На что Маяковский тратил деньги?

О якобы баснословных гонорарах Владимира Маяковского, заработанных на «лесенке», много говорили его современники и потомки. Однако всерьез, документально и научно, доходы и расходы поэта не изучались. Между тем именно расходы позволяют увидеть не только быт поэта, но и саму финансовую модель его существования в 1920-е годы, повлиявшую на его творчество, жизнь и трагический финал.

Владимир Маяковский умел много зарабатывать. И умел много тратить. Большие доходы, особенно в эпоху НЭПа, сопровождались у поэта столь же значительными обязательными тратами: на налоги, работу, семью, включая угощение гостей, а также не всегда запланированными расходами — на подарки, заграничные поездки, азартные игры. Деловая хватка Маяковского и умение добиваться высокого гонорара сочетались у него с личной щедростью и привычкой жить с размахом.

Об этом свидетельствуют документы и мемуары. Очень точно отношение к деньгам Маяковского сформулировал Вячеслав Полонский, главный редактор журнала «Новый мир» (1926 — 1931) и «Печать и революция» (1921 — 1929), хорошо знавший литературную среду и самого поэта: «Проживал он много, играл в карты, не отказывая себе ни в чем. Зарабатывал много. И всегда как-то нуждался. Много стоили ему Брики»^[1].

При всей субъективности этого свидетельства Полонский точно уловил финансовый парадокс Маяковского: деньги приходили — и никогда не задерживались. Сам поэт говорил об этом прямо. Отвечая во время выступлений и лекций на очередные вопросы о своих гонорарах:

Если свести вместе архивные документы, письма и воспоминания, финансовая жизнь Маяковского начинает проступать довольно отчетливо. Видно, что деньги у него уходили по многим направлениям: на расходы, связанные с работой, налоги, обеспечение матери и сестер, содержание Лили Брик, быт, оплату и ремонт квартир, поездки, долги, повседневные жесты щедрости и др. Особенно любопытны расписки, адресованные в редакцию газеты «Известия». Они свидетельствуют о еженедельном погашении своего рода беспроцентного «кредита», который редакция предоставляла поэту под будущие, еще не созданные стихотворения и публикации. Так, «Известия» выступали не только издателем и работодателем, но и своего рода «кредитором» поэта.

Еда, вино и гостеприимство как образ жизни

После 1906 года, когда внезапно от заражения крови умер отец Маяковского и семья перебралась в Москву, жизнь резко изменилась. Матери одной пришлось кормить и учить троих детей, сдавая комнаты бедным студентам. Денег постоянно не хватало, и вплоть до начала НЭПа в 1922 году Маяковский, за редким и непродолжительным исключением, питался плохо и скудно. Будучи почти на голову выше окружающих, Маяковский, ростом 189 см, всегда отличался отменным аппетитом. К еде он относился серьезно и говорил:

О первых годах жизни поэта в Москве вспоминал Николай Асеев:

В 1915 году, выиграв 65 рублей, Маяковский отправился отдыхать в Куоккалу, в Финляндию, где находились дачи русских писателей и художников. Там, по его собственному выражению, он «установил семь обедающих знакомств»^[5] и раз в неделю у каждого питался — в том числе у Корнея Чуковского, который записал: «Маяковский в те годы очень сильно нуждался. <…> Обедал он едва ли ежедневно»^[6].

Еда для Маяковского была не просто необходимостью, а почти подарком — удовольствием, к которому он относился с особым чувством. Об этом говорит его письмо сестре Ольге 31 августа 1918 года: «Остановлюсь я скорее всего у Вас, думаю, Вы не запротестуете. Если захотите меня привести в умиление, — сделайте в мою честь вареники с вишнями. Расходы возмещу первым же заработком. Пока у меня все в будущем. Целую крепко мамочку, Людочку и тебя»^[7].

Годы революции и Гражданской войны только усилили это состояние. Как и большинство современников, Маяковский не доедал. Лиля Брик вспоминала о лете 1919 года в Пушкино:

Ситуация изменилась лишь после того, как Маяковский начал работать в Российском телеграфном агентстве, создавая плакаты «Окна РОСТА» (октябрь 1919 — февраль 1922). Заработки считались по тем временам вполне приличными, однако практически полностью уходили на самое необходимое — еду. Работая рядом с Сухаревским рынком, он мог позволить себе купить продукты, в том числе более разнообразные и дефицитные, но не более того.

 С началом НЭПа ситуация изменилась. Маяковский наконец-то стал хорошо зарабатывать, ездить за границу. Теперь он сам прекрасно питался и щедро угощал друзей и знакомых, превращая обычные встречи в застолья. В этом проявлялась «восточная» хлебосольность, к которой он привык с детства в Кутаиси: для него она была естественной. Мать поэта вспоминала:

В квартирах Маяковского и Бриков постоянно собиралось множество людей. Здесь впервые читались новые стихи Маяковского, обсуждались литературные новинки, проходили заседания редколлегии журнала «ЛЕФ» и дружеские встречи — играли в карты и маджонг, отмечали Новый год и другие праздники за изысканно накрытым столом. К концу 1920-х годов квартира в Гендриковом переулке стала одним из центров культурной и богемной жизни Москвы.

Среди постоянных гостей бывали С. М. Эйзенштейн, В. Э. Мейерхольд, А. В. Луначарский, А. М. Родченко, Б. Л. Пастернак, В. Б. Шкловский, В. П. Катаев, Л. А. Кассиль, Н. Н. Асеев, М. Е. Кольцов и многие другие. О характере этих встреч вспоминала Лиля Брик:

С 1919 по 1929 год Маяковский снимал на лето дачу в подмосковном Пушкино. Здесь, как и в московской квартире, постоянно бывали гости. Лиля Брик в 1927 году писала ему: «На даче все в порядке. Тифлисцы <Василий Катанян и его жена Галина> уехали. Живут у нас Лева <Гринкруг> и Сема <Кирсанов>; все время бывают Родченки; ездит народ»^[11].

Об атмосфере гостеприимства в доме Маяковского вспоминала одна из его возлюбленных, Наталья Брюханенко:

Не менее показателен эпизод с визитом в Москву японского театра «Кабуки» летом 1928 года. Труппа, проделавшая путь через весь СССР, выступала в Большом театре с аншлагами. Руководитель театра Садандзи встречался с Эйзенштейном, Станиславским, бывал на частных приемах. Один из таких неофициальных обедов состоялся у Маяковского в Гендриковом переулке. Е. П. Терновская, сопровождавшая японских артистов, писала:

Маяковский принимал гостей с размахом. В 1927 году у него побывали Теодор Драйзер, мексиканский художник Диего Ривера и другие. Как вспоминала О. В. Третьякова, Драйзер: «за обедом восторгался икрой и сожалел, что не может взять с собой икры в Америку. Тогда Маяковский предложил ему приделать к осетру ручку — наподобие чемодана — и так везти его, а он будет метать икру по мере надобности»^[14].

Эти примеры свидетельствуют, что Маяковский фактически брал на себя роль хозяина неофициальных приемов. Его щедрость распространялась не только на известных гостей, но и на случайных собеседников, читателей, организаторов вечеров во время гастролей.

