны Севастополя. Другое дело, Арсений Бибиков. Он тоже не преуспел в гимназии, бросил земледельческую школу, но получит в наследство двести десятин земли. Родители Ивана была разорены. Отец прокутил, проиграл в карты свое и жены состояния. Старший брат Юлий с золотой медалью окончил гимназию, а потом физико-математический факультет Московского университета. Но участие в народническом движении поставило крест на его карьере. После ссылки он служил в статистическом бюро земской управы в Полтаве. Брат Евгений^[5] оставил занятия живописью, занялся сельским хозяйством, но пока не преуспел. Помощи ждать было неоткуда.

Постоянное безденежье угнетало Бунина. Пятнадцатого августа 1891 года он писал Юлию: «Вышли, Христа ради 20-25 руб. [курсив Бунина — Н. А.]  Я в отчаянном положении. Сейчас пошлю тебе письмо и у меня останется 2 к… Нужда положительно приперла меня к стене, убивает все надежды и думы… не раз уже я доходил из-за денег чуть не до петли» (XI, 216).

Бунин любил поесть, знал толк в изысканной кухне. Даже в Париже он будет вспоминать розовых рябчиков в сметанном соусе, налимью уху с расстегаями. Но до роскошных обедов в ресторане «Прага» еще далеко. «Сегодня я съел бутылку молока и супу даже без „мягкогоˮ хлеба и целый день не курил, — не на что» (XI, 213). «Исхудал как собака заморенная» (XI, 217). Многие мемуаристы отмечают, как элегантно одевался Бунин. Но это будет позднее. В юности ему приходилось донашивать одежду отца и братьев. Старая, изношенная одежда унижала его, лишала уверенности в себе, стесняла в обществе прилично одетых людей. «Надо купить хоть какое-либо пальтишко» (XI, 216). «Надо купить штиблеты — у меня опорки» (XI, 147).

В Орле приходилось снимать комнаты. Менял их довольно часто. Искал, где ближе к редакции, где дешевле. На Введенской улице «за комнату, за обеды и ужин 16 рублей. …Чай, керосин, прачка — мое. …Без чая-то можно посидеть» (XI, 38). В доме Афонского на Садовой просили за комнату всего двенадцать рублей, но Бунин почему-то поселился в гостинице. Лет через пятнадцать в Москве он будет останавливаться в «Большой Московской гостинице» или в «Лоскутной». Там комфортабельные номера, лифт, телефон, ресторан.  В коридорах ковровые дорожки, можно заказать обед в номер. В «Большой Московской» номера от 1 рубля 50 копеек до 12 рублей в сутки. Для сравнения в «Столице», гостинице «второй руки», от 1 рубля 25 копеек до 3 рублей. А пока Бунину приходится терпеть все неудобства провинциальных гостиниц. «Как все чуждо, противно — эта гостиница, этот грязный коридорный, шаркающий где-то там щеткой, убогий жестяной умывальник, из которого косо бьет в лицо ледяная струя» (V, 203). Это из «Жизни Арсеньева», но, конечно, по личному опыту. А еще и соседи иногда совершенно неожиданные. В Орле Бунин жил некоторое время на Борисоглебской улице в номерах Малейжикова. «Оказалось, что поселился чуть не в публичном доме. Все номера пустые и часто оживляются ночью» (XI, 218).

Бунин в 1890-е напечатал свои стихи в «Северном вестнике», «Вестнике Европы», «Наблюдателе», «Книжках Недели» (приложение к газете «Неделя»), в газете «Родина». В «Орловском вестнике» выходят его статьи без подписи: «Мукомольное дело в Елецком уезде», «Крестьянской кредит в Мценском уезде». Он ведет рубрику «Дневник» — заметки о городских новостях. «Северный Вестник» прислал за стихи 13 рублей 70 копеек. «Вестник Европы» даже 30 рублей. Но это непостоянный заработок. Пока расходы превышают доходы. К осени 1891 года Бунин задолжал редакции «Орловского вестника» 100 рублей. В это время он получает только обеды. Жалование идет на погашение долга.

Осень 1891 года для Бунина время тревожное. Ему двадцать один год — возраст призыва на воинскую службу. Так как у него нет документа об окончании гимназии, ему, дворянину и поэту, предстоит служить солдатом наравне с простыми мужиками, которые по социальному положению и культурному уровню гораздо ниже его. И когда он попал в эту «пьяную, плачущую, сквернословящую» толпу, у него «сжалось сердце». С писательским воображением нетрудно представить, как придется ехать в прокуренном вагоне куда-то на окраину империи, спать на нарах в казарме, терпеть грубость унтер-офицеров. А сдерживать себя он не хотел и не умел. Как-то в гимназии на уроке математики, которую не любил и не понимал, уныло стоял у доски, тщетно стараясь понять, что означают эти треугольники. На беду зашел директор гимназии. Понаблюдал и назвал гимназиста «тупологовым». Тут же получил в ответ: «Остроголовый!» Разразился скандал. Легко представить, как бы ответил солдат Бунин на грубое замечание унтер-офицера и что бы за этим последовало.

Но гораздо сильнее волновала Ивана, доводила до отчаяния предстоящая разлука с Варей на три года. Варя не раз давала повод для ревности. Если «мальчика Арсика» Бунин долго не считал соперником, то орловский адвокат Леонид Маркович Алейников вызывал у него серьезные подозрения и опасения. Алейников играл с Варей в любительских спектаклях и был ее поклонником, своей влюбленности не скрывал. Однажды Иван проснулся в четыре часа ночи и долго не мог успокоиться. Ему приснилось, что Варя вышла за адвоката замуж. Возможно, во сне Алейников явился Бунину из бушующего пламени в медной каске пожарного. Леонид Маркович, помимо адвокатской практики, исполнял обязанности брандмейстера «Вольного пожарного общества».

Накануне врачебной комиссии призывники должны были вытянуть из «рокового» ящика билет с номером очереди. Предстояло осмотреть 517 человек и отобрать 151. И вот неожиданное счастье: Бунин вытащил № 471. К концу пятого часа осмотра осталось человек двадцать, а набрать надо было еще десять. Уже казалось, что и номер 471 не спасет. И вдруг долгожданное: «Набор окончен!»

На следующий день определяли только разряд ополченцев. Бунин получил «синий билет». Это означало, что призвать его могут только в исключительных случаях во время Отечественной войны. Интрига томительного ожидания заключалась еще и в том, что доктор Пащенко, отец Вари, был членом врачебной комиссии. Казалось, вот способ надолго избавиться от нищего жениха. Но Владимир Егорович служебным положением не воспользовался. Когда кто-то из врачей спросил Бунина, чем тот занимается, Пащенко ответил за него снисходительно-добродушно: «Поэт». Врачи дружно рассмеялись: «Ну, какой он солдат!»

 Освободившись от воинской повинности, Иван снова заговорил с Варей о венчании. Она же, соглашаясь с разумными доводами отца, предлагала расстаться на год. Иван должен учиться или найти постоянную службу. Все-таки Бунину удалось убедить ее ехать вместе с ним в Полтаву. Владимир Егорович и Варвара Петровна смирились с решением дочери. Отец только уговорил Варю не вступать в церковный брак. Это осложнило бы дальнейшую жизнь трудным в то время разводом. В долгий семейный союз дочери с поэтом он не верил.

