Все вышло случайно, само собой. Как, наверно, и должно происходить.
— Знаешь, вчера учительница спросила моего старшего сына: «Чем занимается твой отец?» Надо было оплатить какой-то школьный праздник, а денег, как всегда, не было, — с горечью поведал я своему бразильскому другу. — И мне захотелось посоветовать сыну ответить словами героя фильма Рустама Хамдамова «В горах мое сердце»: «Мой отец пишет стихи и больше ничего не делает. Он — один из величайших неизвестных поэтов мира». Но потом вспомнил продолжение киношного диалога: «А когда он получит деньги? — Никогда! Нельзя быть великим и брать за это деньги». И — передумал.
— Ничего, наладится. Ведь Россия — литературоцентричная страна. Не то что Бразилия, — сочувственно сказал мой друг Астьер Базилио, замечательный переводчик русской литературы на португальский язык и тоже крупная поэтическая неизвестность.
— А кто в Бразилии самый знаменитый современный поэт? — спросил я, меняя тему.
— Аделия Праду, — не задумываясь ответил Астьер.
Я пожал плечами:
— Не слышал.
…Всю жизнь Праду живет в провинциальном горном городке, в штате Минас-Жерайс — откуда родом большинство талантливых бразильских поэтов: такая уж здесь природно-поэтическая аномалия. Свою первую книгу она выпустила после сорока лет, и ее заметил патриарх бразильской поэзии — Карлос Друммонд де Андраде (и благословил — как Державин юного Пушкина). Праду сразу прославилась, но это мало что для нее изменило. Аделия по-прежнему жила в своем городке, растила детей, работала учительницей, занималась хозяйством и писала. Издала кучу книг стихов и прозы.
Она пишет живым языком, временами почти простонародным. Стихи иногда рифмует. Пишет о том, что ее окружает: о природе, о родителях и соседях, о тайне жизни и смерти, о круговороте встреч и разлук, о любви к мужу (и к мифическому возлюбленному Джонатану, которому она посвятила сборник «Пеликан»). И о чем бы ни говорила — Аделия Праду страстно прорывается к чему-то, выходящему за рамки окружающего ее мирка. И порой — за рамки Большого мира.
За долгую жизнь она получила не одну литературную премию. А в прошлом году — аж две: имени Луиса де Камоэнса, престижнейшую в португалоязычной литературе, и премию Машаду де Ассиса Бразильской литературной академии (за творческие заслуги). Сейчас Аделии почти 90 лет, — закончил рассказ мой бразильский друг.
И тут же добавил: «Понимаешь, у нее удивительные стихи: сначала вроде ничего примечательного, все как бы просто, а потом вдруг раз — и чудо!»
Стоит ли говорить, что после нашего разговора я сразу же взялся переводить стихи Аделии Праду? Вот как-то так все и вышло. Как, наверно, и должно происходить.
Солнечное
Так готовила моя мама:
варила рис, фасоль,
солила картошку.
…И пела.
Обращённая
Литургия,
икона,
монашество.
Я поняла, что я русская.
Образование
Моя мама считала образование лучшей вещью на свете.
Но она ошибалась. Лучшая вещь на свете — любовь.
…Той ночью отец ещё не вернулся.
«Бедный, в такое время и на такой тяжёлой работе», — сказала мне мама.
Она отрéзала хлеб, сварила кофе и поставила на огонь таз с водой.
О любви она не говорила. Слишком большая роскошь.
Брак
Есть жёны, которые говорят мужьям:
«Хочешь идти на рыбалку — иди.
Только с рыбой потом возись сам».
Но не я. Я встаю ночью, в любое время, —
помогаю чистить, потрошить, резать, солить.
И радуюсь, что мы на кухне одни.
За работой мы случайно коснёмся друг друга,
ты скажешь: «поймать её было непросто», или
«она билась, пуская фонтаны серебряных брызг», или что-то вроде того
и начнёшь показывать, как оно было. И вдруг замолчишь.
Станет так тихо, будто кухню затопила река,
будто мы снова на первом свиданье.
Но вот рыба разделана и лежит на тарелке.
Мы идём спать, а перед глазами всё ещё чешуя серебрится,
будто повсюду — праздничая мишура
и мы снова жених и невеста.
Импрессионизм
Однажды
мой папа выкрасил дом
одной золотой ослепительной краской.
