Когда я был Буратиной

Я часто рассказывал своей жене Олесе истории из раннего детства, совпавшего с порой шестидесятых годов XX века. Рассказывал с целью ее позабавить, а она, слушая мои рассказы, смеялась и однажды сказала: «Ты был тогда совсем как Буратино!.. Почему бы тебе не написать об этом?  И назвать можно — „Когда я был Буратиной”».

И название, и идея мне понравились. Я стал писать, и истории потекли нескончаемым потоком. Я благодарен Олесе за то, что она дала мне хорошую идею, в результате чего далекое прошлое вновь ожило и, возможно, согреет чью-нибудь душу.

 

 

Операция «Конфетка»

 

Однажды, играя на полу со своими игрушками, я услышал новое слово, донесшееся из соседней комнаты, где разговаривали папа с мамой, и слово это было — полипы. Оказывается, именно из-за них мне так тяжело дышать носом. Вот оно что! — подумал я, возя машинку по полу.

И пришел день, когда, как обычно, я пошел с мамой на прогулку. Идя по дороге, я радостно скакал рядом с ней, стараясь не пропустить ни одной ступеньки у тех домов, мимо которых мы проходили. Я взбегал на ступеньки с одной стороны, спускался с другой и получал от этого огромное удовольствие.

Вскоре мы оказались в совершенно неизвестном мне уголке города. Мы вошли в большой белый дом, так ослепительно озаренный солнцем, что он казался похожим на огромный кусок сахара. Мама села на стул у какой-то двери, а я, веселый, как Буратино, нашедший золотые монетки, безостановочно носился по длинному коридору. Когда я в очередной раз пробегал мимо мамы, услышал, как она говорит женщине, сидевшей рядом с ней:

— Ему будут делать операцию...

— Мама, а что такое операция? — спросил я, остановившись возле нее.

— Операция… — мама на миг задумалась, — это когда маленькому мальчику дают конфетку.

Как только она это сказала, дверь, возле которой мы находились, открылась, и появился огромный дядя в белом халате. Душа моя тут же почуяла неладное, и, может, поэтому он показался очень похожим на того дядю, который на рынке в мясном павильоне на огромной колоде разрубал топором куски мяса. Но у того на халате были бурые пятна.

Меня ввели в кабинет и посадили в какое-то странное кресло. Я стал осматриваться в поисках конфет, но сзади меня кто-то обхватил руками, рот мой бесцеремонно раскрыли и просунули в него что-то металлическое. Раздался щелчок, и в этот миг мне показалось, что у меня изо рта вырвали все горло. Я заорал так громко, как никогда еще не кричал в своей жизни.

А когда меня зареванного выводили из кабинета, я продолжал оглядываться назад в поисках обещанных конфет. Я был уверен, что мне забыли их дать.

 

Золотые часики

 

Продавщица в магазине «Детский мир» так и сказала, когда мы оказались у прилавка:

— Нам привезли очень красивые золотые часики.

И тут я их увидел. Наваленные горой в картонную коробку, они сверкали, словно сокровища из сказок «Тысяча и одной ночи». А когда я узнал, что часики стоят всего лишь один рубль, сердце мое радостно затрепетало. И как можно тише, чтобы никто не услышал, я прошептал:

— Мама, эти часики нужно обязательно купить! Представляешь, настоящие золотые часики и всего за один рубль! Это же такая удача! Такой возможности никогда больше не будет!

Мама посмотрела на меня, но ничего не ответила. Она купила золотые часики.

Всю дорогу до дома я прыгал, скакал и любовался своим сверкающим сокровищем. А налюбовавшись, спросил — как узнавать по часикам время? И снова мама посмотрела на меня долгим взглядом и опять ничего не ответила.

Но я быстро забыл о своем вопросе. Я прыгал от радости и был счастлив. А вопрос о том, как узнавать время по золотым часикам, мне больше не приходил в голову. Это было не так интересно, как возможность любоваться чудесным сверканием на своей руке. И то, что стрелки часов не движутся, тоже не удивляло, ведь я жил тогда в вечности и совсем не думал о времени.

 

Гном

 

В этот день мы с братом остались дома одни. Мне было пять лет, а брату шестнадцать, так что, конечно, ему было неинтересно возиться со мной. Он что-то делал в своей комнате, а я, сидя в папином кресле, рассматривал в детской книжке очень интересную картинку.

На ней был нарисован дом, очень похожий на тот, в котором я жил сам. В том доме было много этажей, крыша была усеяна антеннами, а из окон выглядывали жильцы, очень похожие на наших соседей. Но самое интересное в этом доме было то, что он был на колесиках, а потому мог переезжать на новое место, что на картинке и происходило. Сердце замирало от мысли, что и я мог бы жить в таком доме и путешествовать, не выходя из квартиры. Я так был увлечен изучением картинки, что не сразу расслышал брата, который приоткрыл дверь и сказал:

— Я выйду на часок, а ты играй. Не будешь бояться?

— Нет, — ответил я автоматически, не отрывая глаз от интересной картинки.

Я слышал, как брат одевается в коридоре, звенит ключами, открывает входную дверь и захлопывает ее за собой. Когда в доме наступила полная тишина, я оторвал взгляд от картинки и понял, что остался дома один.

Тикали часы на папином столе, капала вода на кухне из незакрытого крана, и шелестели страницы книги, когда я их переворачивал. Я хотел встать и поиграть в какую-нибудь игру, как из коридора донесся какой-то странный звук. Я прислушался и так как ничего больше не услышал, решил, что это с вешалки что-то упало. Но только я успокоился, как в коридоре послышались шаги!.. Они приближались, ручка двери начала медленно поворачиваться, и дверь открылась.

Все было до того необычно, что я не успел даже испугаться, когда из-за двери показался самый настоящий гном. Я застыл на месте и не дыша смотрел на него во все глаза.

Гном, переваливаясь из стороны в сторону, вошел в комнату. Ростом он был чуть выше меня, на нем был волочащийся по полу плащ — очень похожий на тот, что носит папа и который обычно висит в коридоре.  И еще на нем была шляпа, тоже как у папы. Но так как шляпа у гнома была надвинута на самые глаза и воротник плаща тоже поднят, я не мог увидеть его лица.

Переваливаясь, странное существо подковыляло поближе и остановилось передо мной.

— Привет! — сказал гном противно-писклявым голосом и тут же закашлялся.

— Здравствуй! — ответил я робко, чувствуя, как весь мир преобразился, отчего даже закружилась голова.

Казалось, что я стоял в совершенно незнакомой комнате, и совсем по-другому тикали часы на столе, который я тоже не узнавал. И льющийся из окна свет был необычный, волшебный. Весь мир преобразился, и дом, как мне показалось, сдвинулся с места и покатился на колесиках, как на картинке в детской книжке.

Я посмотрел в окно, чтобы убедиться — стоит ли наш дом на прежнем месте или же он катится по дороге и за окном проносятся леса, поля и горы, но, увидев в окно знакомый дом через дорогу и привычное дерево, которое я вижу каждый день, я немножко успокоился. Это хорошо, что наш дом стоит на своем месте, но… кто это передо мной?

— Ты один дома? — прописклявил гном из-под шляпы.

— Один. Но мой брат сейчас придет. Я уже слышу его шаги на лестнице.

— А кто твой брат?

 Я растерялся от странного вопроса, но, чуть подумав, ответил:

— Он очень сильный и занимается боксом. Он сейчас придет.

— Он что, боксер? А тебя он тренирует?

— Да. Вчера он тренировался на мне и так дал в живот, что я упал и дышать не мог.

Чуть помолчав, гном спросил:

— И ты на него обиделся?

— Конечно, нет. Это мы так боксируем.

Гном попятился, явно устрашенный моими словами, быстро проковылял к двери и скрылся за ней. Снова наступила тишина. Едва дыша, я неподвижно сидел в кресле и прислушивался, не идет ли брат. И как же я обрадовался, когда услышал звук открывающейся наружной двери, звон ключей и такой привычный, родной голос брата:

— Ну, как ты там? У тебя все нормально?

Я выбежал к нему в коридор и тут же выпалил:

— Сюда приходил гном! Он со мной разговаривал.

— Не может быть. Чего он хотел?

— Я не знаю. Но я сказал, что ты сейчас придешь, и он убежал.

— Очень странно! — озадаченно произнес брат. — Ну, ладно. Молодец, что не побоялся.

Он пошел в свою комнату, включил музыку, а я вздохнул с облегчением и подумал — как хорошо, что он наконец пришел!..

 

Мой друг дядя Карл

 

Летом наш садик уезжал на дачу. Жили мы в небольших коттеджах у моря, вокруг росли сосны, а за забором был виден пляж. Тут меня окружали друзья-приятели, у которых было много чего интересного. Тут тебе и китайский фонарик, сверкающий на солнце, и коллекция фантиков, такая огромная, какой ни у кого из нас не было. У одного мальчишки была коллекция значков, у другого — альбом с марками, а одна девочка собирала пуговицы, и все они были необыкновенной красоты.

Дети, у которых были такие сокровища, пользовались уважением друзей. Но не обязательно нужно было что-то иметь, чтобы тебя уважали. Так, одной девочке все завидовали за то, что она целый год вместе с родителями прожила на Кубе. А у другой девочки папа был поваром в большом ресторане и в родительские дни привозил такие вкусные вещи, о которых мы прежде и не слыхивали.

