Столетник по фамилии Семенов

Доцент Ивано, которого на русском отделении звали Ивановым, подарил мне на новоселье легкий пластиковый горшок с насупленным растением в узких, отороченных шипами листьях.

— Не знал, что вам купить, — радостно сказал он. — А тут в цветочном магазине распродажа. Разорились! Всё по сто иен, а на улицу выставили цветы, которые можно бесплатно брать. Вот я и взял столетник!

В маленькой квартире-студии столетник угнездился на стойке, отделявшей кухню от комнаты. Был он таким немощным и тщедушным, что его отдали задаром явно для того, чтобы самим не тащить на свалку.

Заводить домашние цветы и животных я не собирался. Какие могут быть питомцы у обитателей воздушных замков? Только воздушные змеи!

Но Ивано, гордый проявленной им заботой, при каждой встрече интересовался: «Ну, как там мой подарок?» И я обреченно сознавал, свались хоть листок с головы столетника, доцент не на шутку обидится.

Была и другая причина, мешавшая выпроводить за порог незваное растение. Оно мне что-то напоминало, что-то силилось сообщить неповоротливым шершавым языком. Порой я не мог оторвать от него взгляда, будто столетник с головы до ног намазали клеем для приклеивания глаз.

Не нужно доказывать существование такого клея. Любому доводилось засмотреться на какую-нибудь случайно подвернувшуюся, никчемную вещь, забыв о времени, забыв о себе, не в силах пошевелиться.

Некоторые предметы постоянно намазаны таким клеем. Например, луна. На другие капли глазного клея попадают изредка, будто стекая с той же самой луны.

В очередную встречу Ивано слегка переиначил свой вопрос:

— Ну, как там алоэ?

И я мгновенно вспомнил, что в моем детстве у нас в доме жило растение, которое мать именно так и называла. Думаю, она не использовала слово «столетник» неспроста: ничего экзотического в нем нет. А вот в «алоэ», обладавшем, с точки зрения матери, редкостными, почти магическими свойствами, звучал гул далеких морей.

Ей нравилось произносить это мягкое округлое слово. Иногда, снимая телефонную трубку, она, кажется, говорила не алло, а алоэ. Недавно я сам попробовал так сделать и на первый же звонок вместо стандартного японского «Муси-муси» нараспев, протяжно произнес: «А-ло-э-э…»

— Вы что сказали? — поразился в трубке коллега Ивано.

— Алло, — торопливо заверил я, думая, что и моя мать, видимо, прибегала к той же хитрости, если кто-то удивлялся ее ответу.

— А мне другое послышалось…

 

У матери было много цветов и разных растений в доме, в палисаднике, в огороде. Но ни на одном из них ее глаза не задерживались так почтительно и часто, как на алоэ. Похоже, капли волшебного клея постоянно падали на него!

— Сто лет живет, — вздыхала мать.

— Кто сказал? — небрежно косился на алоэ отец, чье внимание в доме привлекали обычно вареная картошка, яичница, соленые огурцы…

— Я!

После такого заявления отцу оставалось только сделать вид, что ничего удивительного в алоэ нет:

— А чего ему не жить? На работу не вставай, всякие указы и постановления в жизнь не проводи, с населением не работай… И не живет оно сто лет, просто цветет раз в столетие!

— Чтобы цвести раз в сто лет, надо и прожить столько же, — убежденно возражала мать. — А если цветешь несколько раз, то и двести, и триста лет понадобится!

В смутной завороженности казалось, что колюче-зеленевшее на подоконнике алоэ невидимо источает и передает свои чудесные качества мне, родителям, нашему дому, обещая такое долголетие, что о смерти можно забыть.

Белая занавеска, валяется сломанный солнечный луч…

 

Я решил не выбрасывать столетник. Но называть его алоэ не стал. Иностранцев вокруг и так хватало! Больше того, мне сразу стало понятно, что фамилия моего столетника Семенов. Сначала я слегка удивился собственному наитию, но потом увидел, Семенов — это же семена! Самая подходящая фамилия для растения.

В интернете о столетнике нашлось множество статей. Теперь, возвращаясь из университета, я мысленно к нему обращался:

— Ну, что, Семенов, не скучаешь по семейству лилейных и асфоделивых?

И он так же мысленно отвечал:

— А ты? Твое семейство тоже, кажется, из лилейных?

Мать точно была из лилейных. Стоило мне явиться домой с самой крохотной царапиной, она белела и предрекала, что я добегаюсь до столбняка.

— Отец Маяковского наступил на ржавый гвоздь, и кончики! — автори­тетно подтверждал отец, не подозревая, что дает мне напарника на всю жизнь.