Юлий Алексеевич снял для Ивана и Вари квартиру в Полтаве. Его друзья, большей частью атеисты, не видели в гражданском браке ничего аморального и хорошо приняли молодую семью. В Полтаве Варя оставалась недолго. Жаль было терять службу в Орле. Последовали письма, короткие встречи и новое возвращение Вари в Полтаву. К этому времени Владимир Егорович дал согласие на венчание дочери с Буниным, даже поставил условием возвращения ее в родной дом. Но это, еще недавно такое важное известие, Варя от Ивана скрыла. Она уже приняла решение расстаться с ним. Дело было не только в бытовых трудностях. Оказалось, что они по-разному смотрят на жизнь и даже на литературу. Варя была равнодушна к «чистому искусству», увлекалась публицистикой, современными идеями, особенно проблемами женской эмансипации. Через несколько лет она вступит в Московский женский клуб, будет даже иметь там поклонниц. Она устала от вспыльчивости Ивана, от его нервности, необузданного темперамента. Он пошел в отца. Алексей Николаевич в гневе и во хмелю был буен и даже хватался за ружье. Варя боялась предстоящего объяснения с Иваном, даже обращалась за помощью к Юлию Алексеевичу. «Сама я не могу этого ему сказать… он начинает кричать на меня, и дело кончается истерикой… вчера… бросился на пол в каменных сенях и плакал… в порыве раздражения хотел броситься из окна… он меня пугает самоубийством» (XI, 157). Она не преувеличивала. В письмах Бунина к брату Юлию много упоминаний подобного состояния. «Я плакал навзрыд в вагоне», «как шалелый реву», «был вытащен в Курске из-под паровоза» (XI, 209, 211, 174).

Очевидно, Юлий Алексеевич не смог ей помочь. Варя ждала подходящего случая. И он представился. 4 ноября 1894 года, в день присяги новому императору Николаю II, мужчины отправились в церковь. Варя тайно бежала из Полтавы, оставив записку: «Уезжаю, Ваня, не поминай меня лихом» (XI, 170). Отчаянию Ивана не было границ: «Пусть Господь убьет меня громом, разразит меня всеми нечеловеческими страшными [курсив Бунина — Н. А.] потерями и муками — не стало сил моих! <…> Ну хоть бы день отдыха, покоя… воспоминания… терзают меня этой проклятой, несказанной любовью к тебе… сердце кровью сочится!» (XI, 170).

Иван был так близок к самоубийству, что Юлий вызвал в Полтаву Евгения. Вдвоем они повезли младшего брата в Огнёвку, имение Евгения, не оставляли его одного ни на минуту. Иван все-таки настоял, чтобы заехать в Елец, к Пащенко. Но там его даже на порог не пустили. Через некоторое время Варя все-таки ответила. Письмо было краткое, сухое, логичное. Варя объясняла, что постоянные ссоры убили ее любовь. Решение свое она не изменит. Но Иван никак не может смириться. Снова просит о встрече, надеется что-то объяснить. «Третий месяц я сгораю на медленном огне. Безумен ли я, ничтожен ли, но я испытываю невыразимые мучения» (XI, 172). Прошло больше полугода, прежде чем Бунин снова приехал в Полтаву. Решился войти в их комнату, дотронуться до оставленных Варей вещей. В корзине нашел ее старые туфли из золотистой замши. И снова нахлынули воспоминания: «Какою безумной нежностью затрепетало мое сердце при взгляде на эти старые башмачки, милые, маленькие башмачки, где была ножка моей ненаглядной девочки, моей невесты, моей молодой женки, моей Вареньки в те дни, когда мы были так близки и молоды» (XI, 178). Эти старые башмачки так же дороги Ивану, как розовый бант Лотты Вертеру.

В 1895 году Варвара обвенчалась с Арсением Бибиковым. В этот же день венчались Анна Бибикова, сестра Арсения, и Владимир Пащенко, брат Вари. Бунин узнал об этом случайно в парикмахерской. «Я помертвел буквально. <…> зашумело в ушах, и голова похолодела и почти бегом бегал часа три по Ельцу…» (XI, 175).

Иван Алексеевич и Вера Николаевна Муромцева встретились с Бибиковыми в 1909 году. К этому времени Арсений и Варвара перебрались в Москву, жили сначала в меблированных номерах «Столицы», потом нашли квартиру на Большой Никитской. Арсений Вере Николаевне понравился: «высокий, широкоплечий, с очень милым, приветливым лицом» (XII, 338). На Варвару Вера Николаевна смотрела придирчивым женским взглядом. А как еще могла смотреть новая жена на бывшую? «Она была на вид старше Яна, небольшого роста, с короткой шеей, в пенсне, стриженая, как стриглись в семидесятых и восьмидесятых годах передовые девушки и женщины» (XII, 338). Надо помнить, что портрет написан через двадцать лет после того, как Иван и Варя познакомились и через пятнадцать лет, как окончательно расстались. Но Вера Николаевна не могла не заметить, как взволновала мужа эта встреча. Впереди Варвару Владимировну ждали тяжелые испытания. Дочь Бибиковых, музыкально одаренная девочка, заболела туберкулезом. Ее лечили в Швейцарии, в Давосе, но спасти не удалось. Она умерла в возрасте пятнадцати лет. Варвара Владимировна пережила ее на три года, умерла в 1918-м, не дожив до пятидесяти лет.

Вера Николаевна считала, что Варвара поступила правильно, расставшись с Буниным, потому что не могла, а может быть, не хотела разделить жизнь с творческим человеком. У Веры Николаевны на этот счет была целая теория. Творческие люди особенные. Они иначе видят мир, острее чувствуют. Им нужны новые впечатления, влюбленности. Они эгоистичны, все отдают творчеству, а не своим близким. Надо это понять и принять. Возможно, придется отказаться от личных амбиций, но в этом отказе для Веры Николаевны нет жертвенности. Она вовсе не была «чеховской душечкой». В молодости всеми признанная красавица. Мемуаристы утверждали, что она будто сошла с картин художников итальянского Возрождения. Вера Муромцева принадлежала к известной московской семье. Отец — профессор. Дядя — председатель первой Государственной Думы. Один брат — врач, другой — юрист. Она изучала химию на высших женских курсах, собиралась писать научную работу под руководством известного ученого Николая Дмитриевича Зелинского. Если бы не встретила в 1906 году Бунина, возможно, посвятила бы жизнь науке. Она знала иностранные языки. В эмиграции занималась переводами. После смерти мужа написала книги «Жизнь Бунина» и «Беседы с памятью».

В последние годы жизни Бунин часто вспоминал Надежду Алексеевну Семёнову. Называл ее, по словам Муромцевой-Буниной, «непростительной упущенной возможностью». Семёнова была молода, умна, красива и, кажется, влюблена в начинающего поэта. Милая, изящная, ласковая Надежда Авилова в «Жизни Арсеньева» — запоздалое признание если не в любви, то в теплом, нежном чувстве. Могло случиться, но не случилось. Нет, все-таки не могло. Вся жизнь Бунина была тогда наполнена любовью к Варваре Пащенко.