У многих друзей было что-то интересное. А у меня не было ничего такого, что могло бы собрать вокруг толпу восторженных ребят. Но однажды, играя с моим другом Мишкой на берегу моря, куда нас повели на прогулку, я увидел в небе самолет.

— Хорошая высота! — сказал я как бы между прочим.

— Почему хорошая? — спросил Мишка.

— Самое то, чтобы с парашютом прыгать. И ветра нет. А то однажды меня чуть ветром не унесло.

— Ты что, прыгал с парашютом? — поразился Мишка.

— А ты разве не прыгал? — спросил я с таким изумлением, как если бы Мишка сообщил, что никогда в жизни не ел мороженое.

— А сколько раз ты прыгал? — допытывался мой друг.

Я помолчал, как бы припоминая, и ответил:

— Семь раз прыгал. В восьмой раз ветер был сильный.

Мишка был потрясен. Он ходил за мной весь день и расспрашивал обо всех деталях моих воздушных приключений, а я как бы нехотя сочинял все новые подробности. Конечно, меня радовало, что Мишка поверил, но огорчало то, что никому из ребят он об этом не рассказывал. Он был настоящим другом и наши секреты никому не разглашал. Так что о моем геройстве знали только мы двое.

Я смирился с этим и ничего больше о себе не придумывал. Да и Мишка быстро об этом забыл. И потянулись летние дни в нашем садике на берегу моря. Мы купались, гуляли в лесу, играли в разные игры и, казалось, ничто уже не нарушит спокойный ход нашей жизни. Но пришел день, когда все дети увидели меня в новом свете и прониклись огромным уважением.

Однажды на территорию детского сада въехала огромная и очень необычная машина. Она остановилась у канализационного люка, из нее вышел человек, одетый в серый комбинезон. И лишь тогда, когда человек открыл крышку люка и стал опускать в открывшееся отверстие толстый шланг, идущий от его машины, я узнал в нем нашего соседа по даче.

Звали его Карл Фрицевич. Он был другом моего папы, да и мне дядя Карл сделал очень хороший лук из ствола гибкого орешника. Я очень удивился, увидев его во дворе нашего садика, да еще на такой машине.

— Дядя Карл! — воскликнул я, подбегая к нему. — А что вы здесь делаете?

— Делаю свою работу, — ответил он. — А ты что, прибежал мне помочь?

— Я могу помочь. А что надо делать?

— Ничего, я сам управлюсь, — усмехнулся дядя Карл, доставая из люка шланг. — Ты отойди-ка в сторонку.

— Дядя Карл, а вы можете покатать меня на своей машине?

— Только до ворот, — согласился он.

Залезая в кабину, я невольно посмотрел в сторону игравших детей и увидел, что все они стоят, совершенно потрясенные увиденным. И тут я понял, каким неслыханным знакомством в глазах моих друзей я обладаю.  Я садился в кабину невиданной машины, и сердце ликовало от того, что у меня есть такой друг, какого нет ни у кого из них.

Когда дядя Карл довез меня до ворот и я, выйдя из кабины, помахал ему рукой, совсем как взрослый взрослому, все ребята в садике смотрели на меня с таким изумлением, как будто я вернулся из космоса.

 

Про хомяка

 

Мне подарили хомяка. Маленький, беленький с глазками как черные бусинки. В его клетке было все, что ему нужно — и еда, и питье, и вертушка, внутри которой он мог бегать, сколько ему захочется. Занимаясь своими делами, я нет-нет да подходил к хомяку, чтобы посмотреть, что он делает. А хомяк либо грыз крупу, набивая про запас свои щеки, либо спал, но чаще бегал в своей любимой вертушке.

Однажды я подумал — что это он все время сидит в своей клетке?  Я вон и по всей квартире хожу, и во дворе играю. А он в этой клетке как в тюрьме. И стал я выпускать хомяка, но, конечно, следил за ним. А то так запрячется, что не найду его.

Но шло время, и я почувствовал, что хомяк какой-то скучный. В вертушке перестал бегать, крупу грызет как-то вяло, да и вообще стал он чуть другой, так как на боку у него какая-то шишка вздулась.

Однажды брат посмотрел на хомяка и сказал:

— Знаешь, похоже, он умрет. Советую отнести его на пустырь, где дом строится. Там есть заросли, в них и оставь его. Пусть хоть немного на свободе побудет.

Я посмотрел на хомяка, подумал о том, что сказал брат, и мне тоже захотелось, чтобы хомяк стал свободным. Но очень грустно было с ним расставаться.

Я насыпал в кулек семечек, отломил краюху хлеба, посадил хомяка в коробку от обуви и пошел с ним на пустырь. Конечно, я сразу же подумал о кошках, которые здесь водятся, а потому залез в самую непролазную глубину зарослей. Здесь я и посадил хомяка на землю и высыпал перед ним горку семечек.

Может, хомяк поест здесь какой-нибудь травки и вылечится? — подумал я. — А потом он сделает себе норку и будет в ней жить. Мне так хотелось в это верить. Я посмотрел в последний раз на хомяка и стал выбираться из зарослей.

Когда шел по дороге к дому, начался сильный дождь. Я побежал к дому и все думал — как же там сейчас хомяк? Он же никогда не был под дождем!.. А я все бежал к дому и не переставал видеть перед собой хомяка — как он сидел там, в зарослях, перед горсткой семечек и смотрел на меня своими доверчивыми глазками-бусинками.

 

Слезы

 

Смех, хлопки мячика по кирпичной стене дома, запах цветов, с которыми прошла мимо какая-то девочка, но, главное, множество детей, которых я видел в первый раз. Таким я увидел школьный двор, когда первого сентября мама привела меня в первый класс.

Я остался у ступенек школы, а она пошла искать, где в этой толпе собираются ученики моего класса. Я же стоял в сторонке и с интересом наблюдал за детьми, гадая — с кем из них я буду учиться? Но вот мама возвращается и ведет меня сквозь толпу к группке ребят, которых считает, сверяясь со списком, какая-то тетя.

Нас стали строить парами, и я оказался рядом с маленькой круглолицей девочкой с веселыми, чуть раскосыми глазами. Она беспрестанно вертелась, но ни на миг не отпускала мою руку.

— Так, дети! — вдруг громко сказала тетя, составившая нас в пары. — Теперь по двое поднимаемся по лестнице и идем в наш класс.

Следуя за ней, все пошли вперед, и даже маленькая девочка, держащая меня за руку, потянула за собой, отчего показалось, что меня подхватило что-то совсем новое в жизни. Я уходил не только от мамы, оставшейся за моей спиной, но и от чего-то еще, что заканчивалось в то время, пока я поднимался по ступеням школы. Когда мы поднялись на самый верх ступеней и должны были пройти в дверь школы, я оглянулся назад в поисках мамы, но не увидел ее в большой толпе. Но я увидел кое-что другое — маленьких детей, сидящих на заборе и с интересом за нами наблюдающих. И когда я увидел их, слезы выступили на глазах, но я быстро вытер их рукавом, чтобы не заметила девочка, державшая меня за руку.

 

Бутерброд

 

В конце последнего урока, когда мы уже собрали портфели, в наш класс вошел какой-то дядя, до того высокий, что я мысленно назвал его дядя Степа. Он подошел к учительскому столу и сказал:

— Ребята, завтра у вас занятий не будет. Мы все будем работать в школьном саду. Вы же видели наш сад?

— Да! — дружно ответил весь наш 1 «а» класс.

— Тогда вы видели, какие выросли яблоки и груши. Но главное, нам предстоит сделать уборку сада. Соберем граблями все, что нападало за лето, и сожжем на костре.

Все очень обрадовались, зашумели и запрыгали от радости.

— А только мальчики будут работать? — спросила Катя, с которой мы сидим за одной партой.

— Почему? Все будут работать.

— А вы сказали — ребята…

— Ребята — это вы все. Теперь так, дети, — продолжил дядя Степа, — завтра возьмите с собой по парочке бутербродов. Перекусим прямо на воздухе. Лучше всего сделать так — чуть поджарить хлеб, сделать яичницу, накрыв сковородку крышкой, чтобы желток был потверже, и положить яичницу на хлеб. Понятно?..

Я шел домой своей обычной дорогой. Мимо проносились машины, шли навстречу прохожие, голуби вспархивали из-под ног, а я шел и все повторял про себя, как надо готовить бутерброд.

Дома я сразу же отправился на кухню к маме и сообщил ей во всех подробностях, как надо делать бутерброд для завтрашнего дня.

— Так я же котлеты нажарила, — сказала мама. — Я тебе с котлетами сделаю бутерброды.

— Да ты что! — ужаснулся я. — Нам сказали сделать именно с яичницей. Все дети сделают. Это же специальный бутерброд для школьников.

— И сыр есть, — недоумевала мама. — И ветчина…

— Мама! — всплеснул я руками. — Ты что, хочешь, чтобы мне двойку поставили? Нам специальный дядя сказал это сделать. А завтра будет проверять. Давай я сам сделаю…

К плите меня мама не пустила и все стала делать сама.

— Накрой крышкой, — подсказывал я ей, стоя рядом.

— Это зачем?

— Чтобы яйцо было тверже.