— Наверно, у него алоэ не было, — с жалостью догадывалась мать и спешила к подоконнику, на котором обитало чудодейственное растение.

Ножницами она отхватывала от одного из утонченных листьев нужный по размеру кусочек, бритвочкой снимала с него твердую шкуру и прикладывала зеленое снадобье к ране, закрепляя пластырем и туго обматывая бинтом.

Приятно было чувствовать себя раненым, мужественно выходить на улицу с издали заметной забинтованной рукой или ногой, стоически отвечать приятелям, что ничего не болит, и при этом притворно морщиться, почти корчиться, будто от нестерпимой боли!

До сих пор благодарен матери и нашему алоэ за эти сладостные минуты, которые немного портил только отец Маяковского, возникавший порой за моей спиной с угрожающе воздетым заржавленным пальцем, то есть гвоздем.

Наступал ли я босиком на зазубренную стекляшку, задевал ли ножиком палец, передо мной вновь и вновь появлялся несчастный лесничий третьего разряда, погибший, как впоследствии выяснилось, не от гвоздя, а от иголки.

В юности я иногда досадовал, почему ко мне привязался он, а не совсем другой, величавый призрак в доспехах и короне? Но ведь отцов не выбирают.

От кого-то мать узнала, что если мякоть алоэ бесследно заживляет царапины и порезы, ссадины и кровоподтеки, шрамы и рубцы, то сок из него творит еще большие чудеса, помогая от всех болезней и продлевая жизнь.

По тщательно переписанному рецепту она покрошила листья алоэ на мелкие части, деревянным пестиком растолкла их, бережно собрала сок, добавила в него натертый чеснок, пару доведенных до порошкообразного состояния грецких орехов, положила меда, вбила сырое яйцо и, смешав эту невообразимую смесь с водой, пригубила жидкость.

С трепетом я гадал, упадет она в обморок или ее просто вытошнит. Но она, с усилием проглотив колдовское зелье, лишь замерла и глубоко закатила глаза. Наконец опомнилась и протянула стакан отцу. Похоже, напиток произвел на нее такое неизгладимое впечатление, что им обязательно нужно было поделиться с мужем.

— Зачем? — отшатнулся отец.

— Попробуй! — сглотнула слюну и перевела дыхание мать.

— А сколько в нем градусов? — попробовал отшутиться отец.

— Тебе бы только градусы… В нем здоровье!

Но отец, отступив на пару шагов, твердо сказал, что по отдельности с удовольствием съест и ложку меда, и зубчик чеснока, и яйцо поджарит себе, но глотать это пойло не намерен.

Белая занавеска, валяется сломанный солнечный луч.

 

— Ну, как поживает подаренный вам…

— Я ему фамилию дал!

— Какую? — с подозрением посмотрел доцент.

Возможно, он опасался, что я наделил столетник его фамилией.

— Семенов.

— Почему Семенов? — удивился Иванов.

— Ну, чтобы рядом был кто-то похожий на русского.

— Русский человек из японского магазина!

— Магазин разорился, — напомнил я.

— Вы мне жить мешаете! — внезапно вскипел доцент.

Он не знал, что в первую очередь я мешаю жить самому себе.

От подобных умозаключений хорошо отвлекает уход за столетником. Я уже ни в коем случае не хотел его лишиться и прилагал все усилия, чтобы из тщедушного заморыша Семенов поскорее превратился в самое молодецкое растение в округе.

Искусственный разум подсказал мне, что наиболее полезной натуральной подкормкой для столетника является древесная зола. Студенты посоветовали обратиться в пиццерию с дровяной печью. Войдя в ресторан, я не осмелился сразу заказать золу и для начала попросил принести неаполитанскую пиццу и бутылку «Lacryma Christi».

После этого повар, в который раз, наверно, убеждаясь, что странностям иностранцев нет конца, а от иностранцев нет житья, позволил мне беспрепятственно наполнить золой пустую банку из-под растворимого кофе, предусмотрительно захваченную с собой.

Удовлетворенно я сознавал, что знаю о столетнике больше моих родителей и ухаживаю за ним лучше, чем мать. Вряд ли она слышала, что он родом из Африки и считался раньше священным растением. Ее бы несомненно испугало, что он из асфоделивых, которые растут в царстве мертвых.

Завидное долголетие и одновременное произрастание на другом свете — тут было над чем поломать голову!

— Теперь у тебя есть средство для заживления ран и спасения от заражения крови, — хвалил меня отец Маяковского, появляясь не с ошибочно приписанным ему гвоздем, а с заржавленной иголкой.