Глава 2. Тема и вариации

В июле 1898 года в Одессе Бунин познакомился с Николаем Петровичем Цакни, издателем и редактором газеты «Южное обозрение», его женой и дочерью от первого брака. Иван Алексеевич, когда Галина Кузнецова^[6] спрашивала, как он женился на Анне Цакни, отвечал, что особенной любви не было^[7]. При этом с удовольствием вспоминал лето и осень 1898 года. Он тогда испытывал беспричинное и безмятежное счастье. Была прекрасная погода. И так много света, солнца, искрящегося в его лучах моря, свежего соленого ветра. Анна только весной окончила гимназию, носила шляпы с вуалью, разыгрывая роль молодой дамы. Иван Алексеевич говорил, что сделал предложение неожиданно. Случилось что-то похожее на солнечный удар. В 1925 году он напишет рассказ с таким названием. В истории женитьбы Бунина было еще нечто романтическое, литературное, даже мистическое. Вера Муромцева-Бунина нашла в бумагах мужа запись: «Какой-то Одиссей, какая-то Итака… Почему, зачем вошло это в мою жизнь с детства <…>  И нужно же было случиться так, что моя жена была гречанка, род которой был с Итаки» (X, 418).

Венчание состоялось 23 сентября 1898 года в Одессе. По словам Муромцевой-Буниной, в церкви на Греческом базаре. Невеста приехала в карете. Жених пришел пешком. После венчания случилось невероятное: Бунин разговорился с отцом Анны, и они вдвоем ушли домой, оставив новобрачную в церкви. Но скандал на свадебном обеде затмил это неприятное происшествие. Бунин неожиданно выскочил из-за стола, закрылся на ключ в одной из комнат и не выходил до утра. Анна плакала. Гости провели ночь в комнате, приготовленной для новобрачных. Причина странного поведения Бунина выяснилась позднее. Оказалось, что Фёдоровы^[8] сообщили Анне, будто Иван Алексеевич женился из-за денег, а она передала это мужу. Зачем Фёдоровы испортили молодоженам праздник, непонятно. Скандал на свадьбе — сюжет известного юмористического рассказа Чехова «Брак по расчету». Вспомнился ли он Бунину? Если да, то ему было не до смеха. А сюжет, получив новые подробности, вернулся в литературу. Фёдоров использовал его в своем романе «Природа». Но был ли расчет? Еще в июле 1898 года Николай Цакни предложил Бунину сотрудничество, и тому идея понравилась. 19 июля 1998 года Бунин писал брату Юлию: «Газета должна быть прежде всего в наших руках» (XI, 251). О приданом тоже сообщал: «Я знаю, что за ней дадут, во всяком случае, не меньше 15-20 тысяч» (XI, 252). И все-таки подозревать Бунина в корысти не приходится. Предложение было сделано по причине сильного чувства, душевного порыва. А материальные выгоды стали лишь подарком.

Молодожены помирились и отправились в свадебное путешествие в Крым. В Балаклаве у Цакни было имение с виноградниками. Там их принимали греческие родственники. К столу подавали кефаль по-гречески с белым вином и варенье из лепестков роз. Потом молодожены посетили Севастополь, Ялту, Гурзуф. В Одессу возвращались на пароходе «Пушкин» в каюте первого класса. Поездку оплатил отец Анны. Это и короткое пребывание в имении Цакни Краснополье под Одессой, кажется, все, чем воспользовался Бунин, женившись на девушке из богатой семьи. В октябре того же года Бунин и Анна отправились в Петербург, потом — в Москву по литературным делам писателя. Побывали на спектаклях «Царь Фёдор Иоаннович» и «Чайка» этой осенью открывшегося Художественного театра. Иван Алексеевич познакомил Анну со своими друзьями. В Одессу вернулись к Рождеству.

Не прошло и года, как что-то изменилось в отношениях Бунина с женой. Сначала его насторожили сухие и холодные письма Анны в Огнёвку, где писатель гостил у брата Евгения. Когда же он вернулся в Одессу, Анна призналась, что не любит его, а без чувства нельзя оставаться вместе, что она ошиблась, поторопилась с замужеством. Бунин опять оказался в роли покинутого мужчины. Но в сущности банальную историю он переживает как непоправимую катастрофу. В двадцать восемь лет Бунин остался таким же ранимым и беззащитным, как в юности. И снова поток писем Юлию. «Я лежу почти на смертном одре и об одном молю Бога — о смерти» (XI, 265). «Давеча я лежал часа три в степи и рыдал, и кричал, ибо большей муки, большего отчаяния, оскорблений и внезапно потерянной любви, надежды, всего, может быть, не переживал не один человек» (XI, 267). Все начиналось легким романом с прекрасной гречанкой, а закончилось по силе страдания и отчаяния настоящей греческой трагедией.

Во всем, что случилось, Иван Алексеевич винил Анну. Еще недавно писал о ней Юлию: «девушка изумительно чистая и простая», «спокойная и добрая» (XI, 252). Все забыто. Бунин старше жены на десять лет, но никакого снисхождения к ее молодости, неопытности. Теперь для нее он находит только жестокие, злые, оскорбительные слова. «Она глуповата и неразвита, как щенок», «передо мной во многих отношениях — порядочная свинья», «ничего не чувствует — это осиновый кол какой-то» (XI, 274 — 276).  «О, подлая сволочь!» «Какая изумительная стерва» (XI, 280). Отец и мачеха приняли сторону Анны. Им от Бунина тоже досталось: «Что за мерзавцы» (XI, 281).

Бунин считал, что Анна находилась под влиянием мачехи, утверждал, что Элеонора Павловна сначала влюбилась в него, но, не встретив взаимности, возненавидела и мстила, настраивая против него Анну. Элеонора Павловна принадлежала к богатой греческой семье Ираклиди. В молодости брала уроки пения у знаменитой Полины Виардо. Оперной карьере предпочла семейную жизнь, но любовь к пению осталась. В Одессе Элеонора Павловна ставила любительские оперные спектакли.

Осенью 1899 года в квартире Цакни начались репетиции оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя». Бунин жаловался брату Юлию: «Дом у нас с утра до вечера гудит от музыки и пошлейших разговоров г<оспод> любителей, студентов и всякой сволочи» (XI, 274). «Я совершенно в сумасшедшем доме» (XI, 279). После репетиций музыканты обычно уходили в оперный театр, оставив «адский беспорядок, словно в борделе после погрома» (XI, 280).  В такой обстановке Иван Алексеевич не мог работать. Но, главное, он винил Элеонору Павловну, что та втянула в эти музыкальные безобразия Анну, у которой, по его мнению, не было ни оперного голоса, ни актерского таланта. Конечно, увлечение Анны оперой не причина разлада в семье, а только сильный раздражитель.