— Я переверну его. Поджарю с другой стороны. В Болгарии так делают.

— В нашей школе так не делают, — твердо сказал я.

Еле-еле позволил уговорить себя взять с собой небольшой термос с чаем. Ведь нам о нем ничего не сказали.

На следующий день я шел в школу с высоко поднятой головой, так как школьное задание по приготовлению бутерброда, хоть и не сам, но все же выполнил.

Часа два мы работали в школьном саду и очень проголодались. Наш дядя Степа зажег костер из всего, что мы собрали граблями, и прямо тут же, на солнышке, на все еще свежей травке мы уселись на пикник, как назвала это одна из девочек.

Мой друг Борька, усевшийся рядом, достал из портфеля бумажный пакет, развернул его, и стал с аппетитом уплетать поджаристую куриную ножку. Я с ужасом смотрел то на него, то на дядю Степу, тем более что тот подошел к нам и сел рядом.

— Ну что, ребята, нравится? — спросил он, держа в руках полколечка краковской колбасы и ломоть черного хлеба. — Вот, подождите, мы еще в поход пойдем…

Я посмотрел вокруг себя… У Риты салат оливье в коробочке, у Сереги бутерброд, хоть и с яйцом, но сваренным вкрутую. А у Мишки, хотя издали трудно было понять, но, похоже, что макароны по-флотски. Почти у всех наших ребят было совсем не то, что нам задали на дом. Правильный бутерброд, кроме меня, оказался только у Кати, которая доверительно мне сообщила, что сделала его сама. Молодец, Катька! — думал я. — Это и есть — настоящий друг! И бутерброды у нас с ней самые вкусные…

 

 

Ожидание

 

Видимо, не слишком-то доверяя, в самом начале учебы в первом классе родители не давали мне ключ от дома. И получалось, что, придя из школы, мне часа два приходилось ждать родителей.

Не очень-то весело это было. Во дворе никого нет, делать нечего. Поэтому я и сидел на окне нашей лестничной площадки, что, честно говоря, было не более безопасно, чем ходить с ключом. Хорошо, если по лестнице поднимались соседи — кто с работы, кто из магазина. Все они сетовали, что мне приходится так долго здесь сидеть. Говорили что-то хорошее, и это было приятно.

Гораздо хуже, когда в подъезде появлялся какой-нибудь подозрительный тип. Тогда я нарочито спокойно кричал вверх по лестнице:

— Вовка, ну сколько мне еще тебя ждать. Мы же опаздываем!..

Я начинал спускаться, а проходя мимо незнакомца, снова кричал назад:

— Я иду занимать очередь... Давай, подходите с братом.

Оказавшись на улице, я понимал, что лучше побродить здесь, где гораздо больше людей. Я шел по тротуару, рассматривал витрины, заходил то в рыбный магазин, чтобы посмотреть на карпов в бассейне, то в книжный, куда могли привезти новые детские книжки. Так, прогуливаясь, я доходил до пельменной.

Если денег хватало, я брал двойную порцию пельменей со сметаной, взбитые сливки с вареньем и садился за столик у окна. Теперь можно было есть не спеша и рассматривать прохожих, мелькающих за большим, до самого пола, окном.

На настенных часах я видел, что бродить еще целый час, пока придет кто-то из родителей. Но ничего, на нашей улице столько всего интересного! Можно пройти мимо мастерской часовщика-лилипута. А еще есть интересный магазин с фигурками шоколадных зверей, обернутых в золотую и серебряную фольгу. Но прежде всего хотелось зайти в филателистический магазин. Там меня завораживала коллекция арабских марок из серии «Тысяча и одна ночь». Вот уж марочки! Яркие, с волшебными картинками, обрамленные золотыми узорами, переплетающимися, словно змейки. Эх, мне бы такие марки!..

Я заканчивал уже есть взбитые сливки, как вдруг чайная ложечка замерла у моих губ, так как я понял, что могу купить эти марки, если… Да, я могу их купить на те деньги, что мне дают на еду. Подсчитав, я понял, что придется не обедать целую неделю, причем ни в школе, ни после нее, в этой пельменной. Но так как я был сыт, то решил, что мне это нипочем.

Придя к такому решению, очень довольный, я вышел из любимой пельменной и, хлопая портфелем по коленке, пошел вдоль улицы, где на каждом шагу ждало так много интересного.

 

Монета

 

В конце последнего урока, когда я укладывал свои вещи в портфель, один из учеников подошел к учительнице и что-то ей показал. Тут же вокруг них столпился весь класс. Мне тоже стало интересно, что же они рассматривают, и я подошел к учительскому столу.

Я увидел, что рассматривали они какую-то монету, передавая ее из рук в руки. Когда монета оказалась в моих руках, произошло то, что никогда больше не повторялось в моей жизни, — я держал вещь, с которой я был не в силах расстаться.

Монета была иностранная, новая, довольно большая, переливающаяся серебристыми отблесками. На ней был изображен профиль какого-то человека, и, наверное, о том, кто это такой, и рассказывала наша учительница в то время, как все внимательно ее слушали, совершенно позабыв о монете.

Да, именно тогда я и совершил то, чему впоследствии сам удивлялся и что всегда буду расценивать как откровенный грех. Но грех мой заключался не только в том, что я, незаметно для всех, засунул монету в ботинок. Он заключался еще и в том, что ни в тот злополучный день, ни гораздо позже я ни разу не подумал о человеке, у которого украл дорогую для него вещь.  И разве могу я теперь испытывать обиду или огорчение от того, что и ко мне кто-то проявит в жизни равнодушие?

Я стоял в толпе ребят, слушающих учительницу, в ожидании страшного момента, когда будет замечена пропажа. И наконец это произошло… Где монета? Кто держал ее последним?.. Я стоял в толпе ребят, а потом, по требованию учительницы, мы все вернулись на свои места.

— Так!.. — произнесла учительница строго, оглядывая наш класс, состоящий из сорока человек. — Вы все не пойдете домой, пока тот, кто это сделал, не встанет и не признается!

В классе стояла полная тишина. Все ученики недоуменно переглядывались, а я был уже и не рад, что сделал это. Я был совершенно уверен, что сейчас все поймут, что кражу совершил я. А станет это ясно потому, что у меня покраснели уши. Я прямо-таки чувствовал, как они горят. А ведь гореть уши могут только у вора. Но почему-то никто не замечал моих пылающих ушей.

Не помню, сколько времени мы так просидели. Но в конце концов, так и не найдя вора, учительница была вынуждена отпустить всех домой. А я шел по школьному двору, и столько всего вертелось в моей голове! Здесь был и пережитый страх, и ужас от того, что все могло открыться, и мысль — что же теперь делать с этой монетой? В какой-то момент я подумал о том, чтобы завтра, незаметно для всех, положить украденную вещь учительнице на стол. Но я вспомнил приятную тяжесть монеты в руке, удивительный серебристый блеск и понял, что никогда не смогу с ней расстаться.

Так я вошел во двор дома, в котором живу. Знакомые дворовые ребята стояли у штабеля досок, оставленных рабочими, делавшими ремонт, и о чем-то говорили. Среди них я заметил незнакомого мне мальчишку, более взрослого, чем все мы. Когда я к ним подошел, увидел в руках мальчишки альбом с марками.

— Видал! — подтолкнул меня под локоть мой приятель Вовка, сын дворничихи. — Видал, какие марочки! Блеск!

— Да, — подтвердил мальчишка с альбомом. — Это же цветы! Гавана!.. Они целого альбома стоят. Я бы не продавал их, но деньги нужны.

В один миг я вспомнил и коллекцию марок у брата, и то, что давно сам мечтаю о таком альбоме, — все это пронеслось в сознании, как молния, а когда я увидел большие марки, словно яркие бабочки распластавшиеся на листах раскрытого альбома, неожиданно для самого себя я сказал:

— А за редкую монету отдашь эти марки?

— Что за монета? — спросил мальчишка.

— Очень ценная.

— Покажи.

Я быстро снял ботинок и достал монету, которая сразу пошла по рукам ребят.

— Ладно, идет! — подкинул мальчишка монету на ладони.

Он вытащил марки из альбома, протянул их мне и пошел со двора.

Радостный, я забежал в наш подъезд, быстро поднялся по лестнице и нажал кнопку звонка. Дверь открыл брат, и это очень меня обрадовало.

— Смотри! — выпалил я. — Смотри, какие у меня марочки! Настоящие! Гавана!

Брат посмотрел на марки, которые я держал в руках и усмехнулся.

— Такие марки за углом в газетном киоске за рубль продаются.

Он повернулся ко мне спиной и пошел на кухню. А я стал раздеваться у вешалки и вдруг подумал, что даже не рассмотрел как следует ту монету! Я совсем ее не запомнил.

 

Атомная война

 

Мама оставила нам с братом обед и вместе с папой уехала на дачу, чтобы сделать уборку к лету. Так что когда мы проголодались, пошли на кухню и стали разогревать борщ, котлеты и пюре.

Когда все было готово, нарезав хлеб, мы сели на кухне за стол обедать. Окно во двор было раскрыто. Была весна, со дня на день должны были начаться каникулы, и так приятно было слышать шум молодой листвы, детские голоса и стук мяча по озаренной солнцем стене соседнего дома.

Мы как раз управились с борщом и принялись за котлеты.