Щедро я делился со столетником воздухом и солнцем. Регулярно с рекомендованными промежутками угощал его водой, слушая, как сухая земля, по-детски причмокивая, поглощает жидкость. А время от времени смешивал воду с золой и осторожно подносил этот живительный раствор к легкому горшку.

Один раз я перепутал банки кофе, и во время завтрака всыпал себе в чашку две ложечки золы. Никогда не пейте вместо растворимого кофе растворимую золу!

Дело не в том, что этот напиток невообразимо горек и едок. Просто вы сразу ощущаете, что отведали запрещенное, не предназначенное для нашего мира питье. И, что бы вы ни пробовали после, ваши губы всегда будет томить жажда недоступного.

 

Я остерегался разговаривать с Семеновым. В одиночестве лучше не вступать в диалог с окружающими вещами. А вот моих родителей набравшее в рот воды алоэ постоянно вовлекало в философские беседы.

Мать жалела его за то, что оно безвылазно торчит в старой кастрюле. Ей не приходило на ум, что каждый живет в своем горшке. «Какой еще горшок?!» — удивилась бы она, зная, что живет на улице Гагарина, в доме 21, с диваном и ковровой дорожкой, с кошкой и газетой «Правда» в почтовом ящике.

— Деревья стоят спокойно, — рассуждала она. — А любая травинка готова сорваться с места…

— Если б твое алоэ могло ходить, — замечал отец, — оно бы от тебя вмиг сбежало!

— Почему это? — обижалась мать.

— Кто его на куски режет, шкуру заживо снимает, все соки из него выжимает?

— Я лекарство делаю… — пыталась оправдать мать свои зверства.

Но отец уже привычно переводил разговор на себя:

— На работе вспомню про алоэ, которое сто лет живет, и думаю, а меня вот эта скрепка переживет. Канцелярская скрепка без грамма сознания меня переживет!

Отец ошибался. У любой металлической скрепки есть проблески сознания. Особенно, когда она лежит на солнце.

На луне скрепок нет. Там разлеглось Море Спокойствия и другие моря, сплошь состоящие из клея для взглядов.

— А меня заколка переживет, — с горечью подхватывала мать.

— Меня ручка!

— Пудреница.

— Ластик, — торопился отец.

Длинное перечисление всякой ерунды, которая их переживет, могло свести с ума любого философа. Но родителей не свело, потому что у них были куры, которых надо было кормить, грядки, которые надо было копать, печь, которую следовало топить, и прочие проверенные средства, не позволяющие человеку потерять рассудок и здравомыслие.

Белая занавеска, валяется сломанный солнечный луч.

 

Через год Семенова было не узнать. Он вымахал в здоровенного дылду, почти упиравшегося макушкой в перекладину над стойкой.

Доцент перестал спрашивать меня о своем подарке. Но я сам с охотой делился с ним новостями о столетнике.

— Вы бы его сейчас не узнали, — останавливал я коллегу в коридоре. — Скоро будет почти с вас ростом! Он хоть и считается неприхотливым, все же из лилейных, поэтому, знаете, что я ему для здоровья даю…

— Что? — переступал Иванов с ноги на ногу.

— Золу.

— Золу?

— Золу! И сам ее пью, — неожиданно вырывалось у меня.

Возвращаясь домой и видя возвышавшуюся над пластмассовым горшком крепкую осанистую фигуру, я чувствовал уверенность в себе и в будущем.

Тишина и покой бесшумно катились от столетника, сглаживали мебель, стирали выступы и углы, оставляли вокруг необыкновенно ровную зеркальную поверхность, дышащую светом и радостью.

Снова, как когда-то на ул. Гагарина, д. 21, вечность и бесконечность, унижающие человека, мирно по-домашнему покоились в круглой коробочке с гуталином, в розовой мыльнице, в забытой на шкафу бело-синей вазочке.

Смешно гадать, кто тебя переживет, если знаешь, что никогда не умрешь, и твои родители тоже, и вовеки не исчезнет дом с шестью высокими окнами, за которыми свищет и гомонит летняя улица.

Жаль только, что, когда живешь вечно, вечность тоже пролетает как миг.

Меня пригласили в другой университет прочитать курс лекций. Чистой тряпкой я обмахнул столетник от пыли, угостил напитком с золой, поставил на стойке так, чтобы солнце не оставляло его днем, а луна — ночью, и закрыл квартиру, заранее предвкушая, как через месяц шагну в знакомую комнату и весело спрошу Семенова, не соскучился ли он по мне.

 

В ту зиму к матери лучше было не подходить. Даже отец поскорее убегал на работу или скрывался в сарае. Алоэ заболело.