Вера Николаевна Муромцева-Бунина слышала эту историю от мужа. Позднее, когда писала книгу «Жизнь Бунина», прочитала его письма и во всем оправдала Ивана Алексеевича. Виновной считала Анну, которая была неспособна понять сложную натуру писателя. И все-таки надо признать, что Иван Алексеевич вел себя в этой истории некрасиво, неблагородно, особенно, когда из-за маленького Коли развернулась настоящая война. Ребенок родился после того, как Бунин окончательно покинул дом Цакни.

В сентябре 1900 года Бунин по литературным делам отправился в Петербург. Остановился у писателя Фёдорова, приехавшего туда раньше. 5 сентября 1900-го Бунин писал Юлию: «…по обыкновению, прочитал чужое письмо — письмо Лидии Карловны к Федорову» (XI, 292). Лидия Карловна называла попытки Бунина забрать ребенка «бессмысленным эгоизмом». Просила мужа повлиять на Ивана Алексеевича. «Что мне делать с этими мерзавцами?» — заключает Бунин письмо к брату (XI, 292). По обыкновению прочитал чужое письмо… Значит, не первый раз?

Споры из-за ребенка — их Бунин вел с отцом Анны — оканчивались взаимными оскорблениями. В этих словесных поединках Иван Алексеевич обычно одерживал победу, о чем с торжеством писал брату Юлию и другу Николаю Телешову. «Чтоб я был великодушен с ней, которая <…> бегала с офицерами по балаганам. Словом, дал маленькое представление и ушел» (XII, 23). «Хожу через день к мальчику своему Коле, иначе хотел устроить скандал, маленький даже устроил» (XII, 24). Бунин бывал мстителен: «съеду в гостиницу и отравлю существование этой стерве» (XI, 280). Он даже грозил жене полицией.

Ни Иван Алексеевич, ни Анна не хотели брать вину на себя, что необходимо для развода. Дело затянулось. Только в 1922 году Бунин смог узаконить свой брак с Верой Николаевной Муромцевой. Бедный Коля умер в пятилетнем возрасте от тяжелой инфекции.

Пройдет совсем немного времени, и безденежье, которое так угнетало и унижало Бунина, останется в прошлом. В 1903 году он получит Пушкинскую премию, а всего у него будет три золотых Пушкинских медали^[9]. Он заслуженно займет место в первом ряду писателей России. Его изберут в почетные академики. Издатели будут считать за честь печатать его книги, журналисты — брать интервью. «Вчера на пароходе Добровольного флота „Владимирˮ выехал из Одессы в Порт-Саид почетный академик И. А. Бунин» («Одесские новости», 16 декабря 1910 года). «Недавно проездом остановился на один день в Москве академик И. А. Бунин» («Московская газета», 23 июля 1912 года).

Все, что пережил Бунин в молодости, не забудется, а, преображенное фантазией писателя, растворится в его рассказах о любви. Гёте, написав «Вертера», кажется, излечился от юношеской любви и потерял интерес к этому сюжету. Бунин будет снова и снова возвращаться к истории отвергнутого мужчины.

Есть в русской поэзии два стихотворения, которые как будто перекликаются. Намеренного диалога быть не могло: авторы не любили друг друга, а творчески находились в разных мирах. Сближает два стихотворения тема: покинутая женщина и покинутый мужчина.

Вчера еще в глаза глядел,

А нынче — все косится в сторону!

               Марина Цветаева

Вчера ты была у меня,

Но тебе уж тоскливо со мной.

                     Иван Бунин

И в том и в другом случае замкнутость на себе. Нет даже попытки понять другую правду.

Детоубийцей на суду

Стою — немилая, несмелая.

Я и в аду тебе скажу:

«Мой милый, что тебе я сделала?»

                    Марина Цветаева

Мне крикнуть хотелось вослед:

«Воротись, я сроднился с тобой!»

Но для женщины прошлого нет:

Разлюбила — и стал ей чужой.

                     Иван Бунин

Сюжет «покинутой женщины» довольно часто встречается в русской и мировой литературе. Бунина больше привлекает история покинутого мужчины. Она из его личного опыта: «Совсем, совсем чужой, выброшенный» (XI, 267), «меня бросили нагло» (XII, 23).

Бунин писал о сюжетах своих рассказов: «Мелькнет в воображении какое-нибудь лицо, какой-нибудь пейзаж… мелькнет и пропадет, а иногда вдруг задерживается… смутно требует развития, волнует…» (VI, 391).

Разрыв с Варварой Пащенко продолжает волновать Бунина. Первый отклик на эти события — рассказ «Без роду-племени» (1897). Его герой, Сергей Ветвицкий, уехал из северного уездного города, где остались его родители, разорившиеся помещики. Но и в южном городе, похожем на Полтаву, он не обрел дома, чувствует себя чужим. Служит в земской управе, пишет корреспонденции в газету. Есть и другие детали, напоминающие жизнь молодого Бунина. Сергей знакомится с девушкой Зиной, дочерью врача. У Зины есть жених, похожий на Арсения Бибикова, «молодой человек, здоровый и жизнерадостный». Лейтмотив рассказа — «Зина вчера повенчалась…» Это известие не дает герою покоя ни днем, ни ночью. «Если бы вошла она в эту минуту! Я обезумел бы от счастья, целовал бы ее ноги» (I, 395). Но Сергей в своем чувстве к Зине сомневался, жениться на ней не хотел. Поэтому его отчаяние не совсем органично. Скорее всего, автор передал герою свои чувства.

В 1912 году, через шестнадцать лет после расставания с Варей, Бунин пишет рассказ «Последнее свидание» с заметной автобиографической основой. После тайного бегства Вари он писал: «Я был так молод, доверчив… сердце мое раскрылось в первый раз в жизни» (XI, 174). На эти признания Бунина очень похожа исповедь Андрея Стрешнева, героя рассказа «Последнее свидание». «Пятнадцать, шестнадцать лет тому назад я приезжал сюда каждый день и готов был ночевать у твоего порога. Я тогда был еще мальчишка, восторженный и нежный дуралей» (III, 215). У человека, любовь которого предали, отвергли, возникает тайная мечта: «он пожалеет» или «она пожалеет». Была такая мечта и у Бунина. 27 февраля 1895 года он писал Варе: «...не забывайте — будет наказание!» (XI, 174). Прошли годы, и Бунин в рассказе «Последнее свидание» воссоздал желаемую развязку истории. Вера со слезами признается, что из нее ничего не вышло. Она одинока и несчастна: «...теперь я жалкая институтская таперша» (III, 215). Жалела ли Варвара Пащенко о своем выборе? Только ей одной было известно. Она не осталась одинокой, как Вера из бунинского рассказа. У нее были семья, любящий муж, дочь.