— А ты научишь меня играть «Караван»? — спросил я брата, игравшего в джазовом оркестре.

— Я тебе уже показывал.

— А я забыл.

— Забыл, потому что этим надо постоянно заниматься.

Это правда. Что бы я ни делал, чем бы ни занимался, брат в это время, как правило, играл на пианино, разучивая новые, как он называл их — стандарты. Очень бы мне хотелось научиться играть так, как это делает он.

Я потянулся было за хлебом, как вдруг за окном потемнело, стало как-то странно тихо, и следом за этим страшный оглушительный взрыв, как мне показалось, сотряс весь наш дом.

Мы с ним мгновенно посмотрели друг другу в глаза. Прошло несколько мгновений, и брат, с облегчением вздохнув, сказал:

— Это самолет преодолел звуковой барьер.

И тут же снова выглянуло солнце из-за тучи, повеяло из окна свежим ветерком, пахнущим листвой, и опять донеслись со двора детские голоса и стук мяча по стене соседнего дома.

Теперь, спустя много лет, когда и брата уже нет в живых, я все еще помню тот взгляд, которым мы с ним обменялись, подумав одно и то же. Это продолжалось всего лишь один миг, но я уверен, что в то мгновение мы с ним прощались.

 

Катюша

 

Когда я вышел после уроков из школы, забежав перед этим в библиотеку, чтобы продлить книжку, увидел, что все наши уже разошлись. Только у забора маячило несколько ребят из параллельного класса, которых я немножко знал. Некоторые из них, присев, играли в «ножички», кто-то выжигал на расческе увеличительным стеклом затейливые узоры, а Борька Карпов, с которым я обменивался марками, просто сидел на заборе.

Я подошел к нему и, подтянувшись, тоже уселся на забор. Настроение у меня было очень хорошее, и, наверное, поэтому я запел:

 

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой.

 

Пел я с настроением, как-то даже залихватски, а Борька смотрел на меня, слушал и вдруг говорит:

— А чего ты поешь эту песню?

— А что, хорошая военная песня, — ответил я.

— Так она же про бабу.

— Какую еще бабу! — возмутился я. — Эта песня про катюши, которыми мы фрицев били.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Борька, поворачиваясь к другим ребятам, стоявшим неподалеку. — Он думает, что это про военные катюши!.. Да это же имя такое — Катюша. Про нее эта песня.

— Это наши солдаты катюши на берег выкатывали и лупили по немцам. Я сам слышал, как эту песню в фильме про войну пели.

— Ну, ты и клоун!

И я, не обращая ни на кого внимания, продолжил петь:

 

Выходила, песню заводила

Про степного сизого орла,

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла.

 

— Ну, видишь, — воскликнул Борька, — она и песню заводила! А какие катюши песни поют? Балда!

— Сам балда! Слышал, как катюши гремят и воют? Это и есть самая лучшая песенка для фрицев. И поет катюша про тех солдат, что письма берегут.

Борька ничего на это не ответил. Он задумался, выпятив нижнюю губу, потом сплюнул и сказал:

— Не знаю, может быть… А пошли, ребята, в футик играть!..

И все они гурьбой побежали на футбольное поле. А я так и остался сидеть на заборе. А куда мне спешить? Родители придут еще не скоро, погодка отличная — тепло, солнышко. Вот я и сидел на заборе, смотрел, как идут поезда по железнодорожной насыпи, летят белые облака в синем небе, и все удивлялся — как же это Борька не знал про эту песню! Она же военная!

 

Двор-колодец

 

По утрам в нашем дворе было тихо. Ребята в школе, взрослые на работе, так что слышно было, как дворничиха метет двор да воркуют голуби.

А бывает, что забредет какой-нибудь пьяница, пошумит в подворотне, где стоят круглые мусорные баки, и вдруг то ли уйдет, то ли растворится в воздухе, после чего вновь наступала тишина.

Но вот открывалось одно из окон первого этажа, и слышалось гудение какого-то механизма. Раздавались ритмичные шлепки, шипение, и по двору растекался сладковатый запах расплавленной пластмассы. Там была мастерская, и человек, сидевший у окна, нажимая на какой-то пресс, делал круглые пластмассовые коробочки для кремов и пудры. Бывало, что некоторые из них получались с браком, и тогда мастер отдавал их нам, мальчишкам. В них мы хранили пульки от рогаток или сверкающие пореформенные монетки — совсем новенькие, блестящие словно золото.

Я в такие коробочки ничего не клал, но брал, когда мастер просовывал их сквозь вертикальные прутья зарешеченного окна. Мне нравилось держать в руке круглую коробочку — теплую, сладко пахнущую — и рассматривать выпуклую крышечку, покрытую затейливым узором.

 А когда наступал день и двор оглашался криками ребят, вернувшихся из школы, я уходил в школу, на вторую смену. Но все же успевал поболтать с друзьями и посмотреть на что-нибудь интересное, что всегда находилось в их руках. Я шел по дороге и знал, что сейчас-то и начинается во дворе самое интересное, когда мальчишки достают из карманов свинцовые плинтаки и начинают резаться в чику на деньги. А девчонки где-нибудь в сторонке затевают свои игры.

Грустно мне было в утреннем, пустынном дворе, но еще грустнее было покидать дневной двор, полный голосов и смеха.

А вечером двор-колодец преображался. В нем становилось гораздо темнее, чем было тут же рядом — на улице. В раскрытых окнах зажигался свет, из них доносилось шкварчание сковородок, голоса соседей и звуки музыки, но уже не той — утренней, когда кто-то разучивал гамму на пианино.

В это время все уже вернулись из школы, и начиналась беготня, визг девчонок, а то и чей-то плач. Но вскоре становилось так темно, что не видно было мяча, и из окон слышались голоса взрослых, звавших детей домой. Двор пустел, и я снова оставался один, смотрел на окна, слушал доносящиеся до меня звуки и не догадывался, что в этот миг я запоминаю все вокруг себя, чтобы когда-нибудь рассказать об этом.

 

Добрые люди

 

В тот день я не спешил домой и до самого вечера играл с друзьями в футбол на школьном дворе. А куда было спешить? День выходной, родители уехали на дачу, а брат с другом уже целую неделю катается в Теберде на лыжах.

Так что наступил уже вечер, когда я неспешно шел в сторону дома. Я предвкушал, что приду домой, включу телик, позвоню кому-нибудь из приятелей, почитаю «Остров сокровищ», предварительно нажарив семечек, потому что с семечками книга читается еще интереснее.

Я подошел к парадной двери нашего дома, поднялся по лестнице на второй этаж, подошел к нашей двери и сунул руку в карман. Но ключа в кармане не оказалось!..

Как же так! — испугался я. Где же ключ? Я всегда кладу его в этот карман. Вчера мама его зашивала, и я, вытащив ключ, положил его на стол...  И тут я замер, похолодев от ужаса, так как понял, что ключ и сейчас лежит на моем столе!.. Вчера я несколько раз хотел положить его в карман, но каждый раз меня что-то отвлекало. А утром так спешил в школу, что совсем о нем забыл. Что же теперь делать?..

В полной растерянности я стоял перед запертой дверью. И брата нет, и на даче нет телефона. А впереди ночь!.. Может, к Вовке пойти? Но ведь остаться на ночь у него я не могу. Они там все в одной комнате живут, и отец у него всегда пьяный…

Я спустился по лестнице, вышел в наш двор-колодец и остановился под нашими окнами. Сюда как раз выходило два окна — на кухню и в спальню. Но что с того, что я их вижу? Двойные рамы окон накрепко закрыты.

— Чего стоишь? — послышался из-за спины голос проходившей мимо старушки. — Опять безобразничаешь!..

— Я не безобразничаю. Я домой попасть не могу.

— Всех вас в детскую комнату свести надо!..

Старушка была явно глухая. Она так и пошла дальше, продолжая бубнить о том, что мы лодыри и хулиганы. Я вздохнул и подумал — а может, и вправду в детскую комнату пойти? Расскажу все милиционерам, и они мне помогут…

— А ты чего скучаешь? — снова послышался из-за спины старушечий голос.

Я оглянулся, и точно — еще одна старушка, но эта меня знает.

— Я ключ дома забыл, а родители на даче. Брат тоже уехал. Не знаю, что теперь делать.

— Вон как! — Старушка остановилась рядом, опершись на свою палку. — А ты не бойся! Мир не без добрых людей. Ты что, в лесу, что ли?..

В этот момент из подворотни показался какой-то человек — крепкий, спортивный, с короткой стрижкой, очень похожий на боксера.

— Что, бабуля, шалят детишки? — весело спросил он, проходя мимо нас.

— Тут беда. Малец ключи дома оставил.

— Один, что ли, живет! Папка-мамка есть?

— Уехали они все, дверь закрыли, а его ключ дома остался.

— Беда, парень! А где твои окна?

— Эти два окна, на втором этаже, — показал я.

— Так что же ты тужишь? Сейчас я тебе помогу.

— Вот! — подняла палец старушка, внушительно посмотрев на меня. — Мир не без добрых людей. Сейчас тебе помогут.

— Где тут, бабушка, лестницу можно раздобыть? — спросил незнакомец, к которому я начал испытывать большое расположение.