Никто не знал, что с ним стряслось. Но бессильно поникшие вялые листья и горестно сгорбившийся стебель ничего хорошего не предвещали. Странно было видеть тяжело занемогшим растение, которое лечило всех нас. Нет, не должны болеть врачи, даже аптекари не должны!

— Плохая примета! — сокрушалась мать, недавно начавшая жаловаться на боль под ребрами.

— Глупости! — убежденно восклицал отец и был по-своему прав.

Плохие приметы всегда врут здоровым людям. Они не обманывают лишь больных.

— Может, в нем вредитель завелся или в почве чего-то не хватает, — продолжал отец, не подозревая о любви алоэ к обычной золе, за которой не надо было бежать в пиццерию: золы у нас было навалом, печку топили каждый день. — Посыплем гербицидом, сухого навоза внесем…

Но мать брезгливо морщилась от невежественных предложений. При чем тут навоз, когда имеешь дело с лекарственным растением? И, кажется, алоэ тоже из последних сил морщило зеленый нос.

— Если оно такое целебное, оно должно само себя исцелить, — не унимался отец, который был бы очень доволен, узнай, что почти повторяет изречение Парацельса.

К сожалению, алоэ не послушалось ни отца, ни Парацельса.

— Как вы теперь будете от столбняка спасаться? — тряс иголкой призрак лесничего.

Но, кроме меня, его никто не слышал.

— Не увидеть мне цветов, которые раз в сто лет цветут, — горестно сказала мать.

Я был поражен ее словами. Мать, которая так тревожилась о здоровье, делавшая всё, чтобы продлить нам жизнь — прежде всего мечтала увидеть невиданные цветы.

В шапке со вздыбленным ухом отец пошел на заполненный сугробами огород и, приподняв заснеженную железную крышку мусорного бака, вытряхнул в него погибшее растение.

И все почувствовали, как что-то долговечное и живое вынули из нашего дома и вставили вместо него телевизор и ковровую дорожку. Хорошо хоть, кошка осталась!

— Кончики! — вернувшись, бодро изрек отец.

 

Я вошел в квартиру и так и остался у дверей. Показалось, у меня побывала шайка громил и всё перевернула вверх дном. Что они искали?

Белую занавеску, сломанный солнечный луч?

На самом деле беспорядок был только на полу. На нем валялся треснувший пластиковый горшок, ссохшиеся комья земли и мертвый — это сразу было видно! — столетник.

Догадка, что он покончил с собой, шатнула сердце. Кинулся, очертя голову, со стойки и разбился. Но я немедленно отбросил сумасбродное предположение. Никаких наклонностей к самоубийству столетник не проявлял.

Просто он стал таким высоким, громоздким и тяжелым, что легкий тесный горшок, который давно следовало сменить, не удержал его, и он вывалился из него, как из бойницы воздушного замка.

— Нет, не жалей его, но всей душой внимай мне! — величественно громыхнул кто-то.

Я с подозрением оглянулся на расплывчатый силуэт. Чей все-таки это был отец?

Отовсюду лезли выступы и углы, торчали плинтусы и карнизы, выпирали краткость и ограниченность жизни.

Рука не поднималась выбросить столетник на мусорку. Я осторожно сунул его в широкий вместительный пакет, прихватил лопатку и вместе с неизвестно чьим отцом поехал за город. Призраки лучше знают, как организовать похороны.

Скоро мы стояли на морском берегу. Сине-белые волны шумно обрушивались на бетонные глыбы. От Моря Спокойствия невозможно было оторвать глаз. Как полагается, оно не только ослепительно спокойно расстилалось до горизонта, но так же спокойно и ослепительно успокаивало меня.

Я зарыл столетник у самой воды под жарким солнцем. Пусть вспоминает дом и родное семейство лилейных и асфоделивых! Я свое помнил и знал: главное — увидеть невиданное.

Отец Маяковского — ошибиться было невозможно! — иглой вывел на сыром песке:

С. СЕМЕНОВ

…. — 2026 г.

 

В горшке пластмассовом он жил,

Другим не причиняя горя,

И безусловно заслужил

Салют из всех орудий моря.

 

Шипуче-накатившая пена в два счета стерла эти строки, оставив берег идеально ровным, чистым и гладким.

 

— Вашего подарка больше нет! — сообщил я коллеге Ивано.

— Какого подарка? — вытаращил он глаза.

— Возможно, он совершил самоубийство, — невозмутимо продолжал я и, упреждая вопрос, добавил: — предсмертной записки не оставил. Но его похоронили по всем правилам, даже эпитафию написали…

— Что значит «из всех орудий моря»? — прослушав унесенные морем строки, скривился доцент.

— Вечный салют! — хотел торжественно провозгласить я, но мой невидимый неизменный спутник выразился проще и лучше:

— Кончики.