В 1911 году Бунин совершил длительное морское путешествие: Средиземное море, Красное море, Индийский океан. Испытал новые, не знакомые человеку на суше ощущения. «Все огромно: и океан, и небо, и все пространство между ними» (IV, 26). Свой морской дневник писатель через несколько лет опубликует под названием «Воды многие». В 1910-е Бунин увлекся искусством и философией Востока. В рассказе «Сны Чанга» (1916) морские впечатления и восточная философия соединяются с давними мыслями писателя о несправедливом неравенстве в любви. В письмах к Варе Пащенко Бунин часто упрекал ее, что она не так сильно его любит, как он. Не понимал, как можно не ответить на всепоглощающую любовь. Эти чувства писатель передал капитану, герою «Снов Чанга». Они так много значат для героя и автора, что даже выделены в тексте курсивом. «Когда кого любишь, никакими силами никто не заставит тебя верить, что может не любить тебя тот, кого ты любишь» (IV, 56). И опять женщина определяет жизнь мужчины. Сначала дает счастье, а потом изменяет и разрушает его жизнь.

История создания одного из самых поэтичных рассказов Бунина «Легкое дыхание» вполне прозаическая, да еще и с итальянским следом. Редакция газеты «Русское слово» попросила писателя дать что-нибудь для пасхального номера. Отказаться он не мог: «Русское слово» платило ему по два рубля за строку. Стал думать, и вспомнилось ему кладбище на Капри, могильный крест с медальоном, а в нем портрет девушки с «необыкновенно живыми, радостными глазами» (IV, 470). Писатель легко перенес действие в Россию, придумал гимназистку Олю Мещерскую. Придумал так естественно, что будущий писатель Константин Паустовский поверил в подлинность истории безоговорочно. В апреле 1916 года Паустовский оказался в Ельце. Он целый день бродил по городу, был и на местном кладбище. Вечером на вокзале купил газету «Русское слово» с рассказом «Легкое дыхание». Мир вокруг перестал существовать. Только окончив чтение, Паустовский вернулся к действительности, понял, что сидит в Ельце на вокзале. Он был уверен, что сегодня на кладбище проходил мимо могилы Оли Мещерской.

В этом рассказе Бунина опять женщина определяет поступки и жизнь мужчин. Юная и хрупкая гимназистка несет разрушение и гибель. Сначала из-за изменчивости настроений Оли гимназист Шеншин покушался на самоубийство. Потом она обманула казачьего офицера, смеялась над ним, сделав шаг навстречу своей гибели.

На первый взгляд повесть «Митина любовь» событиями и характерами героев не похожа на историю любви Бунина и Вари Пащенко. Действие из Ельца и Орла перенесено в Москву, которую писатель уже хорошо знал. Катя тщеславнее и легкомысленнее Вари. Студент Митя беззащитнее и ранимее юноши Бунина. Он скорее похож на гимназиста. Бунина в юности угнетали бездомность, безденежье, необходимость заниматься рутинной работой, его браку с Варей препятствовали ее родители. У Мити нет этих непреодолимых преград. Автор освободил своего героя от житейских невзгод и оставил ему только любовь, безграничную и всепоглощающую. Вера Николаевна Бунина считала, что нигде, как в этой повести, Иван Алексеевич не приоткрыл так свою душу, а переживания Мити — это переживания самого писателя: его любовь, ревность, отчаяние.

Есть в повести предыстория юношеской любви. «Еще в младенчестве дивно и таинственно шевельнулось в нем нечто невыразимое на человеческом языке. <…> Как во сне было и все, что было потом, — в детстве, отрочестве, в гимназические годы. …Острые радости и горести внезапной влюбленности… какие-то томления в теле, в сердце же смутные предчувствия, ожидания чего-то…» (IV, 396, 397). Наверное, поэтому на французском языке повесть назвали «Посвящение в Любовь». Но в русских изданиях сохранили прежний заголовок. Очевидно, писатель хотел подчеркнуть, что это личное, неповторимое, только его героем пережитое чувство.

Рассказ «В ночном море» написан в 1923 году, но выглядит как послесловие к повести «Митина любовь», напечатанной годом позже. Два человека встречаются на палубе парохода. Они не виделись двадцать три года. В молодости их связывала любовь к одной женщине и сложные, мучительные отношения, такие же, как сложились у Бунина с Варей и Арсением Бибиковым. Женщина умерла. Двое стареющих мужчин вспоминают прошлое. Одни на палубе парохода и, кажется, одни во всем мире. Ночное небо сливается с морем. Ветер уносит слова. Нельзя лучше придумать время и место для исповеди. Оказалось, что все в прошлом. Они спокойны до равнодушия к прежним страстям. Так в рассказе. А в жизни? Арсений Бибиков умер в 1927 году в Москве. В архиве Бунина осталась запись: «Так исчез из мира, в котором я еще живу, человек, отнявший у меня В» (X, 381).

События четвертой и пятой частей книги «Жизнь Арсеньева» известны по письмам Бунина 1890 — 1895 годов: встреча героев в редакции газеты, любительский спектакль, поездка в Крым. История знакомая и совершенно новая. Они соотносятся, как дневниковые заметки и написанная рукой мастера повесть о любви.

В книге «Темные аллеи» нет явных автобиографических мотивов. О рассказе «Муза» Бунин писал: «Сплошь выдумано — кроме того, что я когда-то часто и подолгу жил в Москве на Арбате в номерах „Столица”» (VI, 391).  О «Кавказе»: «У меня много лет тому назад была тайная связь с одной молодой женщиной, женой офицера, чрезвычайно ревнивого…» (XIII, 177). Писатель ехал с ней из Москвы в Киев. Но он проводил женщину только до половины пути. Ни в Геленджике, ни в Гаграх, ни в Сочи никогда не был. Все остальное в рассказе из писательского воображения. Но выдумывалось тогда удивительно легко. «Пароход „Саратовˮ» был написан за один вечер. При этом рассказы «Кавказ», «Муза», «Чистый понедельник», «Пароход „Саратов”» объединяет знакомая тема — «власть женщины и покинутый мужчина». К ним надо добавить рассказ «Апрель», который входил в книгу «Темные аллеи», выпущенную в 1943 году. Он исключен из более поздних изданий. А также рассказ  «В Париже». Его героя, Николая Платоновича, бросила жена, хотя здесь это не основной сюжет, а только предыстория.

Власть женщины, по словам одного из героев Бунина, «нечто поистине неизъяснимое, божественное, и дьявольское» (VI, 109). В женщине, похожей на змею, и правда есть что-то инфернальное («Пароход „Саратов”»). Но Муза Граф, за которой безропотно следуют двое мужчин, исполняют все ее капризы, обыкновенная женщина («Муза»). А случается, что мужчина впадает в непреодолимую зависимость от «развратной и ничтожной девчонки» («Апрель»).

В рассказах «Чистый понедельник», «Кавказ», «Апрель» у героев нет имен. Одна фраза: «Соня, подайте Павлу Сергеевичу шинель» как-то теряется в тексте («Пароход „Саратов”»). Везде действуют только «он» и «она», «мужчина» и «женщина». Писатель подчеркивает универсальность историй, повторяемость, почти закон.

Женщина в рассказах Бунина всегда тайна, и поступки ее непостижимы. Не разгадал тайны ни капитан, ни сам автор. Не помогли ни древняя китайская философия, ни «Притчи Соломоновы» («Сны Чанга»). Герой «Чистого понедельника» даже не пытается разгадывать, только послушно следует желаниям и решениям женщины. А она со своей нездешней красотой, не то индийской, не то персидской, как будто из другого мира. Из другого времени. Она любит читать летописи, улавливает и в Москве, и во Флоренции какие-то древние звуки. И в конце концов уходит в монастырь как в другой мир.