— А вон, в соседнем дворе. Ремонтники там все побросали. Сколько раз в домоуправление звонила…

— Пойдем, покажешь, — перебил ее незнакомец, и они направились через воротца в соседний двор.

Я немножко успокоился, но все же недоумевал — как же он попадет в дом? Легкая тень беспокойства начала возвращаться ко мне. Вскоре незнакомец вернулся, неся в сильных руках довольно-таки тяжелую лестницу. Он приставил ее к стене дома и подергал, проверяя прочность.

— Делают же, дятлы! — сказал он, явно не удовлетворенный состоянием лестницы, после чего быстро полез по ней, не обращая внимания на то, как она прогибается и скрипит.

Добравшись до кухонного окна, став при этом на последнюю ступеньку лестницы, он внимательно осмотрел окно.

— Батюшки! — услышал я за спиной шепот вернувшейся старушки. — Ведь разобьется же!..

Тем временем незнакомец прощупал окно и стал понемногу давить плечом на его середину, где сходились створки. Сначала ничего не происходило, но понемногу окно стало подаваться вовнутрь, он еще поднажал, и окно с треском распахнулось!

Я был потрясен и не верил своим глазам, когда этот человек с легкостью поднялся на подоконник и пролез на кухню.

— Где ключ? — послышался его голос.

— Там дальше в комнату надо пройти. На столе лежит.

Некоторое время его не было видно. Мы со старушкой продолжали стоять, глядя на окно, как вдруг незнакомец вышел во двор из двери.

— Держи и не теряй, — протянул он мне ключ.

— А кто ж ты будешь, сынок? — спросила старушка, глядя на него с восхищением.

— А я вор, бабушка, — ответил он весело, повернулся к нам спиной и быстрым шагом пошел со двора.

— Батюшки! — прошептала старушка, перекрестившись.

Я же, оказавшись дома, закрыл кухонное окно, убедившись, что оно не сломано, прошел по всем комнатам, где все стояло на своих местах. Я не заметил ничего подозрительного, и никогда, ни от родителей, ни от брата я не слышал ни слова о том, что в доме хоть что-то пропало.

 

Любовь

 

Прозвенел звонок, и весь наш 1 «а» класс высыпал в огромный школьный коридор. Ребята стали носиться друг за другом, кто-то уселся на подоконнике, болтая ногами, а я просто бродил по коридору. Так, идя вдоль стены, я дошел до двери соседнего 1 «б» класса.

Стоило мне заглянуть в дверь, как несколько мальчишек увидели меня, схватили за руки и подвели к какой-то девочке, стоявшей у доски.

— Скажи ей, что она дура! — потребовали мальчишки.

Я посмотрел на эту девочку и только теперь, когда хорошенько ее рассмотрел, удивился тому, какая у нее тонкая талия! И еще я заметил ее голубые глаза, такие же светлые, как небо весной.

Услышав звонок, я вырвался из рук мальчишек и побежал в свой класс. Потом я часто встречал ту девочку то в коридоре, то в столовой и каждый раз удивлялся ее тонкой талии!..

Однажды утром, когда мы с Генкой сидели на травянистом взгорке на нашем школьном дворе, я доверительно ему признался:

— А мне девочка одна нравится, — сказал я ему. — Я даже ее люблю.

— Мне тоже нравится одна девочка. Она с красным портфелем ходит, — ответил на это Генка.

— Это какая?

— А вон она идет, — показал он рукой.

Я посмотрел на дорожку, по которой шла гурьба учеников, и сразу же заметил красный портфель. Это была та самая девочка с тонкой талией и голубыми глазами.

— Генка, — воскликнул я, — так ведь ее я и люблю!

— Правда?! — обрадовался мой друг. — Здорово!

Мы очень обрадовались тому, что оба любим одну и ту же девочку.

— Здорово, что мы любим ее вместе! — сказал я.

— Еще как! А знаешь, давай, чтобы другие не догадались об этом, будем называть ее твоим именем.

— А зачем?

— Тогда я могу спокойно подойти к тебе и при всех сказать: «Виталик уже пришел в школу. Сейчас по лестнице поднимется». И мы пойдем посмотрим на нее.

— Здорово! Тогда я тоже буду называть ее твоим именем. И тоже при всех могу подойти к тебе и сказать: «Генка уже в столовой. Пошли туда».

И мы, очень довольные тем, как здорово мы все это придумали, побежали к школе, в которой вот-вот должен был прозвенеть звонок.

 

 

Кто-то из Венгрии

 

Затемно возвращаясь из школы, мы часто забирались на самый верх железнодорожной насыпи. Ощущение неведомых пространств было в протяжных гудках поездов и в свете сигнальных огней, горящих вдали — синих, красных, зеленых. За ними, во тьме, вспыхивали далекие зарницы.

В тот вечер мы тоже сидели на насыпи и смотрели с высоты на наш город, переливающийся огнями.

— Видишь на вышке три большие буквы? — показал Генка вдаль на неоновое сияние над домами. — Это завод VEF. Там мой папа работает. Они делают радио и телефоны для всей страны.

— Знаю, — ответил я. — Там еще рядом поезда делают и электрички.  И тоже для всей страны. Там такой запах в воздухе… Сладкий и чуть горький. Это потому что металл плавят.

Мы замолчали и некоторое время просто сидели, глядя на свет в окнах домов.

— Даже и не знаю, что делать, — сказал я.

— А что случилось? — повернулся ко мне Генка.

— Нам письмо пришло. Адрес наш, но письмо написано на непонятном языке. И еще в конверте целая коллекция наклеек от иностранных спичечных коробков.

— А откуда это письмо?

— Брат сказал, что из Венгрии. Там на конверте написано — Будапешт. И марка очень красивая.

— Классно! И марочка у тебя теперь есть, и наклейки. У тебя теперь такая коллекция!..

— Да, — сказал я, вздохнув, — но жаль, что я не могу прочитать письмо. У папы на работе никто этого языка не знает. Я у учительницы спрашивал, но и в школе никто не знает.

— Это какой-то мальчишка писал. Точно!.. Кто же еще будет собирать наклейки?

— Интересно, какой он?

— Ладно, давай уже пойдем. — Генка поднялся и начал отряхивать свой портфель. — Еще уроки делать надо.

А я все смотрел на светящиеся окна и вдруг сказал то, о чем неожиданно подумал:

— А ведь у него сейчас тоже светится окно.

Генка посмотрел на меня, но я видел, что думает он уже о чем-то своем. Мы начали спускаться с насыпи по едва заметной тропке, а я все никак не мог забыть о том, что светится сейчас где-то окно и кто-то ждет моего ответа.

 

Гарольд

 

Однажды брат вошел в комнату и сказал:

— Одевайся. Сейчас поедем покупать собаку.

Я быстро оделся и, пока мы ехали на трамвае, все расспрашивал — а что за собака? У кого мы ее купим?

— Увидишь. Мы уже приехали.

Мы оказались на окраине города у небольшого дома, окруженного садом. Хозяин провел нас в комнату, где на полу играло множество щенят. Брат выбрал того, который показался ему самым резвым и любопытным.  И лишь придя домой я смог рассмотреть щенка — крохотного боксера. Брат назвал его — Гарольд.

Чуть-чуть освоившись, песик изучил весь наш дом и быстро сообразил, что играть лучше всего со мной. И мы стали играть вместе. Утром он меня будил, норовя лизнуть либо в нос, либо в пятку, а потом не отставал ни на шаг, всегда оказываясь под ногами. Вскоре, по совету брата, я стал со щенком заниматься. Учил в нашем дворе командам. Так песик рос, и, казалось бы, все должно было быть хорошо.

 Но плохо было то, что днем, когда мы уходили, кто на учебу, кто на работу, щенок оставался дома один. Он скулил, когда мы уходили, и радостно визжал, слыша, как мы возвращаемся домой. Мне было жаль его, когда я в течение дня вспоминал, что сейчас он дома совсем один.

Но однажды, когда я вернулся из школы, радостный от того, что близятся летние каникулы и я смогу наконец отвезти Гарольда на дачу, оказалось, что его нет дома.

— Где Гарольд? — бросился я к родителям.

— Мы не можем его держать, — сказала мама. — Ты же видишь, что он целыми днями мучится один.

— А где он? — продолжал допытываться я.

— Мы его отдали в очень хорошие руки. Этот человек живет в другом городе, у него большой двор. Гарольд теперь будет все время на природе. Ему там будет очень хорошо.

Удрученный произошедшим, я пошел в свою комнату. И лишь поздно вечером, когда лег спать, окончательно понял, что никогда больше не увижу своего друга. Ночью я проснулся от того, что мне послышался собачий лай. Гарольд вернулся! — подумал я, вскочил с постели и подбежал к окну. Но на пустынной улице никого не было.

Шли дни, шли годы, и я нет-нет да вспоминал о Гарольде. Мне было грустно летом, когда я думал о том, что мы могли бы сейчас играть на зеленой траве, и было грустно осенью, когда, вспоминая о нем, я гадал — какой он теперь стал? Помнит ли он меня?

Я спрашивал у взрослых, сколько лет живут собаки, и потом, нет-нет, да отмечал — вот Гарольду уже два года… пять лет… восемь… двенадцать… Но пришла пора, когда стало ясно, что моего давнего друга нет больше на свете. Осталась лишь фотография, на которой он, совсем еще маленький, сидит на диване рядом со мной.