Павел Лавут, сопровождавший поэта в поездках, вспоминал один из эпизодов:

И другой эпизод из лекционно-«гастрольной» жизни Маяковского по городам СССР:

Эти эпизоды показывают, что речь идет не о случайных покупках и «фуршетах», а о привычке угощать гостей. Характерно и то, что угощение было обращено не столько к собственному удовольствию, а чтобы порадовать других. Поэт всегда был готов к приходу гостей. О том же вспоминала последняя возлюбленная поэта Вероника Полонская: «Пил он виноградные вина, любил шампанское. <…> На Лубянке всегда были запасы вина, конфет, фруктов…»^[17]

За границей Маяковский не только сам питался в ресторанах, но и угощал других. Лиля Брик вспоминала их берлинскую жизнь в 1922 году:

В последующих заграничных поездках его внимание к еде не ослабевало.  В записной книжке № 28 за 1924 год есть список французских слов. Сам Маяковский иностранными языками не владел, и такой словарь на 19 страницах, по всей видимости, записанный рукой Л. Ю. Брик, был для него необходимым инструментом. В этом словаре-разговорнике заметное место занимают именно названия продуктов и блюд — то, что нужно для заказа в ресторане: «ветчина», «хлеб», «овощи», «рыба», «птица», «дичь», «шпинат», «капуста», «зеленые бобы», «вишня», «молоко», а также названия блюд: «жаркое», «подливка», «ножка», «пирог», «десерт». Рядом — самые необходимые глаголы: «заказывать», «я голоден», «я хочу пить», «сварить», «попробовать».

Эта сосредоточенность на еде — отнюдь не случайная деталь. Она напрямую связана с его образом жизни: ежедневными обедами и ужинами для семьи, друзей и гостей, угощениями во время гастролей, подарками иностранным знакомым. Именно здесь особенно ясно виден сам Маяковский — человек широкого, открытого и щедрого склада характера.

Расходы на прием гостей не отражены в его финансовых документах, но многочисленные свидетельства современников показывают, что и в московской квартире, и на даче в Пушкино они жили широко и щедро принимали гостей. Если попытаться представить масштаб этих трат, они, по-видимому, составляли заметную часть бюджета поэта — возможно, не менее пятой части его доходов.

В отличие от официальных «расходов на представительство», которые Маяковский указывал в заявлении в Фининспекцию (о них пойдет речь ниже), в налоговых расчетах расходы на «дипломатический» прием иностранных гостей не числятся. Между тем «застолья» играли важную роль: создавали вокруг Маяковского пространство постоянного общения, усиливали его личное воздействие и выстраивали круг близких друзей, единомышленников и сторонников.

Быт и семья: расходы повседневной жизни

Значительную часть расходов Маяковского составляли не только работа и поездки с лекциями, но и повседневная жизнь — оплата квартир, ремонт, домашнее хозяйство, помощь близким. Эти траты были постоянными и нередко весьма значительными. Как свидетельствует Лиля Брик:

Квартиру в Гендриковом переулке Маяковский получил в конце 1925 года, но переехали туда только весной 1926-го. Небольшая по площади четырехкомнатная квартира находилась в старом двухэтажном доме XIX века, где ранее жила семья купца Петра Толкова, а позднее — нэпманы. Квартира требовала капитального ремонта и полного обустройства. Все это Маяковский сделал за свой счет.

Он представил в жилтоварищество смету на 3069 руб. 93 коп. — по тем временам очень значительную сумму, если учесть, что ежемесячная зарплата рабочего тогда была в среднем 70 рублей.

23 апреля 1926 года Моссовет специальным письмом в ответ на заявление Маяковского закрепил за ним эту квартиру (и поэт тут же прописал в нее Лилю и Осипа Бриков):

Об устройстве будущей жизни Лиля Брик писала Маяковскому еще задолго до окончательного переезда:

Значительных расходов потребовали не только капитальный ремонт, но и дальнейшее обустройство квартиры. Поскольку комнаты были сравнительно небольшими — самая просторная, столовая-гостиная, имела площадь около 15 квадратных метров, пришлось сделать небольшую перепланировку, которая затронула кухню и переднюю: разобрали печь, устроили совмещенный санузел, установили ванну и колонку, топившуюся дровами.

 Из-за небольших размеров комнат стандартная мебель сюда не подходила. Стол и стулья для гостиной и многие предметы интерьера изготавливались на заказ в мастерских «Мосдрева» из недорогих пород дерева. Обстановка квартиры: мебель, полки, письменные столы и другие предметы, — создавалась постепенно и требовала постоянных затрат.

Спустя год в письме от 17 августа 1927 года Лиля Брик писала Маяковскому в Ялту:

К постоянным расходам относилось также содержание дома и уровня жизни. У Маяковского работали две домработницы. Вещи стирались и приводились в порядок, одежду гладили, делать стрелки на брюках относили к ближайшему портному, в доме ежедневно готовили. При этом он продолжал содержать и прежнее жилье — свою «комнатенку-лодочку» на Лубянском проезде, где находился рабочий кабинет^[24]. Таким образом, поэт фактически платил за два дома одновременно.

Немалую часть доходов он регулярно направлял и на помощь семье. В 1927 году Маяковский внес первый взнос за кооперативную квартиру для матери и сестер. Квартиру предоставляла «Трехгорная мануфактура» (Студенецкий переулок, дом 6, квартира 20).

Все это вместе — жилье, ремонт, хозяйство, дача, помощь близким — составляло значительную финансовую нагрузку. Даже при высоких заработках большая часть средств уходила на повседневные нужды.

Расходы Маяковского на содержание Лили Брик

Особое место в расходах Маяковского занимали траты, связанные с Лилей Брик. Это была постоянная статья расходов: переводы денег, покупки за границей, крупные подарки. Переписка показывает, насколько регулярными были эти расходы. Лиля Брик постоянно просит выслать деньги — из Берлина, Лондона, Вены, Парижа, Италии. В телеграммах и письмах в начале 1920-х годов это звучит рефреном: «жду денег».

Так, в письме из Берлина 15 августа 1922 года она пишет:

Схожие мотивы звучат и в следующем письме из Лондона в конце августа 1922 года:

В более поздней переписке подобные просьбы о денежных переводах также встречаются регулярно. В телеграмме 1925 года Лиля Брик обращается к Маяковскому с настойчивой просьбой срочно перевести деньги:

Через несколько дней, 4 ноября 1925 года она снова возвращается к денежному вопросу:

Переписка убедительно свидетельствует о регулярности денежных переводов. 12 февраля 1926 года Москва-Краснодар: «Телеграфируй чаще. Все благополучно. Жду денег. Целую. Твоя Лиля»^[29].

4 февраля 1927 г. из Вены в Москву: «Получила десять фунтов двести пять долларов. Жду остального. Соскучилась. Целую. Ваша Лиля»^[30].

О денежных переводах напоминает и Осип Брик. 26 января 1927 года, из Москвы в Самару, он коротко сообщает поэту: «Леф печатается. Федерация торгуется. Киса просит денег. Скучно. Приезжай скорее. Целую. Ося»^[31].