Бунин часто повторял стихи Тютчева.

…И кто в избытке ощущений,

Когда кипит и стынет кровь,

Не ведал ваших искушений —

Самоубийство и Любовь!

В повестях и рассказах Бунина самоубийство, убийство и любовь часто оказываются рядом. Из-за потерянной любви оборвалась жизнь Мити, Гали Ганской, офицера («Кавказ»), неизвестного молодого человека («Часовня»). Покушался на самоубийство гимназист Шеншин («Легкое дыхание»). Корнет Елагин застрелил актрису Марию Сосновскую («Дело корнета Елагина»), казачий офицер застрелил гимназистку («Легкое дыхание»), капитан стрелял в свою жену («Сны Чанга»), офицер застрелил любовницу («Пароход „Саратов”»), писатель застрелил переводчицу («Генрих»), староста Лавр задушил жену («Дубки»). Так много смертей! Кажется, слишком много. Чем привлекали писателя эти гибельные развязки сюжетов? С годами Бунин все острее ощущал изначальную обреченность человека на смерть, не мог с этим смириться. «Все думаю о краткости и ужасах жизни. …Увядание, болезни, потом старость, смерть… До чего несчастны люди!» (IX, 403). К тому же писатель стал свидетелем массовой гибели людей. Он пережил три революции, Гражданскую войну и две мировые. «Как не позавидовать нашему праотцу Ною! Всего один потоп выпал на долю ему» (IX, 40). А может, Бунин согласился с Достоевским, что зло таится в самой природе человека? Бунин этого писателя не любил. Но вот Вера Николаевна Муромцева-Бунина как-то заметила, что Достоевский «объяснил ей многое и в самом И. А.»^[10]. Может быть, Бунин неожиданно открывал в себе что-то очень схожее с мучительной раздвоенностью героев Достоевского, боялся этих чувств, не хотел признавать, но подобное случалось. «Я расшибу ее когда-нибудь. А между тем иной раз сильно люблю», — писал Иван Алексеевич брату Юлию про свои отношения с Анной Цакни (XI, 278). Тем более его герои. «Хочется в одно и то же время и задушить, с самой лютой ненавистью, и осыпать самыми унизительными знаками истинно собачьей покорности и преданности», — признается герой рассказа «В ночном море» (IV, 312). Как это похоже на героев Достоевского. Но выражены подобные чувства в прозе Бунина, конечно, иначе, очень сдержанно, через внешнее движение, жест.  «Я хотел убить ее, но она сухо и спокойно сказала: „Помоги мне расстегнуть сзади платьеˮ, — и я покорно подошел и стал дрожащими руками расстегивать эти крючки и кнопки» (IV, 60).

 Бунин — признанный стилист. Выбор слова всегда точный. Кажется, единственно возможный. Так же тщательно писатель подбирал имена и фамилии своим героям. Их списки, распределенные по национальностям, сословиям, местности обычно лежали на его рабочем столе. Среди женских имен в повестях и рассказах Бунина есть Ольги, Веры, Натальи, Татьяны, Марии, Софьи. Но нет имени Варвара, очень распространенного тогда. Родная тетя писателя, Варвара Николаевна, сестра его отца, послужила прототипом одной из героинь повести «Суходол», но получила там имя «тетя Тоня». Кажется, только один раз в прозе Бунина упомянута «милая, чувствительная тетя Варя» («Подснежник»). Возможно, писатель просто не мог назвать этим именем какую-то выдуманную женщину. Оно принадлежало только ей, единственной — Варваре Пащенко.

Глава 3. Постаревший Вертер

В мае 1945 года Бунины покинули виллу «Жаннет» в Грассе и вернулись в Париж, в свою квартиру на улице Жак Оффенбах. Бунин называл ее «Яшкинская улица». Климат Прованса благотворно влиял на здоровье писателя, но уехать в Париж все-таки пришлось. Закончился срок аренды виллы.  А главное, не было ни денег, ни возможности их заработать в Грассе. В Париже Бунин рассчитывал заключать договоры с издателями, устраивать литературные вечера. Сбор от таких вечеров составлял существенную часть бюджета семьи. Читал Бунин превосходно. Он умел улавливать настроение публики. Признавался, что не знает заранее, что будет читать, поймет это в зале. У Бунина был сильный голос, отличная дикция. На сцене он чувствовал себя свободно. Ни скованности, ни волнения. Недаром Станиславский приглашал его в труппу Художественного театра и даже обещал роль Гамлета. 19 июля 1945 года с успехом прошел литературный вечер, на котором Бунин впервые прочитал рассказ «Чистый понедельник». Жизнь в Париже понемногу налаживалась, но впереди писателя ждали душевные волнения и даже потрясения.

Летом 1946 года семидесятишестилетний Бунин познакомился с сорокалетней писательницей, известной в литературных кругах Парижа под псевдонимом Банин^[11]. Она родилась в семье бакинского нефтепромышленника. Получила прекрасное домашнее образование. Занималась музыкой, много читала, свободно говорила по-русски и по-французски. Знала также английский и немецкий. В пятнадцать лет ее выдали замуж. Она подчинилась решению семьи, но это было последнее проявление покорности. Вопреки традиционному восточному воспитанию главной чертой ее характера была независимость.

В девятнадцать лет она сама определила свою судьбу. Развелась с нелюбимым мужем и уехала во Францию. Банин говорила, что считает себя француженкой не только по паспорту, но по образу жизни, по самоощущению. Всем видам транспорта она предпочитала велосипед, и в этом тоже проявлялась ее независимость. Банин никогда не жалела о потерянном материальном благополучии. Никогда не жаловалась. Бралась за любую работу: продавщица, манекенщица, секретарша, переводчица, журналистка. В сороковые, помимо переводов на французский с английского, немецкого и русского, начала писать прозу. Роман «Кавказские дни» (1945) принес ей известность. Она познакомилась с Жаном-Полем Сартром, Полем Элюаром, Эльзой Триоле, Надеждой Тэффи. С Надеждой Александровной Тэффи Банин подружилась и очень ценила ее писательское мастерство, острый взгляд на людей, злой и веселый юмор. Тэффи познакомила Банин с Буниным. Они встретились в тесной от книг и фотографий комнате, которую Тэффи снимала в квартире русских эмигрантов на улице Буассиер. Банин сразу узнала писателя, хотя раньше видела только его фотографию двадцатипятилетней давности. Та же царственная величавость, лицо римского патриция. Окончательно сложился у Банин образ писателя на литературном вечере. Зал Дебюсси был полон. Пришлось поставить несколько стульев на эстраде. «Прямой, как свеча, внушительный, как король, он величественно появился в зале и был встречен грохотом аплодисментов. <…> Монарх, отвечающий с балкона на приветствия подданных, не мог бы кивать толпе с более царственным величием, чем Бунин»^[12]. Но за этим спокойным величием скрывались ранимость, взрывной темперамент, свежесть чувств, в чем Банин скоро убедится.

