Из небесных осязаний

*  *  *

 

Лёд разбил и бочки опрокинул,

И закрыл сезон.

Горевать в Абрашино акыну,

Право, не резон.

 

Покрова остатнее сиянье —

Тает синевой.

Истине подобно подаянье —

Приговор ли твой?

 

Твой ли договор неразглашенья

Тайного тепла?

Или льда зеркальное крушенье?

И — до тла, до тла

Прошлого истлевшие уголья:

В груде, в забытьи…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Путь на Лукоморье, мукомолье —

В инобытии.

 

*  *  *

 

Кто обкатал многотомные глыбы

По берегам Карагема?

Чьи всемогущие силы смогли бы

Звёзд начертать теоремы?

 

Вздыбить хребты? Ковротканье долины

Выстлать от края до края,

Пламень багульный и аквамарины

В горние гроздья сбирая?

 

Кто осенил эти светы и снеги,

Словом небес прорастая?

Ты — задремавший на мысленном бреге

В предсотворенье Алтая!..

 

Песенка

 

Смотри на облака

И на судьбу не сетуй,

Пока течёт река —

Хмелёвка или Сетунь.

 

Пока легка рука,

Пока светла беседа,

Пока журчит река —

Хмелёвка или Сетунь.

 

Дана тебе пока

Вопросом без ответа

Та — журавлей строка

Во окончаньи лета.

 

Далёка-далека,

Печалью не допета,

Зовёт любви строка,

Потерянная где-то.

 

И нам лета-века

Искать её по свету,

Пока течёт река —

Хмелёвка или Сетунь.

 

*  *  *

 

Раскатись зима по скатерти,

звякни лёдышком подкова —

уменьшительно-ласкательно,

как у Толи Кобенкова.

 

Чтобы вновь кобылка пегая

понесла, бразды взрывая,

и вилась пороша спелая,

и играла кровь живая.

 

Ради кухни, ради спаленки

воротись к обеду весел,

обмети от снега валенки,

скинь с плеча тулупчик тесен.

 

И пройди зимы по краюшку

ко столу, где чай дымится,

поцелуй в уста хозяюшку,

не спросив тепла напиться.

 

Пусть синица бьётся в стёклышко,

а в груди теснится нега.

Будь медовый жар до донышка

выпит пологом ночлега.

 

Пусть возница-месяц ко́тится,

запряжён во златы сани,

пусть строка явится-родится

из небесных осязаний.

 

*  *  *

 

Колышутся сосны в затворе моём

под северным ветром.

И мнится мне сумрака хмурый объём —

забытым конвертом,

в котором письмо одинокой души

душе одинокой,

в котором, как в этой осенней тиши,

на ноте высокой,

на ноте прощальной оборван рассказ

о дивном, о прежнем,

что северный ветер уносит от нас

тоски побережьем.

 

Ах, в этом послании буквы легки

и гласные до́лги,

в нём напрочь забыты обиды, долги

и праздные толки,

в нём крылья улыбок порхают, лучась,

по летнему лугу

и счастья течёт нескончаемый час —

по кругу, по кругу.

 

Но не до возврата, не стоит вскрывать

послание это,

поздненько… и не с кем уже пировать,

закончилось лето,

во снежной крупе долгоцветы мои

и полдни студёны,

и северный ветер колышет хвои

тяжёлые кроны.

 

 

*  *  *

 

Тьмой ледяной, высотой неземной

спутник зачем-то плывёт надо мной.

 

Да, надо мной, над деревней одной

с ветошью осени очередной.

 

С воздухом гулкой остуды грудной,

с этой огромной, как ночь, тишиной.

 

С мышью, что снова скребёт за стеной,

вслед за моей застарелой виной.

 

Полночь над крышей и ночь над страной.

Спутник зачем-то плывёт надо мной.

 

Крутится, вертится шарик земной,

плачется, верится, всё перемелется,

всё допоётся, родной…

 

 

*  *  *

 

Ты неси-лети души савраска

только по прямой!

Скорпиона знак в пустыне Наска —

верный жребий мой.

 

То размах парения великий

пред лицом земли,

то плывут во области толикой

годы-корабли.

 

И, победной радости порука,

Ты ли — шестокрыл —

то плато для музыки и звука

ветром отворил?

 

Здесь ли я — из бренности избытой

генов-хромосом,

светом — до неведомой орбиты —

вышел невесом…