И сам Маяковский постоянно уточняет, дошли ли отправленные суммы. Так, 26 ноября 1926 года он пишет Лиле Брик:

«Получила ли ты деньгов? Я их послал почтой, чтоб тебе принесли прямо в кровать»^[32].

Эта тема возникает в переписке снова и снова. Уже летом 1926 года, после сорванного выступления в Симферополе, он жалуется на неудачные заработки и одновременно беспокоится о деньгах, которые должны были дойти до Лили.

Переписка показывает, что денежные переводы были для Маяковского постоянной обязанностью. Находясь за границей, он получал от Лили Брик подробные списки покупок — нередко составленные заранее, еще в Москве. В них входили одежда, аксессуары, духи, косметика — все, что тогда считалось модным и дефицитным. Один из таких списков выглядел так:

Маяковский выступал не только как источник денег, но и как человек, лично вовлеченный в сам процесс покупок. Он внимательно выбирал вещи, следил за деталями, стремился купить «правильное» и не забыть никого.

Письма Лили Брик показывают, какое значение придавалось таким, казалось бы, частным вещам, как чулки, которые были редкостью:

В письме к Маяковскому (Париж, 2 ноября 1928 года) она подробно объясняет, какие чулки ей нужны — вплоть до степени блеска: «Скажи Эличке чтобы купила мне побольше таких чулок как я дала тебе на образец и пары три абсолютно блестящих, в том смысле чтобы здорово блестели и тоже не слишком светлых. Купи еще штуки 3 др. р<разных> р<размеров?>»^[37].

Лиля Брик обладала хорошим вкусом. Она умела производить впечатление и в Москве, и за границей, появляясь в нарядах от известного еще с дореволюционного времени модельера Надежды Ламановой, а также в одежде и тканях художников-конструктивистов — Любови Поповой и Варвары Степановой. Некоторые наряды она придумывала сама, сочетая детали и добиваясь нужного эффекта.

Кутюрье Ив Сен-Лоран говорил, что знал только трех элегантных женщин: Марлен Дитрих, Катрин Денев и Лилю Брик. Модельер познакомился с Лилей Брик в 1975 году в аэропорту Шереметьево, выделив ее из серой массы пассажиров — на ней была зеленая норковая шуба от Dior. Музе Маяковского тогда было 84 года. Он дарил ей подарки и свои наряды, один из первых флаконов своих новых духов «Opium». Ив Сен-Лоран ценил ее остроумие и умение откровенно говорить обо всем.

Лиля Брик всегда придавала большое значение красивым вещам. В дневнике 15 декабря 1929 года она записала: «Думают, что форма не играет роли. А я говорю, что новое платье может подогреть чувство»^[38].

Маяковский тщательно выбирал подарки из списка Лили Брик. Немецкий литератор и издатель Виланд Герцфельд вспоминал:

Эта внимательность к покупкам не была случайной. Она требовала подготовки. Косвенным свидетельством служит записная книжка Маяковского^[40] (№ 28, декабрь 1924 года), о которой уже говорилось выше. Среди записей можно выделить несколько смысловых групп.

Во-первых, слова, связанные с одеждой и внешним видом: «одежда», «сюртук», «плащ». Отдельно выделяются аксессуары: «трость».

Во-вторых, обозначения тканей, фактур и визуальных характеристик: «материя», «кружево», «тонкий», «яркий», «темный», «светлый».

Наконец, значительный пласт составляет лексика, связанная с покупкой и торговлей: «покупать», «платить», «продавать», «занимать деньги», «торговаться», «завышать цену», «уступать в цене», «покупатель», «убыток», а также выражения, связанные с назначением цены и расчетом.

«Автомобильчик» для Лили Брик

Идея приобретения автомобиля возникает у Лили Брик в 1927 году, после начала ее романа с кинорежиссером Львом Кулешовым. Во время поездки в США Кулешов купил на деньги от издания своей книги спортивный «Форд» и катал на нем Лилю Брик по Москве. Именно тогда она начинает просить Маяковского подарить ей собственную машину и собирается учиться вождению.

В одном из писем она подробно перечисляет, каким должен быть автомобиль:

Едва приехав в Париж, Маяковский получает новое письмо — теперь уже с уточнением технических деталей:

Маяковскому предстояло найти значительную сумму на покупку и выбрать автомобиль, что было непросто. Лиля Брик продолжает напоминать об автомобиле. 28 октября она пишет письмо:

«Щеник! У-УУ-УУУ-УУУУ!...!..!.. Волосит! Ууууууу-у-у!!! Неужели не будет автомобильчика! А я так замечательно научилась ездить!!! Пожалуйста!^[43]»

В 1928 году Маяковский, находясь в Париже и переживая период сильного увлечения Татьяной Яковлевой, все же решается купить автомобиль для Лили Брик. Он рассчитывает оплатить его за счет продажи прав на новые, еще не изданные произведения берлинскому издательству «Malik Verlag», ранее выпустившему поэму «150 000 000». Издательство проявляло интерес, но предпочитало дождаться завершения новой пьесы — поэтому денег в Берлине Маяковский не получил.

Одновременно он надеялся на договор с французским режиссером Рене Клером, который мог бы принести значительный гонорар. Однако и этот проект не сложился. Тем не менее 11 ноября 1928 года Маяковский телеграфирует Лиле Брик в Москву:

 «Покупаю рено. Красавец серой масти 6 сил 4 цилиндра кондуит интерьер»^[44]. Через несколько дней он сообщил, что «денежков с помощью добрых душ на свете я наскребу и назаработаю»^[45].

Маяковский даже нарисовал будущую машину, сообщая, что задержится в Париже, «чтоб самому принять машинку с завода, упаковать и послать, а то заканителится на месяцы». А пока он «раздраконивает пьесу и сценарий это первый бензин, который пытается сожрать реношка»^[46].

В итоге поэт приобрел одну из самых дешевых моделей — Renault 6CL 4 cyl type NN. Привезенный из Парижа автомобиль «Рено» был куплен Маяковским за 20 000 франков, что по тогдашнему курсу составляло около 1600 рублей^[47].

Машина была отправлена в Москву и доставлена в январе 1929 года.  В конце 1920-х годов личные автомобили оставались редкостью. До этого времени личный автомобиль «Форд» среди советских писателей имел лишь Демьян Бедный^[48]. Служебные машины имелись далеко не у всех высокопоставленных чиновников.

Женщины-водители были диковиной. Лиля Брик стала чуть ли не второй женщиной в СССР, управлявшей собственным автомобилем. Первой была жена французского посла. Кстати, вторая жена М. А. Булгакова, Л. Е. Белозерская, тоже закончила в это же время водительские курсы и получила права, но автомобиля у нее не было.

Маяковский, по-видимому, понимал, как будет воспринята подобная покупка, и заранее ответил на возможные упреки в стихотворении «Ответ на будущие сплетни» (1928):

Не избежать мне

                           сплетни дрянной.

Ну что ж,

                простите, пожалуйста,

что я

         из Парижа

                           привез Рено,

а не духи

               и не галстук^[49].

Таким образом, расходы, связанные с Лилей Брик, включали не только регулярную материальную поддержку, но и крупные, показательные покупки, требовавшие значительных средств.