Банин была удивлена, с какой энергией Бунин начал ее завоевывать. За три дня отправил два письма, сам привез и оставил у консьержки недавно вышедший сборник своих рассказов «Речной трактир». События развивались так стремительно, что иногда она получала письма каждый день. В них Бунин обращается к ней «мой молодой собрат по перу», «милый и немилостивый друг», «свет очей моих». Но чаще обыгрывает ее восточное происхождение: «прекрасная магометанка», «черная роза небесных садов Аллаха», «ласковая газель», «злая газель».

Сохранились фотографии Банин разных лет. В юности она была удивительно хороша. Спустя лет десять-пятнадцать в роли манекенщицы выглядела очень эффектно. Но и в сорок лет Банин еще сохранила красоту, хотя признавалась, что приходится подкрашивать волосы. Банин объясняла внимание к ней Бунина необходимостью для творческого человека получать свежие впечатления. Как писать о любви, не испытывая чувства влюбленности? Какую-то роль сыграло ее восточное происхождение. Кавказ всегда был экзотикой для русских писателей. И, конечно, было еще что-то необъяснимое. Бунин говорил, что Банин его околдовала. А ей льстило внимание нобелевского лауреата.

Бунин настойчиво убеждал Банин не превращаться в иностранку и писать на родном языке, то есть по-русски. Доходило до комического, когда он говорил, что русские производят ее псевдоним от слова «баня» и логичнее ей иметь фамилию «Банина». Напрасны были возражения, что она не русская, что русский язык для нее неродной. В свою очередь Банин обвиняла Бунина в русском шовинизме, в равнодушии к Франции, где он прожил уже четверть века. Действительно, в прозе Бунина немного французских сюжетов. Его писательская душа отзывалась почти исключительно на русское. Даже рассказ «В Париже» о русских людях. В нем непривычно много французского языка: названия улиц, кафе, французские фразы. Но это лишь подчеркивает, что русские в чужом неуютном городе. И погода соответствующая: «в сырой парижский вечер», «шел дождь», «мглистое небо над Парижем мутно краснело». А в жизни было не так. В солнечный день августа Бунин приглашает Банин в летнее кафе на площади Мюэтт любоваться каштанами. А чуть позднее в такой же ясный день августа сидит с писателем Константином Симоновым в дорогом ресторане «Лаперуз» на берегу Сены.

Была и другая причина для споров и ссор. Бунин знал себе цену, получил заслуженное признание еще в России, а позднее в Европе. Но при этом продолжал болезненно относиться к недооценке своего творчества. Как-то Нина Берберова сказала, что Пруст — величайший писатель двадцатого столетия. Бунин задохнулся от негодования: «А я?»^[13] Бунин упрекал Банин, что она недостаточно его ценит. Свои письма он обычно завершал подписью: «Ваш Ив. Бунин», иногда «Ваш обожатель», «Ваш покорный слуга», «Навеки плененный Вами». Но, бывало, и напоминал о своем месте в литературе: «Почетный Академик Российской Императорской Академии Наук».

Конечно, Банин ценила мастерство Бунина, но истории его героев писательницу не увлекали. Понимала, что Ивану Алексеевичу была бы приятна лесть, но восхищаться против воли, льстить не хотела и не умела, даже осуждала эгоцентризм писателя и называла его «Нарцис Алексеевич». Бунин огорчался, что его недостаточно ценят, и жаловался Тэффи. Надежда Александровна просила Банин быть с Иваном Алексеевичем поласковей. Но особенно удивляло Банин, что и Вера Николаевна Бунина просила о том же. В этом было почти материнское отношение к любимому ребенку, избалованному ребенку. Бунин в какой-то степени оставался избалованным ребенком, каким был в детстве. Любимый сын матери, да и всей семьи. Когда в 1889 году пришел срок платить проценты в Орловский банк, родители доверили это важное дело младшему сыну. Ивану шел девятнадцатый год. На эти деньги он купил сапоги, тонкого сукна поддевку, дворянскую фуражку, бурку и седло. Там же, в Орле, в этом наряде сфотографировался. Брат Евгений сразу понял, на что пошли деньги, хотел устроить скандал, но родители его не поддержали. Людмила Александровна заступилась за Ивана, даже похвалила, что приоделся. Алексей Николаевич только рукой махнул (X, 344 — 345).

Как-то на Пасху Бунин и Куприн зашли в гости к своей доброй знакомой Варваре Константиновне Харкевич, начальнице Ялтинской женской гимназии. Хозяйки не было дома. Писатели сели за праздничный стол и с удовольствием разговелись, а потом прямо на скатерти написали стихи.

Была тут ветчина, индейка, сыр, сардинки —

И вдруг ото всего ни крошки, ни соринки:

Все думали, что это крокодил,

А это Бунин в гости приходил.

(VIII, 220)

Варвара Константиновна писателей обожала и даже закрепила необычный автограф вышивкой. Время было вполне благополучное. В сороковые годы, когда шла война, Бунины голодали. Иногда получали посылки из Америки. Иван Алексеевич всегда выбирал самое вкусное. Однажды поклонник писателя подарил Буниным курицу. Вера Николаевна ее зажарила и ненадолго отлучилась. Вернувшись, нашла только косточки. Все это Вера Николаевна воспринимала как должное, все прощала. Нину Берберову такая детская непосредственность возмущала. 8 августа 1945 года в день своего рождения она с трудом достала полфунта колбасы и приготовила двенадцать бутербродов по числу гостей. Пока заваривала чай, Бунин зашел в комнату и все двенадцать кружочков колбасы съел^[14].

И в семьдесят шесть лет Бунин, как ребенок, хотел, чтобы все его желания сбывались. Даже требовал. У него было фантастическое, нечеловеческое обоняние. Мог с закрытыми глазами по запаху отличить красную розу от белой. Как-то на даче под Одессой уловил запах резеды. Ему не поверили. Заключил пари на 500 рублей и нашел единственное растение среди множества роз и олеандров. Однажды, войдя в комнату Банин, Бунин «понюхал воздух, шевеля ноздрями как пес» и заявил, что пахнет мужчиной. Банин и не думала оправдываться, даже удивилась его недовольству. И получила ответ: «Если узнаю, что у вас есть любовник — изувечу!» (XIV, 333.) С ним случались иногда вспышки гнева, ярости. Это подтверждает и Берберова: «Убью! Задушу! Молчать!»^[15] Впрочем, вспышки гнева были очень короткие. Когда Бунин стучал тростью по полу, Банин боялась, что он ее ударит. Но Иван Алексеевич быстро успокаивался и целовал ей руку.

Однажды Бунину приснился сон, будто Банин вышла замуж. Он проснулся в такой тоске, что выпил четыре рюмки коньяку и выкурил три папиросы. Банин эта впечатлительность и пылкость чувств трогали и вызывали восхищение.

Летом 1946 года, после постановления советского правительства^[16], русские эмигранты решали вопрос, брать ли советский паспорт. В августе 1946 года один из самых известных военных корреспондентов, писатель Константин Симонов прибыл в Париж с важным заданием склонить Бунина к возвращению на родину.