И долгие годы потом говорил,
что под нашей крышей
никогда не заходит солнце.
Артефакт по-японски
Приколотая бабочка, она —
Бог
или пустота.
Сокровенное желание
Я не римская матрона, не мать Гракхов — Корнелия,
я обычная женщина из народа, мать своих сыновей, Аделия.
Я готовлю, чтобы есть и кормить.
По воскресеньям сижу за столом, стучу мослаком по тарелке,
подзывая собаку, и даю ей обрезки.
Когда больно — кричу,
когда хорошо — бываю груба,
собой не владея.
Я знаю и слёзы,
случается, чувствую свет в своём животе
и на празднике вместе со всеми громко пою.
Но когда напишу я книгу, на обложке которой будет стоять моё имя
и ещё одно — которое дам ей,
я пойду с ней
в церковь, на кладбище, в чистое поле
и буду плакать, и плакать, и плакать,
утончённая и недоступная, как настоящая леди.
Легче воздуха
Как же мне доехать до Джонатана?
На сказочном велосипеде мечты,
что быстрей самолёта, —
через моря
и горы
прямо к райским вратам.
Свет в окне —
значит, Джонатан у себя в кабинете.
В дверь не стучу —
пусть успокоится сердце.
Но Джонатан чувствует, что я рядом,
и, вдруг распахнув занавески, выглядывает
и смеётся, что так ловко меня напугал.
…Летят над миром два велосипеда.
Смертельная любовь
Ранит меня любовь,
бьёт прямо в грудь, под рёбра.
Крутой дорогой к сердцу идёт и пронзает его.
Пепел любви смешаю
с её кровавыми семенами,
всё в ступе истолку. Припарку сделаю
и к ране приложу.
Вкратце
Родила детей, вырастила внуков,
озарила дом своей добротой
и умерла от рака.
На фотографии она склонила голову —
как будто заранее смирилась
с ненужностью своей.
И ждёт безропотно
могилы, гробовой доски и надписи на камне:
1906—1970
СКОРБИМ, ЛЕОНОРА.
Молитва безумца
Господи Боже мой, Иисусе Христе,
я грешник всё могущий,
всемогущий
созерцаю мистерию волн,
что бьются в сердце моём.
Сегодня ночью было круто:
гонял в футбол в России
и лекцию читал бог весть о чём —
здесь, под мостом.
Народ глазел,
никто ни разу не мяукнул.
Лишь один старичок меня понимал.
Он помалкивал,
но мы прекрасно поспорили.
Какой же странный сон —
как с плеч гора,
какая же умора.
Дайте мне другого медбрата,
там этот малипусенький стоит
премножечко вам благодарен,
сеньорчик Луизинього-ого-го.
Хватит, ребята,
закройте дверь,
оставьте меня одного.
Окно
Прекрасное слово — окно[1].
Распахнутое, оно — как крылья бабочки-лимонницы в полёте.
Я к выкрашенным створкам прикоснусь, как к листьям, мимоходом:
там в раме деревенского окна — такая синева.
Как не забраться на него и, подоконник оседлав,
не спрыгнуть на траву.
Оно — мне в целый мир окно:
отсюда я видела, как шла брюхатая Анита под венец,
как под дождём мать Педро-водовоза нужду справляла,
как мой милый с велосипеда слез и моему отцу сказал,
что с самыми серьёзными намереньями он…
Окно — за ставнями темно, попробуй укради
свет из души,
и сердце в щёлочку глядит.
Оганджанов Илья Александрович родился в 1971 году в Москве. Поэт, прозаик, переводчик, сценарист. Публиковался во многих журналах и альманахах. Автор поэтических книг «Вполголоса» (М., 2002), «Тропинка в облаках» (М., 2019), «Бесконечный горизонт» (М., 2020), а также романа в рассказах «Человек ФИО» (СПб., 2020). Лауреат литературных премий.
Переводил с английского стихи Т. С. Элиота, Роберта Фроста, Сильвии Плат, Филипа Ларкина, Эзры Паунда, Дилана Томаса, Уолта Уитмена; с китайского — Ду Фу. Переводы публиковались в литературных журналах, альманахах и антологиях. Живет в Москве.
Подстрочные переводы подготовлены Астьером Базилио да Силва Лимой.