«Один букет — это мелочь!» Расходы, связанные с романтическими отношениями поэта: подарки, цветы, поездки

Личная жизнь Маяковского после 1925 года не ограничивалась отношениями с Лилей Брик. У него появляются новые возлюбленные: Элли Джонс, Наталья Брюханенко, Татьяна Яковлева, а в последние месяцы жизни — Вероника Полонская. Эти отношения также сопровождались регулярными расходами.

Своеобразным «фирменным знаком» ухаживания поэта были цветы. Он дарил их щедро, с размахом, превращая обычный жест в событие. Так, ожидая Лилю Брик в Берлине после возвращения из Америки, он заранее подготовил номер в «Курфюрстенотеле», украсив его цветами:

При этом в поездке в США он сам находился в крайне стесненном положении. Возвращаясь из Америки, Маяковский плыл в самой дешевой каюте в трюме парохода «Рошамбо», фактически без средств: еще до поездки в США он был ограблен в Париже и лишился значительной суммы. Тем не менее, выступая в США, занимая деньги и выигрывая в карты, он сумел отправить Лиле Брик перевод, сопоставимый с утраченной очень крупной суммой (25 000 франков или 2 400 рублей) — на ее поездку на итальянский курорт Сальсомаджоре близ Пармы.

Элли Джонс

Американская возлюбленная Маяковского русского происхождения, Элли Джонс (Елизавета Зиберт), родившая ему в 1926 году дочь, вспоминала: «Он был самым бедным мужчиной из всех, кого я знала»^[51]. И все же перед отъездом Маяковский купил ей теплую одежду: шерстяной костюм и «самое дешевое твидовое пальто, какое мы смогли найти», а также оплатил комнату на месяц (около 50 долларов). При этом на себе поэт экономил. После его отъезда Элли Джонс вспоминала: «Я хотела броситься на кровать и рыдать… но не могла. Моя кровать была устлана цветами — незабудками. У него совсем не было денег! Но он был такой… Где он взял незабудки в конце октября в Нью-Йорке? Должно быть он заказал их задолго до этого»^[52].

Этот эпизод наглядно иллюстрирует характерную для Маяковского модель поведения: демонстративную щедрость, не соразмеренную с его реальными финансовыми возможностями, особенно за границей.

Наталья Брюханенко

В отношениях с сотрудницей Госиздата Натальей Брюханенко эта линия проявляется особенно наглядно. Во время поездки в Ялту в 1927 году, в день ее именин, Маяковский устроил для нее настоящий спектакль: утром она обнаружила в номере огромный букет роз, уместившийся только в ведре.

Но этим Маяковский не ограничился. Гуляя по набережной, он заходил в магазины и скупал духи-одеколоны. Когда покупки стало невозможно нести, Брюханенко попыталась его остановить — но Маяковский направился к цветочному киоску и продолжил покупать цветы. На ее замечание он ответил:

«Один букет — это мелочь! Мне хочется, чтобы вы вспоминали, как вам подарили не один букет, а один киоск роз и весь одеколон города Ялты!»^[53]

28 ноября 1927 года, находясь в отъезде, он направил ей на день рождения поздравительную телеграмму и денежный перевод на 500 рублей — сумму, сопоставимую примерно с третью стоимости автомобиля «Рено».

Татьяна Яковлева

О масштабе подобных жестов говорит и воспоминание Татьяны Яковлевой, записанное Василием Катаняном в 1979 году: «Маяковский уехал в Москву на несколько месяцев, и все это время я получала по воскресеньям цветы — он оставил деньги в оранжерее и пометил записки. Он знал, что я не люблю срезанные цветы, и это были корзины или кусты хризантем»^[54].

Эти эпизоды позволяют увидеть устойчивую черту его поведения: деньги становились формой выражения чувства. Маяковский стремился увеличить жест — дарил не один букет, а множество, покупал не одну вещь, а целую серию, создавая вокруг женщины атмосферу праздника и исключительности. Он мог купить не один лотерейный билет, а все, какие были в киоске.

Даже в периоды финансовых трудностей, занимая деньги, он продолжал посылать цветы, делать подарки, поддерживать близких. Расходы, связанные с любовными отношениями, занимали заметное место в его жизни и были частью того же стиля — широкого, щедрого, не соразмеренного текущим возможностям, где личное поведение, его художественная манера и образ лирического героя сходились в одну линию.

Одежда: стиль и расчет

Расходы на одежду занимали в жизни Маяковского особое место. При всей заметности его внешнего образа вещи не были для него главными. Скорее это была область, где он проявлял сдержанность и разумную экономию.

Маяковский покупал одежду из хороших, прочных материалов и носил ее подолгу. Известно, что у него было всего несколько рубашек — около пяти, из них три сшиты во французском ателье. Срок их службы продлевался за счет сменных воротничков и манжет — самых быстро изнашивающихся деталей.

Так же он относился и к костюмам: их было немного, их заказывали у портных или привозили из-за границы. Обновлял он гардероб не так часто, как мог бы себе позволить. Показательно, что во время поездки в США он купил себе самую дешевую зимнюю куртку.

Характерен и эпизод со свитером с ромбами, приобретенным женой Давида Бурлюка в 1925 году в Нью-Йорке на блошином рынке и подаренным Маяковскому. Поэт настолько привязался к этой вещи, что носил ее 5 лет и заносил до потертостей на локтях. В этом свитере он запечатлен на фотографии, сделанной в феврале 1930 года на своей выставке «20 лет работы».

Значительная часть аксессуаров, галстуков и головных уборов, поступала в виде подарков от Лили Брик.

О рациональности использования одежды и обуви свидетельствуют воспоминания Льва Никулина о привезенных Маяковским из Франции ботинках:

В этой оценке слышится главное: для Маяковского важна была не демонстративная дороговизна, а качество, стиль и долговечность. В расходах на одежду проявляется особая логика: создавая узнаваемый образ, он не стремился постоянно обновлять гардероб. Здесь его поведение заметно отличается от той щедрости, с которой он тратил деньги на других людей, а не на свою одежду.

«Кредиты» газеты «Известия»

У Маяковского не было денежных сбережений. Более того, значительную часть текущих расходов он покрывал за счет ссуд — денег, полученных в счет будущих публикаций. Имя Маяковского для редакций газет и журналов служило гарантией: стихотворение на нужную им тему будет написано и сдано в срок.

По сути, Маяковский постоянно жил в системе своеобразного «беспроцентного кредитования»: источником денег для него выступали не банки, а редакции газет и издательства. Одним из главных таких «кредиторов» была газета «Известия» ^[56], где поэт начал работать корреспондентом в 1921 году, после публикации стихотворения «Прозаседавшиеся», высоко оцененного В. И. Лениным.

В Государственном музее В. В. Маяковского сохранилось 26 расписок и бухгалтерских справок, связанных с «Известиями». По этим документам видно, что поэт получал вперед значительные денежные суммы, а затем его гонорары шли на погашение долга. Очевидно, таких расписок было больше, однако до нас дошла лишь часть документов.