 

Счастливый день

 

Наступили летние каникулы, и теперь я мог целыми днями делать все, что мне захочется. Я думал о том, что завтра приедет большая грузовая машина и мы, погрузив свои вещи, поедем на дачу. Так что надо не забыть взять велосипед, ласты, маску, интересные книги… и что-то еще я хотел взять, но никак не мог вспомнить.

Я шел по улице и пускал небольшим зеркальцем солнечный зайчик. Он метался по тротуару, по спинам прохожих, взлетал по фасадам домов и через раскрытые окна проникал в чьи-то квартиры, скользя по потолкам и стенам.

Дойдя до бочки с квасом у перекрестка, я выпил кружечку за три копейки, следя за крохотным самолетом, бесшумно летевшим высоко в небе и оставлявшим белый прямой след. После этого я направился к школьному двору, где мальчишки наверняка уже гоняли мяч на футбольном поле.

Так оно и было. Они сразу же заметили меня, но места в игре не нашлось, так что я уселся на пригорок у футбольного поля. Наблюдая за игрой, я заметил группу ребят, стоящих у открытого окна школы. Некоторые из них пытались, ухватившись за подоконник, подтянуться и заглянуть в окно. На что они там смотрят? — подумал я.

Поднявшись, я неспеша побрел в их сторону, но когда подошел к тому месту, ребята уже разбежались кто куда. Остался лишь один мальчишка — самый маленький из них, который тщетно пытался подтянуться и заглянуть в окно.

— Что там такое? — спросил я его.

Он спрыгнул на землю, шмыгнув носом, и пошел вдоль стены школы, но, прежде чем завернуть за угол, обернулся и сказал:

— Там учитель умер.

Я оторопел от этих слов и тут же представил себе человека, лежащего на полу. Мальчишка убежал, а я, оставшись один, так и стоял, глядя на открытое окно. Солнце освещало стену школы, и занавеску на окне колыхал теплый летний ветер. Со стороны футбольного поля доносились крики ребят и хлопки ударов по мячу, а я так и стоял под окном и вдруг, решившись, ухватился руками за подоконник, подтянулся и заглянул в окно.

Я увидел пустой зал, в центре которого на двух, составленных рядом столах, стоял гроб. Я так и не успел рассмотреть, кто там лежал, так как почувствовал, что меня кто-то хлопнул по ноге, и я тут же соскочил на землю.

— Пошли играть, — сказал Сашка Головченко по кличке Голова. —  У нас в команде место появилось.

— Сейчас приду, — сказал я, раздумывая, стоит ли ему сказать о том, что я только что увидел, но он, не дожидаясь меня, уже побежал к футбольному полю.

А я, постояв немного под окном с белой занавеской, побежал следом за ним, чувствуя, как овевает лицо свежий ветер, пахнущий сиренью.

 

Свет в окне

 

Дом, в котором жили дедушка с бабушкой, находился в трех минутах ходьбы от нашей дачи. Этот дом был виден с нашего двора и, порой, когда мама выходила на порог и видела бабушку, она переговаривалась с ней прямо через соседние огороды.

Приходя к дедушке, я интересовался его научными трудами, которые он то и дело посылал в Академию наук, получая в ответ письма с просьбами то что-то разъяснить, то упростить, на что он вздыхал и приговаривал: «Ну, куда же еще проще!»

Порой он пытался мне объяснить суть своей работы, потому что никто другой не проявлял к этому интереса. Делал он это при помощи любых оказывавшихся под рукой предметов и, как мне казалось, иногда я начинал его понимать. Но стоило зайти на кухню, где хозяйничала бабушка, и сесть за стол, накрытый к чаю, как все объяснения дедушки моментально вылетали из моей головы.

Часто, возвращаясь по вечерам с поляны после игры с друзьями в футбол, я видел окно дедушкиного кабинета. Остановившись на тропинке, я смотрел на свет в окне сквозь ветви деревьев и, покусывая горьковато-сладкие ягоды карины, слышал голос ночной птицы, лай собак и перестук колес электрички далеко за лесом.

Когда наступала ночь, я гасил свет и открывал свое окно.

— Нет, сейчас не времена Ньютонов и Галилеев, — доносился из соседней комнаты голос отца. — Времена ученых-одиночек давно уже прошли…

А над домом сияли звезды, и казалось, что они кружатся над всеми нами. А иногда, когда становилось совсем уже поздно, можно было увидеть, как прямо посередине дороги, освещенной фонарями, никого не опасаясь, бежит лиса.

С тех пор прошло несколько десятилетий. По ночам в небе светят те же самые звезды, раздается эхом далекий лай собак и перестук колес электрички. И я теперь не сомневаюсь, что дедушка был счастлив, работая по ночам. А там, где он сейчас, все его бумаги, испещренные вычислениями, не имеют больше никакого значения.

 

Охотник

 

Однажды брат вошел в комнату и положил на стол длинную картонную коробку. Когда он ее раскрыл, я увидел в ней воздушное ружье!.. Оно показалось мне очень красивым и в отблесках темного лака на прикладе, и матовости вороненой стали ствола, и изяществе мушки. Брат тоже залюбовался лежащим перед ним совершенством.

— Теперь можно будет ходить на охоту, — сказал он. — Но сначала научись стрелять. Я сделаю тебе мишень у времянки. Но, смотри, на уровне человека никогда не стреляй!

— А на что мы будем охотиться?

— На ворон. А еще есть дикие лесные голуби. Подстрелим парочку, и увидишь, какое я из них блюдо приготовлю.

— А ты сам это пробовал? — спросил я.

— Я в жизни все пробовал, — ответил брат с таким вздохом, словно не все ему понравилось из того, что он пробовал в своей жизни.

Он поставил ружье в угол комнаты, положил на столик коробки с пульками и куда-то ушел. Через окно я видел, как он выходит из калитки.  А я, как только остался один, взял ружье и коварно усмехнулся. Брат зря думает, что я не умею стрелять. Ему и невдомек, что я частенько захожу после школы в тир и научился выбивать самые сложные мишени.

Сломив ствол, я зарядил ружье пулькой и, словно ковбой, с эффектным щелчком вернул ствол в исходное положение. Вот брат удивится, когда придет и увидит, что я подстрелил лесного голубя!..

Я вышел из дома и направился в сторону времянки. Именно там, на высокой березе, чаще всего сидят лесные голуби, издавая утробные звуки, слышимые на всю округу. Ничего, думал я, сейчас я его подкараулю. Верная Рука сегодня знатно поужинает!..

Крадучись, я приблизился к березе, начал было присматриваться к ветвям, как вдруг боковым зрением заметил какое-то движение под крышей времянки. Я подошел к ней и увидел, как из щели под козырьком свисает что-то вроде длинной травины, на конце которой, зацепившись за лапку, трепыхается птенец.

За этой щелью гнездо, — подумал я. И, наверное, птенец хотел полететь, да зацепился лапкой. И теперь, заметив меня, он с писком бил крыльями и раскачивался, словно маятник часов.

Я быстро побежал к сараю, притащил старую рассохшуюся лестницу и быстро по ней поднялся. Теперь птенец был прямо передо мной. Я смотрел на него, приноравливаясь, как бы получше его взять. Дождавшись момента, когда он чуть успокоился, я взял его в одну руку, а другой отцепил запутавшуюся лапку.

Теперь птенец был свободен, но он так перепугался, что даже не шевелился в руке. Я чувствовал в ладони, как быстро колотится его сердце. Подняв птенца к щели, я подтолкнул его вовнутрь.

Ну вот, подумал я, в следующий раз у него все получится. Спустившись на землю, я заметил ружье, прислоненное к времянке, и решил, что лучше я устрою во дворе тир. Как же обрадуются мои друзья!..

 

 

Беличий хвост

 

— Давай, пошли на охоту, — сказал брат, взял воздушное ружье и направился к двери.

Я побежал за ним, но, идя следом за братом в сторону леса, чувствовал, как гаснет моя радость и начинают мучить сомнения.

— А на кого мы будем охотиться? — спросил я, вспомнив свою охоту на голубя.

— На белку, — коротко ответил брат, заходя по узкой тропинке в лес.

Я шагнул следом за ним в зеленый сумрак и пошел за его спиной, поглядывая на деревья и папоротники по обе стороны тропинки.

— Здесь могут быть змеи, — предупредил брат. — Смотри внимательно и не наступай на палки.

Мы все дальше заходили в лес, и все темнее становилось вокруг. Сосны тонули в высоких папоротниках, и высоко над нами, с печальным шумом, покачивались их вершины. Идя по тропинке следом за братом, я вспомнил, как несколько дней назад, закончив стрелять по мишени, остановился с ружьем под деревом, на ветке которого пел дрозд.

Может, потому что я стоял неподвижно, дрозд не улетал, а лишь вертел головой, поглядывая на меня круглым глазом. И в этот миг я подумал о том, что могу сделать так, что его больше не будет. И мне даже показалось, что в глубине меня что-то подталкивает к этому и даже как будто говорит — давай, это же так интересно!.. Вот он живой, и через миг его не будет — думал я, и тут же появлялась другая мысль (неужели моя?) — Это же так интересно!..

