Из руки моей

*  *  *

 

О чем, родная, плачешь ты в ночи,

Что сердцу твоему измучилось такого,

Что даже мне — за тыщу лет вперёд живому

Приснилась, выключить забыв лучи,

Похожей на слезу — сверхновой,

 

Что сердцу твоему намучилось такого,

Что тыщу лет назад, нашедшему подкову,

Ты снилась озером, не помнящим, как выплакать ключи,

 

На тыщу лет вперед — хоть караул кричи —

Так горько страждем бытия иного,

И тыщу лет назад — как бисер ни мечи —

Еще горит сверхновая свечи,

И заповедует в начале Слово...

 

И каждый раз рожая мир по новой

Противу вечности многоголовой,

О чем, родная, плачешь ты в ночи,

То девочкой, то женщиной, то бабкой у печи?..

 

 

Нобелька

 

Конечно, жалко, что отец с матерью вот эту церемонию вручения Нобельки не увидели. Жалко, что они не дожили.

И. Бродский

 

До слёз трогает обряд скандинавский —

Одаривать деньгами мысли циолковские,

Помню, в детстве, обычай бурятский —

За то, что я ребёнок, совали целковые.

 

Стоит король шведский с хадаком шёлковым

Благодарности человечества и улыбается,

И с ним вся родня его, языками цокая,

Тебе, вечному ребёнку, радуются не нарадуются…

 

И пращуры все и все небожители

Из райских кущ и олимпов тебе улыбаются,

И первые боги земли — твои родители,

На небесах своих, гордятся тобою и восхищаются...

 

 

Вселенная 25

 

В итоге эксперимента «Вселенная 25» —

Этолог Джон Би Кэлхун заключил — бесплатный сыр в мышеловке,

Итожа идеи марксизма и ленинизма о дармовом и всеобщем счастье,

И то же самое случилось — с утопией о всеобщем братстве…

 

Итак, в раю из еды и питья сколько влезет — популяции полностью

повымирали,

И так 25 раз — апокалипсис в точности повторялся,

Из нескольких пар разрастаясь в целый Китай, вдруг прекращали плодиться.

Изгрызая друг другу хвосты, практикуя чайлдфризм, нарциссизм, гомо и каннибализм.

 

Кстати, был я недавно в Китае, на Кубе и во Вьетнаме,

Сколько ни корми наших братьев по социализму великой утопией Мора,

Как в вивариях Джона, каждый раз выяснялось,

От каждого по способностям, каждому по потребностям — пока невозможны.

 

Ты дерево, если без ветра — хрупкий и ломкий — без страданий и боли,

Так говорит всемилостивая «Вселенная 25»,

Так зуб без твёрдой пищи просто расшатывается и выпадает,

То есть без стрессов и мук — атрофируешься, как хвост…

 

То есть, у равенства невозможна свобода, а у свободы — всеобщее братство,

То есть, мир, как воля и представление, работает по формуле Фауста Гёте:

Лишь только тот достоин счастья и свободы,

Кто каждый день идёт за них на бой…

 

 

Верлибр

 

У верлибра нет черновиков,

Потому что сам он — черновик,

Убегать от формы, от оков

Он в поток сознания привык...

 

Словно Ганга из мечты и снов,

Без страстей, срывающихся в крик,

Словно Хлебников, не чуя берегов,

Как Уитмен, нежен и велик...

Но куда бы Ганга не текла,

И какой великой ни была,

Превращаться будут в облака

И поток сознанья, и река....

 

И лишь тот, кто магмой закипит,

Превращая воду в малахит,

Сотворяя слово на века

Закует он Гангу в берега...

 

И поток сознанья, и река

Не свободней даже мотылька,

Что крылом, закованным в гранит,

В неподвижной вечности летит...

 

 

Псковская Джоконда

 

Прасковишна-Псковишна, Татьяна-Вишну,

Прелестная Свами Прабхупада с татарской чёлочкой,

Побудь, пожалуйста, рядом, сама того не желая, собою пленя,

Пребудь, пожалуйста, такой всегда-всегда…

 

Когда ты мне протягиваешь букетик глаз твоих верóникой дубравной,

На фоне этих былинных лесов и гор,

Как в Ильмень-озере в тебе отразилась тургеневская девушка весна,

Джоконда псковских ив и озер,

 

Все цитируешь вашего гениального Михал Иваныча Зуева,

Волшебным образом переносящего туристов у Труворова городища

В то настоящее, когда «кругом же враги — там, древляне,

                                 там, сучьи дети, кривичи, наступают,

А мы ж, скобари, народ недоверчивый…»

 

И лебединым крылом взмахнув, возвращаешься в свою библиотеку

О заре серого утра прекрасных витязей слов встречать-привечать,

А я, ослепленный твоей неувядающей дзэнской красотой,

Все вспоминаю и разгадываю твою улыбку…

 

 

Полыхающая лошадь

 

Среди пустыни белая лошадь,

Гриву над жёлтым песком наклоня,

Держит на холке багровой ношей

Солнечный шар на исходе дня.

Солнечный шар обжигает гриву,

И боль над жёлтым песком глубока,

И луч багровый стекает криво

По белой спине, по хвосту, по бокам.

Солнечный шар обжигает гриву,

И мечется лошадь, и боль глубока,

Но вязнут копыта и ржанье надрывно —

Не сбросить багрового седока.

Солнечный шар обжигает гриву

И, равновесия не удержав,

Вдруг скатывается торопливо

За горизонт, полыхая, дрожа.

И тотчас, с последним луча мгновеньем,

Боль начинает вдруг отпускать.

И белая лошадь становится тенью,

Лишь частью зыбучей громады песка.

 

1982

 

Весна священная 

 

Сквозь ледяные толщи соцсетей,

И бесприютные, о днях минувших, сны,

Уже не будет радости грустней

Чем ожидание весны...

 

Где всё ещё неисчислимость дней,

И солнца нескончаемость лучей,

И гроздьями заветные миры

На следующем уровне игры...

 

Но даже неисчётность дней

Не знает счастья сиротей

Быть на минуту рядом с ней,

С ушедшей одноклассницей моей...

 

А через месяц-два уже весна,

И миг мгновенней делается в ней,

А смерть бессмертней и нежней,

И мается душа, надежд полна...

 

 

Родная земля

 

Возвращаюсь на землю мою бугристую

Из далёких низин и болот,

От всего моего сердца чистого,

Благодарствующего от щедрот,

 

Припадаю к вам, сопки таёжные,

Под крылом самолёта хребты,

Словно птенчик, мне в руку вложена,

Без конца и без края ты...

 

В руку вложена даль пригожая,

Разбудить я тебя боюсь,

Невесомая, невозможная,

Ни на что не похожая пусть...

 

А наутро взлетишь, плечистая,

Вся из гор, степей и озёр,

Вся крылатая, вся бугристая,

Из руки моей на простор...