 Так, в октябре 1924 года причитающийся Маяковскому гонорар в размере 170 рублей за поэму «Пролетарий, в зародыше задуши войну» был зачтен в счет ранее полученного аванса. В другой справке от 24 октября 1924 года отмечалось, что 196 рублей, начисленные поэту за отрывок из поэмы «Ленин», также направлены на погашение числящегося за ним подотчетного долга в размере 230 рублей.

Документально зафиксированы выплаты с мая 1926 по апрель 1927 года. «Известия» почти еженедельно забирали из его гонораров небольшие суммы от 6 до 30 рублей в счет погашения ранее выданных крупных сумм денег. Только по сохранившимся 22 документам за год таким образом было возвращено не менее 326 рублей 40 копеек, хотя реальная сумма, вероятно, была выше.

Даже после этих выплат задолженность полностью не исчезала. Так, 6 февраля 1929 года Маяковский внес в счет погашения долга еще 220 рублей. Сохранился и документ, свидетельствующий о том, что редакция иногда была вынуждена напоминать поэту о необходимости вернуть задолженность. В письме Юридического бюро издательства «Известий» от 3 июля 1929 года говорилось:

Эти документы позволяют увидеть характерную особенность его финансовой жизни. Значительная часть доходов Маяковского складывалась не из накоплений, а из выданных крупных сумм денег под будущие публикации. Еще не написанные тексты превращались в текущие деньги и обеспечивали его повседневные расходы. Одновременно такая система и постоянные еженедельные публикации сказывались на работе: у поэта оставалось меньше времени на продумывание и редактирование своих произведений в последние годы жизни. Запланированный роман так и не был написан, хотя договор с Госиздатом на его издание был заключен еще 5 декабря 1925 года.

Даже по сохранившимся распискам можно судить о масштабах этих авансов: только от «Известий» Маяковский получил сумму, близкую к 1000 рублей, а в действительности — вероятно, больше. При этом он сотрудничал и с другими изданиями — в частности с газетой «Комсомольская правда» с 1925 года, где регулярно публиковался, что позволяет предположить существование аналогичных авансовых выплат и в этой редакции. Кроме того, он активно публиковался в центральных и региональных газетах и журналах: от «Нового мира», «Огонька», «Красной Нивы» и до «Крокодила», что расширяло систему подобных финансовых отношений^[58].

Азартные игры и долги поэта

Одной из причин нестабильности его денежных дел современники считали увлечение азартными играми. Маяковский, как и Александр Пушкин, периодически проигрывался. Однако разница между проигрышами поэтов была в том, что у Александра Сергеевича было родовое имение и крепостные, которые он несколько раз за свою жизнь перезакладывал в банках^[59].

Репутация Маяковского как страстного игрока была известна и за океаном в США. Как указывает авторитетный шведский маяковед Бенгт Янгфельдт:

Маяковский действительно любил игру — покер, рулетку, бильярд, шашки, маджонг — и мог как выигрывать, так и терять значительные суммы. При этом за границей Маяковский нередко оказывался в стесненном положении, занимая деньги у знакомых.

Показателен эпизод его первой поездки в Париж в 1922 году. В кафе «La Rotonde», напротив Люксембургского сада, он увидел игорный автомат. Художник Михаил Ларионов вспоминал:

Во время поездки в Париж в 1925 году Маяковский взял с собой крупную по тем временам сумму.

В июне 1925 года он лишился большей части своих средств: по одной версии, его обокрали и поэт подал заявление в полицию, по другой — деньги были проиграны Маяковским. Тем не менее финансовое положение Маяковского вскоре улучшилось. Еще в Москве 25 марта 1925 года поэт при поддержке А. В. Луначарского, который заверил руководство Госиздата, что партия ценит Маяковского, заключил договор с главным издательством СССР на издание четырехтомного собрания сочинений. По условиям договора он должен был получать по 1 000 рублей ежемесячно^[63].

Таким образом, Маяковский на тот момент получил аванс в размере около 2000 рублей, что практически компенсировало потерянную сумму. Часть средств ему также одолжили знакомые, находившиеся тогда в Париже.

Тремя годами позже, в 1928 году, Маяковский вместе с Татьяной Яковлевой проводил время на Атлантическом побережье Франции — в Ле-Туке и Довиле, где находились казино. Возможность выиграть за игральным столом казалась ему вполне реальной, учитывая выигрыши в США. Однако он не учел, что во Франции публика была более подготовленной. По воспоминаниям Татьяны Яковлевой: «Он великолепно играл во все игры, но там были люди, которые играли лучше него»^[64].

Позднее, узнав о невозможности перевести деньги из СССР, он отправляется на юг Франции — в Ниццу, рассчитывая попытать удачу в казино Монте-Карло. Поездка заканчивается неудачей: Маяковский проигрывает последние франки и вынужден был занять деньги у художника Юрия Анненкова, с которым там случайно встретился на улице.

Азартная игра действительно была частью его финансовой жизни и одним из источников постоянных, хотя нередко и непредвиденных трат. Он играл не только в карты или рулетку: почти любой случай мог превратить в игру на выигрыш. Он спорил на количество шагов до ближайшего объекта, загадывал на номер трамвая, который появится первым. Для него важен был сам факт игры и выигрыша как подтверждение удачи и внутренней силы.

Поэт Николай Асеев, который всю жизнь играл с Маяковским и особенно в последние годы жизни, вспоминал:

Увлечение азартными играми, о котором часто говорили современники, можно рассматривать не только как бытовую привычку, но и как часть характера Маяковского. Подобная склонность была знакома и другим писателям: А. С. Пушкину, М. Ю. Лермонтову, Н. А. Некрасову, в молодые годы Ф. М. Достоевскому, Л. Н. Толстому. Игра давала возможность выйти из состояния постоянного напряжения, резко переключиться, испытать риск, сопровождавшийся всплеском гормона адреналина, и выйти из состояния контроля. Это было своеобразной разрядкой для перегруженного мышления. Подобная склонность не была исключительно русским явлением. Азартная игра присутствует и в биографиях многих зарубежных авторов, в частности лорда Байрона, Оноре де Бальзака, Эрнеста Хемингуэя и других.

Для Маяковского, по-видимому, важен был не столько сам процесс игры и снятие напряжения, сколько момент выигрыша — как подтверждение собственной силы, черты, проявившейся у него еще в юности. В этом смысле увлечение игрой можно рассматривать как особую форму психологической разрядки, возникающую там, где невозможен полноценный отдых и внутренняя мобилизация становится постоянным, изматывающим психику состоянием.

При этом азартные проигрыши не были единственной причиной его долгов. Произвести точные расчеты как потерь, так и выигрышей в азартные игры не представляется возможным. Они лишь дополняли общую модель его финансовой жизни — с неизбежными, почти ожидаемыми, но всегда значительными потерями.

Производственные и представительские расходы  как основа финансовой модели поэта

Особенно ясно структура трат Маяковского видна в документах, связанных с налоговым разбирательством 1926 года. В ответ на претензии финансовой инспекции он составил подробный перечень своих расходов — не бытовых, а профессиональных, тех, без которых, по его словам, невозможна была работа.

В заявлении он писал:

 Общая сумма расходов, указанных Маяковским в заявлении, составляет 6530 рублей. Маяковский утверждает, что его чистый доход равен 3405 рублям^[67].