Я смотрел на дрозда, думал обо всем этом и вдруг заметил, что дрозд не просто поет, а откликается на едва слышный голос другой птицы, звучащий издалека. И тут же я услышал, как с другой стороны дома мама зовет меня обедать. Я пошел к дому очень медленно, так как не хотелось спугнуть дрозда резким движением. Мне нравилось, что птицы поют в нашем дворе и прыгают по траве совсем рядом, как будто хотят подружиться. Очень не хотелось, чтобы дрозд почувствовал, что в нашем дворе ему грозит опасность...

— Вон она, на самой верхушке, — тихо сказал брат и стал медленно поднимать ствол ружья.

Послышался сухой треск выстрела, и с вершины дерева, стукаясь о ветви, упал на землю темный комочек. Это была белка с большим пушистым хвостом.

Брат достал из кармана ножницы и, нагнувшись, отрезал беличий хвост.

— Держи, — протянул он его мне.

— А что мне с ним делать? — спросил я, рассматривая хвост, но брат, наверное, не услышал, так как шел уже далеко впереди.

— Пойдем, посмотрим, есть ли грибы на поляне, — донесся его голос.

И я пошел следом за братом, держа в руке беличий хвост.

 

Большая река

 

Мы с папой выходили на дорогу и шли между двух стен соснового леса. Путь был неблизким, так что я успевал поесть дикой ежевики, поискать на лесной опушке грибы и посмотреть на змеиные места в поросшей папоротниками лесной низине. Но вскоре лес редел, деревья словно разбегались в разные стороны, и шли мы уже среди домиков, утопавших в зелени садов, где за заборами неизвестные мне ребята играли возле стоящих на подпорках лодок.

А мы шли все дальше, то заходя в тень дубов, то снова оказываясь на солнцепеке. Дорога спускалась в низину, и был уже виден блеск реки за плакучими ивами. На другом ее берегу высился сосновый лес. Он отражался в зеркальной глади воды, которую, время от времени, рассекали проносящиеся мимо моторные лодки. Идя вдоль берега, мы доходили до места, где камыши расступались, образуя небольшую заводь и, усевшись на песчаный взгорок, ждали лодочника.

Пока мы сидели, я рассказывал папе о том, что по утрам нам в школе давали шоколадное молоко и что меня приняли в Общество чистых тарелок. Теперь, если я буду кушать так, что на тарелке ничего не будет оставаться, мне дадут медаль. Медаль эта представлялась мне золотой и такой же большой, как тарелка. Мне бы очень хотелось ее получить.

Но вот слышался плеск воды, и лодочник резким рывком сильных рук выкатывал нос лодки на песчаный берег. Мы с папой усаживались в лодку — я, как обычно, на носу, а папа у кормы. Но лодочник не торопился, он ждал еще какое-то время.

Наконец, видя, что на берег никто больше не пришел, лодочник отталкивался веслом от берега, разворачивал лодку и начинал монотонно грести. Я время от времени зачерпывал ладонью теплую воду и все пытался уловить тот момент, когда лодка окажется на самой середине реки. В небе кричала чайка. Я видел, как, резко спикировав, она шлепнулась в воду и тут же взлетела, держа в клюве сверкающую на солнце уклейку.

И еще, когда мы оказались на середине реки, где, рябя воду, дул прохладный ветерок, совсем рядом с лодкой послышался удар хвостом по воде и шорох мальков, метнувшихся в разные стороны — звук, похожий на то, как если бы бросили в воду пригоршню мелкой гальки.

Лодка приблизилась к берегу, с шуршанием вошла в камыши и уткнулась носом в травянистый берег, на котором высилась дощатая будка лодочника. Папа расплатился с ним, и мы пошли в сторону леса. Было очень жарко, и нам хотелось поскорее оказаться в тени.

В этом лесу всегда было тихо. Ни одна птица не пела, но иногда было слышно, как шуршит что-то в ветвях — то ли белка, то ли дятел — и сыплется вдоль ствола сосновая шелуха. По тропинке, петляющей среди кустов черники, мы заходили все дальше в лес, и я не помню, чтобы мы с папой говорили хоть о чем-то. Я смотрел вокруг себя и замечал на кустах черники клоки перьев растерзанного ястребом дикого голубя, огромный муравейник с меня высотой, прячущийся под ветвями замшелой ели…  А как много в лесу таинственных нор, следов кабана и обгрызенных стволов деревьев…

Пройдя еще чуть дальше, мы вышли к той же самой реке, которую переплыли, но здесь она огибала лес. Берег тут был иной — свободный от камышей, песчаный, похожий на пляж. Но когда бы мы ни приходили сюда, мы никогда не видели здесь ни одного человека.

Усевшись в тени деревьев на выступающие из песка корни, очень удобные для сидения, мы доставали из сумки то, что дала нам мама, и перекусывали. И как же был вкусен здесь, у реки, обычный помидор, посыпанный солью, колбаса, черный хлеб и клубника.

Поев, я сбегал к воде и начинал ловить рыбу своим собственным способом. Я брал трехлитровую стеклянную банку, припрятанную мной здесь же в кустах, крошил в нее белый хлеб и, зайдя в воду так, чтобы она доходила чуть выше колен, опускал банку под воду, ставя ее на дно. После этого я выбегал на берег и ждал.

И действительно, рыба, видя в банке хлеб, почему-то понимала, как сверху в нее пробраться, но не догадывалась, как выбраться из банки. Уклейки и красноперки лишь тыкались носами в стекло, невидимое в воде.

Наконец, почувствовав, что пора, я быстро заходил в воду. Накрыв банку ладонью, я с трудом ее поднимал, начиная уже у колен выливать воду сквозь пальцы, и выходил на берег со своим уловом. А выгрузив уклеек и красноперок в садок, снова ставил свою ловушку.

Я не помню, когда и как пришла мне в голову мысль ловить рыбу таким способом. Но без всякой удочки, лески и крючка я ловил уклеек, которых мама потом жарила, обваляв предварительно в муке с солью. Даже брат, лакомясь румяными и хрустящими уклейками, поглядывал на меня с одобрением. Хотя он все же подсмеивался над моей выдумкой.

 

Под звездным небом

 

В тот жаркий день папа поздно вернулся с работы, и на море мы с ним пошли лишь вечером, когда стало темнеть и на небе загорелись первые звезды. На пляже оказалось так много народа, вернувшегося из душного города, что все вокруг казалось похожим на сон, в котором солнце погасло, стало темно, но никто этого не замечает, и люди продолжают гулять вдоль берега, купаться в море, а маленькие дети, несмотря на темноту, строят у самой воды песчаные замки.

Под звездным небом мы плавали в теплой воде, а потом папа показал, как он умеет нырять. Когда вынырнул из воды, волосы так смешно залепили ему лицо, что я засмеялся и сказал:

— Ты сейчас совсем как мальчишка!

А он откинул волосы назад и, как мне показалось, чуть смутился.  А потом, накупавшись, мы шли домой по проселочной дороге, и когда оказывались между фонарями, где было темнее, я видел Млечный путь, сияющий в пол неба.

— Папа, я хочу сегодня спать во дворе, — сказал я ему.

— Где же ты там будешь спать?

— У нас есть раскладушка. Можно поставить ее посередине двора. Сегодня ведь так тепло.

— А летучих мышей не боишься? Они могут прыгнуть на белую простыню.

— А я возьму серое одеяло.

— А лису не боишься? Она заходит к нам во двор по ночам.

— Она и днем заходит. Однажды она совсем рядом со мной пробежала, посмотрела на меня и ушла в лес на заднем дворе, где у нас в сетке дырка.

— Давай я поставлю раскладушку на балконе. Вот ты и будешь спать под открытым небом.

— Я хотел, чтобы, как ты, когда был маленьким, когда пас ночью лошадей. Ты же был один в степи и ничего не боялся.

— Я не был там один. Помню, костер разожгу, тишина вокруг, ночь, и вижу далеко-далеко еще чей-то костер горит. Это из соседней станицы выехали в ночное — такие же ребята, как я. И хоть скакать до них минут пятнадцать, а все равно чувствовал, что я не один. И они тоже видели мой огонь. Так хорошо, когда вдали светится огонек!

Когда пришли домой и поужинали, папа поставил раскладушку на балконе. И одеяло принес серое, чтобы и вправду летучая мышь не прыгнула на меня. А летучих мышей у нас над двором летало много, потому что вокруг дома был лес. И пока совсем не стемнеет, каждый вечер можно было увидеть, как они, бесшумно трепеща крылышками, словно большие ночные бабочки, носились на фоне гаснущего неба. Но когда наступала ночь и все огни в доме гасли, их можно было заметить лишь в те мгновения, когда они заслоняли собой дымчатые скопления звезд.

Я лежал, глядя на небо, и мне казалось, что я падаю в звездную бездну. Тогда-то я и понял то, о чем мне рассказывал папа. Я никогда не видел ни одного его детского снимка, но теперь, когда я лежал под звездным небом, такой снимок мне был не нужен. Я и так видел мальчика, сидевшего у костра и видевшего эти же самые звезды. Они ведь с тех пор не изменились. И я думал — вон ту звездочку он видел и вон ту... А если он их и не видел, то все равно они светили тогда над ним. А теперь их вижу я.

И тут я подумал, что когда-нибудь папы не будет, а потом не будет меня, но эти звезды все равно будут светить в небе. Наверное, думал я, это и есть та самая вечность, о которой я слышал. Но сколько я ни пытался, я не мог представить, что когда-нибудь меня не будет. Но почему же так легко представить, что я буду жить всегда?