Банин о возвращении в Советский Союз, который она покинула двадцать два года назад, не думала. Но ей хотелось побывать там туристкой, журналисткой. Она готова была стать секретаршей Бунина, если он согласится на поездку в Москву. Это были, конечно, неопределенные мечты. А вот познакомиться с гостями из Советского Союза — вполне реально. Бунин согласился исполнить ее желание с условием: она должна его поцеловать.

Симонов встречался с Буниным пять или шесть раз. Банин присутствовала на двух встречах. Первая состоялась в зале Дебюсси. Симонов читал свои стихи, отвечал на вопросы. Бунин сидел в первом ряду. Слева Валентина Серова — Банин называет ее «госпожа Симонова» — справа Банин. Серова ей понравилась. Она оценила «взглядом старой парижанки строгую элегантность черного платья и шею Нефертити» (XIV, 320). Серова была деликатна и доброжелательна. Актриса. Может быть, играла роль светской дамы. Пусть даже так. Банин не могло не льстить, что Иван Алексеевич уделяет ей столько внимания, когда рядом молодая советская кинозвезда.

Вторую встречу устроили у Буниных дома. Квартира запомнилась Симонову запущенной: обветшалые обои, потемневший паркет. Посуда на столе из разных сервизов: русский кузнецовский фарфор и французский лиможский. Угощение роскошное: колбаса, севрюга, осетрина, икра, сельдь «залом», пирожки, кулебяка, масло, черный хлеб, калачи. Все это по записке Симонова доставили самолетом из московского «Елисеевского» коммерческого магазина. На обеде Серова опять сидела слева от Бунина. Банин — справа. Симонов соперничества двух дам за внимание нобелевского лауреата, кажется, и не заметил. В скупых заметках о встречах с Буниным Симонов не упоминает ни Банин, ни Серову, ни Веру Николаевну Бунину. Ему интересны Георгий Адамович, Надежда Тэффи и, конечно, Бунин. Впрочем, Симонов уже с первой встречи понял, что Бунин на родину не вернется. А Банин запомнилось, как остроумны, блистательны были на этой встрече Бунин и Тэффи. Иван Алексеевич, казалось, помолодел на двадцать лет.

Пришло время возвращать долг. Бунин «резко схватил мое лицо жесткими руками и, держа его, как в тисках, впился в мои губы своими, что я начала задыхаться. Никогда бы я не могла подумать, что у него еще столько силы» (XIV, 337). Она назвала его «вампиром» и выгнала из дома. Казалось, навсегда. Очень скоро получила письмо. «Что может быть ужаснее: когда хочешь поцеловать любимую женщину, а она в тугой узелок сжимает губы! Кровная обида, смыть которую можно только кровью. Ваш Ив. Бунин» (XIV, 345). Конечно, это только слова, но за ними истинная страсть и неподдельные страдания. Бунин позднее признавался, что не все письма отсылал, рвал их, но все-таки не выдержал. «Соскучился я по Вам до отчаяния, до мысли о самоубийстве» и подписал «Ваш несчастный поклонник» (XIV, 349). Мысли о самоубийстве, как в юности. Вертер в нем не умер. Никакой жизненный опыт не спасал.

Встречи продолжались, и снова споры, ссоры, недолгое перемирие. По словам самой Банин, «настоящие американские горы, шотландский душ, затишье и бури, желчь, вдруг обращавшаяся в мед» (XIV, 306). Иногда Банин жалела о своей резкости, непримиримости. Вспоминала легкость движений Бунина, его «мальчишеские письма», остроту и отточенность суждений о литературе. Тогда спешила выразить искреннее признание: «Дорогой Иван Алексеевич… Вы стоите всех Гёте на свете. Ваша душа восхитительно молода, и я в восторге от вас!» (XIV, 311).

Но всему приходит конец, особенно при такой разнице в возрасте, привычках, литературных предпочтениях. Последние встречи были тягостны и неприятны. Речь шла о письмах Бунина к Банин. Он всегда боялся, что его письма будут напечатаны. Обращался к своим адресатам с просьбой вернуть письма или уничтожить. В мае 1942 года написал дополнение к своему литературному завещанию. «Все мои письма (ко всем, кому я писал во всю мою жизнь) не печатать, не издавать» (X, 195). В 1951 году свое завещание подтвердил. Банин категорически отказалась возвращать письма, но обещала не публиковать их при жизни Ивана Алексеевича и Веры Николаевны. Слово сдержала. После 1946 года она прожила еще почти полвека в маленькой квартирке на улице Лористон. Писала романы и мемуары: «Парижские дни», «Встречи с Эрнстом Юнгером», «Портрет Эрнста Юнгера», «Чужая Франция», «Последний поединок Ивана Бунина».

Письма Бунина Банин передала дипломату, представителю Азербайджанской ССР в ЮНЕСКО Рамизу Абуталыбову, а он в 1988 году — в Советский фонд культуры.

В творчестве писателя его поздняя любовь никаких следов не оставила. В конце сороковых — начале пятидесятых годов Бунин часто, тяжело и подолгу болел. С 1948 года его лечил Владимир Михайлович Зёрнов. На последний вызов доктор опоздал. Бунин умер. Лицо писателя по его предсмертной просьбе было закрыто. Вера Николаевна приподняла платок. Шею Бунина она повязала шарфом и пояснила: «Ему было бы приятно, этот шарфик ему подарила…» (XIV, 583). Она назвала женское имя, но доктор в своих воспоминаниях имени не повторил. Поставил многоточие. Кто же была эта женщина? Бунины долгие годы не имели своего дома. В Москве останавливались в квартире родителей Веры Николаевны. Гостили у родных Бунина в Елецком уезде. В Одессе жили у художника Буковецкого. А еще были гостиницы, купе поездов, каюты пароходов. Несколько лет прожили в Грассе. Сначала арендовали виллу «Бельведер», позднее — «Жаннет». Наконец, квартира в Париже на улице Жак Оффенбах. Что-то сохранить при кочевой жизни непросто. Конечно, были дорогие сердцу предметы. Когда восемнадцатилетний Иван покидал родительский дом, мать благословила его иконой «Трапеза Трех Странников у Авраама» в серебряной ризе. Где бы ни останавливался Бунин, икона всегда была над его постелью. Но шарфик? Чей подарок он хранил всю жизнь? Это не могла быть Анна Цакни: женитьбу на ней Бунин считал ошибкой. Не могла быть и Галина Кузнецова. Слишком оскорбительно для его самолюбия их расставание, непостижимо. Изменить даже не с мужчиной, с женщиной! Были у Бунина и другие увлечения. Долгий счастливый брак с Верой Николаевной Муромцевой. И все-таки… «Недавно я видел ее во сне — единственный раз за всю свою жизнь без нее. <…> Я видел ее смутно, но с такой силой любви, радости, с такой телесной и душевной близостью, которой не испытывал ни к кому никогда» (V, 249). Это сказано о Лике, созданной воображением писателя. Но если говорить о жизни: только к Варе Пащенко он испытал любовь такой силы, как «ни к кому никогда».