Это и последующее (от 3 сентября 1926 г.) заявления Маяковского были рассмотрены районной налоговой комиссией 30 октября. Комиссия, — говорилось в ее решении, — «соглашаясь, что заработок плательщика связан с большими производительными расходами, полагает исчислять таковые в 30% от суммы 9935 руб., т. е. 2980 р., оставив к обложению 6955 р.^[68]

Этот документ позволяет увидеть поэтический труд как систему постоянных издержек и расходов. Поездки для Маяковского — это не туристические путешествия и отдых, а источник текстов; распространение книг по библиотекам и подписка на газеты и журналы — профессиональная необходимость. Рабочий кабинет, машинистка, телефон и даже одежда для выступлений — «представительство», элементы публичной работы поэта.

Значительная часть средств уходила и на редактирование собрания сочинений поэта, библиографию, софинансирование журнала «ЛЕФ», затем «Новый ЛЕФ».  В этом смысле Маяковский выступает не только как автор, но и как организатор собственных проектов и участник литературного объединения футуристов, а затем левого фронта искусств: ЛЕФ и РЕФ, вплоть до вступления в Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП) в 1930 году.

Налоги

Постановлением ЦИК и СНК СССР от 2 октября 1925 года было введено новое положение о взимании налогов, повлиявшее на финансовую жизнь Маяковского. По положению 1925 года доход определялся как разность между всеми поступлениями и расходами, с ними связанными. При доходах свыше 4000 рублей ставка могла доходить до 50%.

Предусматривались и льготы. Скидка в размере 25%^[69] предоставлялась тем, кто имел на иждивении более двух человек (Маяковский указывал мать и двух сестер), а также получал доходы от литературной деятельности. Он постоянно добивался учета своих профессиональных расходов — поездок, работы машинистки, содержания рабочего кабинета, — стремясь уменьшить налогооблагаемую базу.

Проблема налогов стала для него настолько острой, что он вынес ее в публичное пространство, опубликовав в журнале «Новый мир» в октябре 1926 года стихотворение «Разговор с фининспектором»^[70]. Стихотворение вызвало широкий отклик, и налоговые органы были вынуждены внимательнее относиться к его расчетам, в ряде случаев признавая часть расходов производственными.

Вместе с этим вокруг Маяковского закрепился миф о его больших доходах — прежде всего о высокой оплате за стихотворения, написанные «лесенкой». На практике же его гонорары часто оказывались значительно ниже ожидаемых. К этому вопросу мы еще вернемся в следующей статье — о том, как Маяковский превращал личный бренд в источник дохода в разных областях своей деятельности.

Как видно, значительную и во многом недооцененную часть расходов Маяковского составляли налоги: в разные годы до 18,5 % дохода^[71]. Он регулярно добивался их пересмотра, настаивая на учете своих реальных расходов и подчеркивая, что чрезмерная нагрузка мешает работе.

Важно учитывать особенность налогообложения во второй половине 1920-х годов. Налог не удерживался автоматически: писатель получал весь гонорар целиком и должен был сам рассчитывать и перечислять налоговые выплаты в финансовую инспекцию.

По сути, в отношении поэта действовала схема, близкая современной формуле налогообложения: доход минус расход. Именно поэтому Маяковский столь подробно перечислял производственные издержки — поездки, оплату машинисток, приобретение книг и журналов, содержание мастерской и другие расходы, — стремясь уменьшить налогооблагаемую базу.

Налоговая реформа 1925 года усилила контроль государства: порядок начисления и уплаты налогов был строго регламентирован, за просрочку предусматривались штрафы и даже принудительное взыскание задолженности. При этом налогоплательщики могли оспаривать решения финансовых органов — этой возможностью пользовались и представители творческой среды, в том числе Маяковский.

Предсмертное письмо как финансовый документ

Предсмертное письмо Маяковского можно читать не только как личный документ, но и как итог его финансовой жизни. На фоне обращений к близким особенно выделяются строки, связанные с деньгами и обязательствами.

Обращаясь к государству, Маяковский фиксирует круг лиц, за материальное благополучие которых он нес ответственность, и, понимая невозможность продолжать ее лично, фактически передает эту функцию государству:

Второй момент связан с распоряжением средствами в счет уплаты налога.  С облагаемой суммы дохода за 1929 год, составлявшей 15 300 рублей, Маяковский должен был уплатить 2847 рублей. При этом он не намеревался уклоняться от своих налоговых обязательств. На обороте второго листа предсмертного письма от 12 апреля 1930 года поэт сделал короткую приписку:

Наличие отложенных 2 000 рублей показывает, что около двух третей этой суммы были заранее подготовлены к погашению. Оставшаяся часть, по-видимому, должна была покрываться за счет будущих поступлений по договору с Госиздатом, предусматривавшему регулярные выплаты по 800 рублей ежемесячно с 1 января 1929 года. Учитывая, что не все тома были изданы при жизни поэта, можно говорить о сохранении ожидаемых финансовых поступлений.

Этот документ показывает, что даже в последние дни жизни поэт стремился упорядочить свои финансовые дела и обеспечить погашение налоговой задолженности.

Конфликт с Ермиловым, «Баня» и травля

Упоминание критика Владимира Ермилова в предсмертной записке Маяковского: «Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться»^[74] — выходит за пределы частного эпизода и позволяет увидеть более широкий контекст литературной борьбы конца 1920-х годов, тесно связанный с экономическими условиями существования всех писателей.

К этому времени театральные постановки становятся одним из самых доходных видов литературной деятельности: постановка пьесы приносила не только оговоренный договором гонорар, но и регулярные авторские отчисления за каждый спектакль. Если пьеса шла с аншлагами каждую неделю на протяжении нескольких лет, этот доход мог в десятки, а то и в сотни раз превышать гонорар за публикацию в журнале или отдельной книгой. Именно в этом контексте и возникает конфликт вокруг «Бани», написанной в 1929 году.

Начиная с 1927 года финансовые возможности писателей заметно сокращаются: закрываются частные издательства эпохи НЭПа, усиливается государственный контроль, растет число профессиональных авторов. Обостряется борьба за ресурсы — прежде всего за театры и печать. Критика все чаще выходит за пределы собственно художественной оценки, рассматривая произведение с политической точки зрения и превращаясь в инструмент идеологического давления, с помощью которого авторов-корифеев стремятся вытеснить со сцены, чтобы открыть дорогу другим — прежде всего пролетарским писателям.

В этих условиях обращение Маяковского, как и многих других писателей, к драматургии имело не только художественный, но в значительной степени и экономический смысл. Однажды написанная пьеса могла приносить длительный и регулярный доход. Поэтому каждый автор был заинтересован в том, чтобы его пьеса шла в театре, а конкуренция в этой сфере становилась все жестче.

С 1928 года у Маяковского обострились проблемы с голосом, вызванные постоянными выступлениями (иногда по три в день). Врачи рекомендовали прекратить выступления из-за сорванных связок, проблемы проявились еще за два года до смерти. Для «горлана» Маяковского, чья поэзия существовала прежде всего «для голоса», это означало резкое сужение профессиональных возможностей — почти как утрата голоса для оперного певца, то есть существовала угроза профессиональной непригодности.