В тишине слышался звон цикад и тихое шуршание в лесу. Я приподнялся на локте и сквозь прутья балконной ограды увидел в темноте огонек. Это светилось окно в комнате дедушки. Закрыв глаза, почти засыпая, я вдруг понял что-то очень важное о звездах, о светящемся дедушкином окне и свете папиного костра в его далеком детстве. Это было что-то такое, что обязательно нужно было всем рассказать. Но когда пришло утро, я не мог вспомнить, о чем я подумал, засыпая. Снова светило солнце, ветерок доносил запах спелых стручков гороха, росшего вдоль забора. А из соседского двора доносился привычный крик петуха.

 

Райские яблоки

 

Вечером, когда закончился дождь, я вышел во двор. Туча скрылась за лесом, небо расчистилось, и в сторону моря медленно летели розовые облака. Подойдя к кусту шиповника, растущего у забора, я приподнял ветку и заглянул под нее. Шмель, как заполз утром в глубину цветка, так и сидел там, уютно свернувшись среди усыпанных каплями лепестков. А жуки, бабочки и какие-то мушки с длинными усиками прятались от дождя под листьями. Даже муравей, застигнутый грозой, полз среди капель по колючему стеблю шиповника. Весь куст был полон множеством насекомых, о которых никто бы и не догадался, проходя мимо него.

Дверь дома открылась, и вышел папа с большой корзиной.

— Пойдешь со мной за яблоками? — спросил он.

— Да.

— Тогда бери корзину.

Я подбежал к сараю, взял из-под навеса свою корзинку и побежал догонять папу.

В нашем дворе тоже растут яблони, но они еще маленькие, и яблок на них нет. Поэтому ходим мы за яблоками в заброшенный сад в глубине леса. Кто-то очень давно там жил, но теперь в зарослях едва видны развалины бревенчатого дома, почерневшие от старости. Однажды днем я пришел туда, бродил вокруг дома, заглядывая в темноту окон, и все пытался понять — кто же там жил? Но по тому, что я нашел — проржавевший таз, гнилая деревянная лестница под крышей, осколки тарелки, пожелтевшие от старости, я не мог представить себе хозяев этого дома.

— Чего ты там слоняешься? — сказал мне брат, узнав о моих находках. — Еще провалишься в яму. Там же все прогнило, а у дома мог быть подвал.

И правда, казалось бы, какое мне дело до того, кто там жил? Но меня беспокоила мысль об этом после слов папы: «Когда-то здесь кто-то построил дом и посадил эти яблони». Я и подумал — мы ведь тоже построили дом и тоже посадили яблони. Неужели и наш дом когда-нибудь развалится и будет едва виден в зарослях? А тонкие яблоневые деревца, которые сейчас чуть выше меня, когда-нибудь станут старыми, с корявыми стволами и ветками? И не найдет ли кто-то и нашу разбитую тарелку? Может быть, ту же самую, из которой я сегодня ел суп...

Мы шли по дороге, по обеим сторонам которой темнели в тумане дома и садовые деревья. В некоторых окнах горел свет, а из-под деревьев слышалось шуршание. Это дрозды копались в прошлогодней листве.

Я заметил, как впереди, в туманной дымке, перешел дорогу рыжий кот. Он глянул на нас, дернул хвостом и пошел дальше, нырнув в щель под забором. Дойдя до перекрестка, мы перешли дорогу и, свернув налево в лес, пошли по узкой тропинке среди зарослей черники.

Папа шел впереди, кусты черники с шелестом задевали его резиновые сапоги. Я набрал горсть ягод черники и отправил их в рот — мокрые и сладкие. В лесу было тихо, только слышалось падение капель и далекий шум моря. Папа ушел далеко вперед и махал мне рукой стоя в конце тропинки, где светлел за ним заброшенный сад.

В саду тоже было тихо. Папа начал срывать большие яблоки с такого старого дерева, что оно почти лежало на земле, а ветви его, узловатые и черные, поросшие мхом, тянулись вверх к небу. Но я сразу же пошел к дереву, усеянному маленькими красными яблочками, которые, как мне сказали, называются райскими. Мама делала из них вкусное варенье, оставляя длинные черенки, за которые эти яблоки было удобно брать из блюдца.

Каждый раз, оказываясь возле дерева с маленькими красными яблочками, я раздумывал, почему же они называются — райскими? Про Рай я знал лишь то, что это удивительное место, где так хорошо, как нигде больше так хорошо быть не может.

Я сорвал одно мокрое яблочко, надкусил его, чувствуя прохладную сладость, и прислушался к тишине. Папы не было видно. Наверное, он ушел в самую дальнюю часть сада. Туман чуть рассеялся, и за деревом с райскими яблоками проступила стена высокого леса.

Вот так лес! — думал я, кусая яблоко. — Там, наверное, водятся лисы и волки и, если какой-нибудь зверь выскочит сейчас из леса, то я не смогу убежать от него.

И тут, в который уже раз, я вспомнил своего Гарольда. Если бы он был сейчас со мной!.. Тогда бы я ничего не боялся. А может, он и сейчас со мной? Может, он видит меня и чувствует мой страх? Как бы мне хотелось, чтобы у меня был защитник, которого я мог бы мысленно позвать и который всегда пришел бы на помощь. Мне показалось, что невозможно жить без такого защитника. Он обязательно должен быть. Я даже уверен, что чувствую его и знаю, что он близко, что он видит меня и готов прийти на помощь. Но кто это? Неужели это Гарольд?

Лес все так же высился надо мной, но теперь уже не было страшно.  Я был уверен, что и то темное, что таилось в этом лесу, тоже знало, что я не одинок. А значит, мне нечего было бояться.

 

Росток

 

Однажды папа купил на базаре большой арбуз. Ох, каким же спелым он оказался! Я часто замечал, что море пахнет арбузом, и когда папа разрезал арбуз и душистый аромат разлился по комнате, показалось, что запахло морем.

Обратив внимание на необычно крупные семечки арбуза, я спросил у брата:

— А что если их посадить? Может, вырастет арбуз?

— У нас слишком прохладно. Здесь арбузы не растут. Разве что в парнике, — ответил брат.

Но я все равно решил посадить семечко и посмотреть, что будет. Прямо перед домом, где у нас затишек и целый день светит солнце, я взрыхлил землю и посадил арбузное семечко. А чтобы это место не затерялось в траве, я обложил его камнями, собранными на дороге.

Я поливал посаженное семечко и каждый день проверял, не показался ли росток. Но так как ничего из земли не показывалось, я вскоре забыл о посаженном арбузе. Шли дни, наступил август, и приблизилась осень. Она чувствовалась во всем — разъехались мои друзья, приезжавшие сюда на лето из города, стало прохладнее, и море теперь шумело очень грустно.

Да и мы уже подумывали о городе. На столе в моей комнате стояла стопка новых учебников для второго класса. Я с интересом их рассматривал, особенно те книги, что были с картинками. Я любил новые учебники. Мне нравилось их листать, лежа вечером в постели, и даже запах новых книг был очень волнующим и немного грустным, как и далекий шум моря.

Но в тот августовский вечер ни предосенний ветер, шумящий в листве берез, ни прохлада, ни приближающийся дождь, ничто не навевало грусти. Впереди меня ждали школьные друзья, добрые учителя, родной школьный двор, возвращения с Генкой домой и даже по Катьке, вместе с которой я сидел за одной партой, я очень соскучился.

Полистав новые учебники, я зашел в комнату брата, где он читал, лежа в постели, и зашел в папин кабинет посмотреть, как он рисует иллюстрации к «Малахитовой шкатулке». Папа сидел за своим столом у окна, за которым совсем уже стемнело. Я спустился на первый этаж к маме на кухню, где она жарила сырники.

— Скоро будем ужинать, — сказала она. — Расставляй тарелки.

Помогая маме накрывать на стол, я вдруг вспомнил про посаженное арбузное семечко. Я ведь совсем о нем забыл.

— Сейчас приду, — сказал я, открыл наружную дверь и вышел во двор.

Арбузное семечко было посажено под кухонным окном и поэтому свет, падавший из окна, освещал забытую мной посадку. Я присел и, пощупав рукой землю, ощутил прикосновение к ладони упругого ростка.

Появился! — обрадовался я. Но тут же услышав, как шумят на ветру деревья, понял, что росток не успеет вырасти. Слишком поздно я его посадил. Но он появился и хочет жить… Да!.. Точно!.. Я пересажу его в цветочный горшок и увезу с собой в город. А там, в городской квартире, ему будет лучше, чем в любом парнике.

Я посмотрел на окна нашего дома и увидел маму на кухне. Она уже все приготовила, и хотя я не слышал ее голоса, видел, что она зовет папу и моего брата. Сидя в островке света, падавшего из окна, я подумал о светящемся дедушкином окне, о море, в котором мы купались с папой, о реке, в которой я ловил банкой рыбу, и не видимых сейчас во тьме развалинах старого дома, в саду которого растет дерево с райскими яблоками. А когда особенно сильно подул ветер и еще сильнее зашумели надо мной березы, я подумал, что шум листвы очень похож на шкварчание сковородки, на которой мама жарит сейчас на кухне сырники.