Фрагмент пьесы «Баня» в доцензурном варианте был опубликован в журнале «Октябрь» в ноябре 1929 года, именно на него опирался Ермилов в своей критике, тогда как в сценической постановке текст уже был смягчен. Одновременно Маяковский прочитал фрагмент «Бани» по радио, благодаря чему пьеса получила широкое распространение еще до премьеры. Это обстоятельство позволило оппонентам заранее ознакомиться с текстом и сформировать свою критическую позицию.

Критик Владимир Ермилов в этот период занимал заметное положение в литературно-идеологической системе: в 1928 — 1930 годах он был ответственным редактором журнала «Молодая гвардия», входил в редколлегию журнала «На литературном посту», являлся одним из секретарей РАППа и публиковался в центральной прессе, в том числе в «Правде». Его выступления обладали институциональным весом и могли непосредственно влиять на литературную судьбу автора. Как указывает В. А. Катанян:

Свой ответ Ермилову Маяковский поместил на плакате в зале театра во время премьеры и последующих спектаклей:

Сразу

          не выпарить

                              бюрократов рой.

Не хватит

                ни бань

                             и ни мыла вам.

А еще

           бюрократам

                               помогает перо

критиков —

                    вроде Ермилова...^[76]

Руководство РАППа отреагировало на жалобу Ермилова и предложило Маяковскому снять этот лозунг, и поэт, и театр подчинились.

Реакция пролетарских критиков на «Баню» носила не спонтанный, а целенаправленный характер^[77]: в прессе и внутри литературных организаций развернулась серия последовательных нападок, в которых художественная критика тесно переплеталась с идеологическими обвинениями.

Характер этой кампании зафиксировал в воспоминаниях Валентин Катаев, присутствовавший на одном из ранних чтений пьесы в кругу друзей, где она была встречена с явным одобрением. Маяковскому говорили, что «среди нас наконец появился новый Мольер»:

Важно, что Ермилов был лишь одной из фигур этой кампании. Ситуация вокруг «Бани» отражает более широкую практику давления на авторов, не вписывавшихся в идеологические ожидания Российской ассоциации пролетарских писателей (РАППа): через публичную критику, институциональные ограничения и сужение возможностей постановки их произведений и соответственно на получение заработков выше среднего. Справедливости ради следует отметить, что РАППовцы последовательно критиковали не только писателей-попутчиков, жесткой критике подвергся и главный пролетарский поэт Демьян Бедный, о чем было сказано выше, и писатели других литературных групп.

Параллель с Михаилом Булгаковым:  травля, письмо правительству и различие финансовых моделей

Ситуация вокруг «Бани» и давление на Маяковского становятся особенно наглядными при сопоставлении с судьбой Булгакова. В этом смысле судьбы Маяковского и Булгакова можно рассматривать как схожие варианты существования автора в условиях системного давления и травли^[79] — ситуации, которую в терминах XXI века можно назвать «отменой» писателя.

Как и Маяковский, Булгаков в конце 1920-х годов сталкивался с последовательным вытеснением из литературного и театрального пространства: критика его произведений носила организованный характер, пьесы снимались с репертуара, публикации практически прекращались. Повесть «Собачье сердце» (1925) была запрещена Главлитом. После этого были напечатаны в 1925 — 1926 годах лишь рассказы из цикла «Записки юного врача» в журналах «Медицинский работник» и «Красная панорама».

С 1926 года основным источником дохода Булгакова был театр. Пьесы шли с аншлагами, однако уже к 1928 году положение резко ухудшается. При этом судьба произведений все в большей степени зависит не от их художественного уровня, а от того, каким образом они интерпретируются в идеологическом отношении. Критика его произведений приобретает организованный характер, а поставленные пьесы, начиная с 1928 года, постепенно снимаются с репертуара.

Михаил Булгаков сотрудничал с Театром им. Вахтангова, где в 1926 году была поставлена «Зойкина квартира», и параллельно с МХАТом, где с аншлагом шли «Дни Турбиных» (в первый сезон — 108 спектаклей). Постановку отметил Иосиф Сталин, который, по неофициальным данным, смотрел ее более двенадцати раз.

Показателен в этой связи ответ Сталина от 7 февраля 1929 года на письмо писателя-драматурга В. Н. Билль-Белоцерковского о допустимости постановок четырех булгаковских пьес и особенно «Дни Турбиных». Сталин отвергал само деление литературы на «правую» и «левую», он предлагает оперировать более широкими категориями — «советское» и «антисоветское», «революционное» и «антиреволюционное». При этом подчеркивается, что даже идеологически спорные произведения не следует запрещать напрямую: их необходимо вытеснять с театральной сцены созданием более сильных и убедительных советских пьес: «Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает, На безрыбье даже „Дни Турбиныхˮ — рыба»^[80].

При этом итоговая оценка спектакля оказывалась в целом благоприятной:

Таким образом, несмотря на идеологические оговорки, постановка фактически получала санкцию на существование. Однако уже в марте 1929 года Главрепертком распорядился снять все пьесы Булгакова с репертуара. В 1932 году, придя во МХАТ, Сталин поинтересовался, почему не идут «Дни Турбиных», и уже через неделю спектакль вернули на сцену. Этот эпизод наглядно показывает, что судьба произведения и финансовое положение автора в конце 1920-х — начале 1930-х годов зависели не столько от его художественной ценности, сколько от отношения к нему критики, Главреперткома и высшей власти.

Однако даже при такой поддержке театральная судьба пьес Михаила Булгакова оставалась неблагополучной: постановки снимались, критика в прессе нарастала. Кульминацией стало письмо Булгакова Правительству СССР от 28 марта 1930 года, написанное всего за две недели до гибели Маяковского. В нем Михаил Афанасьевич подводит итог многолетней кампании против себя: «…из 301 отзыва в прессе о моей работе — 3 благоприятных, остальные враждебно-ругательные»^[82].

Булгаков фиксирует систематическую травлю, запрет произведений, невозможность публикации и постановки. Он прямо говорит о несоответствии своего творчества идеологическим требованиям времени — об «упорном изображении русской интеллигенции как лучшего слоя» и «глубоком скептицизме» по отношению к революционному процессу.

Отказываясь приспосабливаться, он подчеркивает неизменность своей художественной природы: «Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет». И формулирует свое положение предельно жестко: «Ныне я уничтожен. Уничтожение это было встречено советской общественностью с полной радостью и названо „достижениемˮ». В связи с этим: «Я ПРОШУ  ПРАВИТЕЛЬСТВО СССР ПРИКАЗАТЬ МНЕ В СРОЧНОМ ПОРЯДКЕ  ПОКИНУТЬ ПРЕДЕЛЫ СССР» или обращаясь к гуманности советского правительства просит его дать «работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссера». И заканчивает свое длинное письмо словами: «если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со мной как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, в данный момент, — нищета, улица и гибель^[83]».

Показательно, что самоубийство Владимира Маяковского 14 апреля 1930 года, по-видимому, в определенной мере сказалось на развитии ситуации вокруг Михаила Булгакова. Уже на следующий день после похорон, а проститься с поэтом пришло около 100 000 человек, Булгакову позвонил Иосиф Сталин, после чего писатель был принят на работу в МХАТ в качестве второго режиссера.

При этом личные отношения Маяковского и Булгакова не были близкими: они принадлежали к разным художественным и мировоззренческим кругам. Однако знакомы они были, вместе играли в бильярд, и однажды Маяковский, после затянувшейся игры даже заночевал в квартире Булгакова. Их сопоставление значимо не только на уровне биографических пересечений, но и как пример двух крупных авторов, оказавшихся в сходной ситуации институционального давления и вытеснения.

Объединяет Маяковского и Булгакова так же и отсутствие устойчивой модели накопления. Значительные доходы обоих, как правило, быстро переходили в текущие расходы, однако характер этих расходов существенно различался.

Для Булгакова центральным становился «квартирный вопрос». Приехав в Москву в 1921 году, он формулирует свою цель как восстановление «нормы» — «квартиры, одежды, пищи и книг». В дневниках писатель фиксирует: «Пока у меня нет квартиры — я не человек, а лишь полчеловека»^[84]. Затем его третья жена Е. С. Булгакова дважды записала в своем дневнике, который вела по просьбе писателя: в 1934 году «Для М. А. квартира — магическое слово… Это какой-то пунтик у него»^[85], а также высказывание писателя в 1938 году: «Я не то что МХАТу, я дьяволу готов продаться за квартиру»^[86] и в связи с этим необходимостью писать письмо в Правительство.

Булгаков, как только у него появились деньги со спектаклей в 1926 году, последовательно формировал комфортную среду обитания: ходил в рестораны, прекрасно питался дома, имел домработницу, снимал квартиры, обустраивал жилое пространство, приобретая мебель (гарнитуры из карельской березы во втором браке, мебель из красного дерева — в третьем), выстраивая среду, соответствующую его представлению о достойной жизни.

Маяковский же не стремится к созданию роскошного бытового пространства, ограничиваясь маленькими по площади комнатами с простой мебелью — 11,1 м^[2] на Лубянском проезде и меньше 10 метров в Гендриковом переулке, которые получили название «каюты». Его средства уходили на поездки, творческие проекты, помощь близким и выполнение текущих обязательств, угощения и подарки.

Таким образом, различие их финансовых моделей очевидно, однако положение сходно: в конце 1920-х годов экономическое существование писателя все в большей степени определяется не столько художественным уровнем произведения, сколько его идеологической приемлемостью и наличием институциональной поддержки.

Выгорание Маяковского как следствие финансовой  и профессиональной модели

О внутреннем состоянии Маяковского в последние месяцы жизни позволяет судить письмо Зинаиды Райх, датированное 21 августа 1930 года. Райх — бывшая жена Сергея Есенина, в тот период супруга режиссера Всеволода Мейерхольда и ведущая актриса его театра, непосредственно участвовавшая в постановке «Бани», — была не только близко знакома с литературной средой, но и наблюдала Маяковского в процессе репетиций, что придает ее свидетельству особую достоверность:

Приведенный фрагмент письма фиксирует не только эмоциональное напряжение — «бешеное беспокойство» и неудовлетворенность, — но и состояние истощения, при котором поэт уже не способен «воевать и бороться», то есть поддерживать ту модель постоянной активности и сопротивления, которая прежде определяла его поведение.

К этому добавлялись и социальные факторы. Разрыв с ЛЕФом означал утрату прежнего круга единомышленников, однако и в РАППе Маяковский не стал «своим». В ситуации конфликта вокруг «Бани», где окружение поэта не поддержало его публично и РЕФовцы даже не пришли на его выставку «20 лет работы», что усиливало ощущение изоляции. Не было и устойчивой личной опоры: у поэта не сложилась та классическая форма семьи, которая помогла бы пережить очень сложный момент жизни.

В этих условиях речь шла уже не о кратком отдыхе, а о необходимости длительного восстановления — состоянии, которое сегодня можно описать как сочетание депрессии и профессионального выгорания. Маяковский объективно нуждался в паузе, однако сама модель его жизни — высокая финансовая нагрузка, отсутствие накоплений, зависимость от будущих доходов — фактически исключала такую возможность. Он был вынужден продолжать работу даже в состоянии физического и психологического истощения.

Таким образом, финансовая модель Маяковского выступала не только экономическим, но и психологическим фактором. Расходы требовали доходов, доходы — постоянной работы, а работа не оставляла возможности остановиться.  В этой замкнутой системе творческая, психологическая и финансовая нагрузки взаимно усиливали друг друга, и трагический финал поэта может рассматриваться, в том числе как следствие этой невозможности остановки и восстановления.

Проведенное исследование позволяет по-новому взглянуть на биографию и творчество В. В. Маяковского — через призму его расходов как целостной системы, в которой художественное мышление, повседневная практика и финансовое поведение оказываются неразрывно связаны. Этот ракурс расширяет традиционные подходы к изучению поэта, выводя разговор за пределы собственно биографического и историко-литературного анализа.

Как показано, классификация расходов Маяковского, включающая налоговые выплаты, производственные и представительские издержки, бытовые и семейные расходы, траты, связанные с Лилей Брик, романтические расходы, покупки одежды, крупные приобретения и подарки, а также «беспроцентные кредиты» редакций и проигрыши в азартных играх. В совокупности эти виды трат образуют внутренне связанную систему, позволяющую говорить о целостной экономической модели поведения поэта.

Рассмотрение структуры расходов выявило, что значительная часть доходов Маяковского уходила на поддержание самой возможности работы и жизни: на производственные издержки литературного труда, налоги, быт, помощь матери и сестрам, расходы, связанные с Лилей Брик (включая приобретение автомобиля), а также на угощение друзей и знакомых. Менее заметную часть трат составляли лекционные поездки, одежда и характерные для его поведения демонстративные жесты — прежде всего дарение цветов. Существенным элементом финансовой практики были денежные «беспроцентные кредиты» редакций и издательств, позволявшие покрывать текущие расходы за счет будущих публикаций.

Финансовая стратегия поэта оказывается продолжением его художественного метода. Склонность к максимализму, эффектному жесту, гиперболе и демонстративной щедрости, определяющая поэтику его произведений, непосредственно проявляется и в обращении с деньгами. Он жил одним днем. В этом смысле «постоянная нехватка средств» предстает не как следствие недостатка доходов,  а как результат выбранной стратегии существования — сформировавшейся еще в годы ранней нужды и ориентированной не на накопление, а на интенсивное проживание.

Одновременно эта модель обнаруживает и свою внутреннюю уязвимость. Отсутствие финансовой «подушки безопасности», большие траты, зависимость от будущих доходов и невозможность сделать паузу в условиях усиливающегося внешнего давления и профессионального истощения превращаются в фактор системного кризиса. Экономическое поведение поэта оказывается включенным в более широкий комплекс причин, определивших трагический финал его жизни.

Характерно, что это отношение к деньгам получает прямое выражение и в художественном тексте. В последней поэме «Во весь голос» (1930) Маяковский формулирует его предельно точно:

Мне

       и рубля

                   не накопили строчки,

краснодеревщики

                            не слали мебель на́ дом.

И кроме

             свежевымытой сорочки,

скажу по совести,

                            мне ничего не надо^[88].