На второй круг
Моника Блэк. Земля, одержимая демонами: ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии. Перевод с английского Н. М. Колпаковой, «Альпина нон-фикшн», 2022, 354 стр.
Моника Блэк исследует малоизученный аспект послевоенной истории Германии. Широко известны два факта из истории этого периода — денацификация и экономическое чудо. Менее известно, что и то, и другое происходило на фоне массового психоза, охватившего немецкое население после поражения в войне. Переживание национальной катастрофы, сопутствующих ей чувств стыда и вины сопровождалось всплеском иррациональных явлений — так называемого духовного целительства и старой-доброй охоты на ведьм: «…после ужасов Третьего рейха, после холокоста и самого кровавого и циничного конфликта в истории человечества на этой земле (в Германии — О. Б.) вовсю разгулялись колдуны и ведьмы — мужчины и женщины, считавшиеся воплощением и олицетворением зла. Примерно с 1947-го по 1965 год по всей стране <…> имели место многочисленные случаи „охоты на ведьм” — как окрестили происходящее журналисты. <…> Почему страх перед тайными злодеяниями, духовной порчей и возможностью вселенской кары вспыхнул именно тогда? Какие выводы можно сделать из того факта, что определенные формы зла словно бы активизировались после эпохи нацизма?»
Реакция немцев — универсальная человеческая реакция, продукт пришедшего в движение механизма психической защиты. Как же немецкое общество отозвалось на разоблачение своих преступлений и преступлений Вермахта? Первая внешняя реакция — стремление умолчать, замять, сделать вид, что ничего страшного и особенного не произошло: «<...> сюрреалистически резкий переход — от кровавой диктатуры к демократии, от широкомасштабного присвоения имущества и массовых убийств к „нормальной жизни” — в огромной мере обусловливался интеграцией нацистских преступников в общество. По большей части спасенные от судебного преследования, многие из них обнаружили в гуще изменившихся экономических и политических реалий новые многообещающие сферы деятельности. <...> Складывалось впечатление, что по окончании войны немцы просто смахнули с себя пыль, принялись, камень за камнем, разбирать руины и начали восстановление. Чувства и мысли (если таковые были) большинства людей о совсем недавних событиях — гибели страны в военном разгроме, оккупации иностранными армиями, собственном участии или соучастии в самых чудовищных преступлениях — оставались как будто погруженными в туман, окутанными молчанием. Если о собственных потерях в войне немцы говорили, и довольно одержимо, то другие вещи они попросту не обсуждали, по крайней мере публично: верность прежнему режиму, участие в антисемитских гонениях и грабежах, геноцид, военные преступления».
Внимание немецкого общества сместилось с военного времени на послевоенное. Жители Германии избегали обсуждений войны, но охотно говорили о несчастьях, обрушившихся на них в период оккупации: «В ходе парламентских дебатов в декабре 1946 года законодатели жаловались на „массовое смятение”, охватившее страну в то время. Они говорили о пережитых „апокалиптических годах” и „периоде зла”, через которые прошла нация. Смятение, апокалипсис и зло, имевшиеся в виду, — это не беззакония гитлеровских лет. Они подразумевали испытания последующего времени: годы оккупации и денацификации»; «Большинство людей продолжали верить, что Вторая мировая война стала в большей или меньшей степени продуктом Первой мировой — войны, навязанной Германии „известными американскими финансовыми кругами” (читай: евреями). <...> Многие немцы продолжали верить, что евреи несут ответственность за войну, разгром Германии и ее послевоенные невзгоды».
Умолчание — пассивная форма отрицания. Прямое отрицание тоже было распространено. К примеру, когда немецкой публике были продемонстрированы документальные фильмы и фотографии, сделанные в освобожденных концлагерях, на которых были запечатлены в буквальном смысле горы трупов, многие зрители выразили сомнение в подлинности этих документов и предположили, что на них изображены не жертвы нацистов, а убитые немцы: «Пропаганда Третьего рейха часто использовала те же образы применения насилия против немцев, и у некоторых возникал вопрос, фотографии из каких именно концентрационных лагерей в действительности демонстрируются. Иные жаловались, что сцены в фильмах отредактированы или сфабрикованы, или настаивали на том, что на самом деле они изображают жертв-немцев».
Умолчание и прямое отрицание не отменяли того, что было и сохранялось в памяти. Они только повышали степень невротизации общества и открывали дверь тем старым ценностям и моделям поведения, на которых когда-то строился национал-социализм и которые подспудно и в неявных формах начали восстанавливаться: «Никто не забыл демонов, выпущенных нацизмом: о них просто не говорили или говорили чрезвычайно закодированным, ритуализированным языком. Прошлое часто проскальзывало как призрак, желающий напомнить живым, что его дело на земле не закончено».
Непроговоренный опыт, груз вины, страх перед возможным возмездием, длительный стресс — те обстоятельства повседневной жизни, которые подрывали физическое здоровье жителей Германии. В стране появилось много тяжело больных людей, чьи недуги коренились в «осознанных или неосознанных моральных потрясениях».
Особенно много было тех, кто страдали психическими нарушениями, неврозами, а также параличом, потерей речи, зрения и слуха и другими психосоматическими расстройствами. В Германии распространилось убеждение в том, что немцы нуждаются в лечении недугов не только физических, но и духовных. На возникший запрос быстро пришел ответ: спустя четыре года после окончания войны «словно из ниоткуда явился святой человек и начал излечивать больных. Этого целителя, Бруно Грёнинга, признает громадное множество людей, уверовавших в него как в нового Мессию»; «общество выбрало его для врачевания своих мучений — не только болезней и ран, но и проявлений тревожности и внутреннего надлома».
Бруно Грёнинг — главный герой книги. Его подспудно ожидавшееся появление вызвало в Германии настоящий фурор и небывалый ажиотаж. К нему в надежде на исцеление съезжались толпы страждущих со всей страны, а он, как и положено явившемуся в трудный час спасителю, творил чудеса. Подробно разбирая это явление, Моника Блэк отмечает три главных его аспекта.
Во-первых, Грёнинг подолгу разговаривал с каждым пациентом и тем самым снимал табу на обсуждение проблем и помогал преодолеть затянувшееся молчание. А молчание действительно затянулось. Еще в Третьем рейхе существовало табу на всякого рода жалобы. Считалось, что ариец, тем более воин, должен стоически переносить все страдания и боль. Но, несмотря на утвердившуюся традицию, «люди хотели, чтобы Грёнинг узнал об их проблемах. Авторы тысяч писем, адресованных ему, предпочли не пребывать в молчании, как было указано, но вместо этого раскрыть перед ним свои чувства стыда, горя, вины, боли и ущербности — чувства, которые в противном случае хранились бы под семью печатями».
Это, если можно так выразиться, был позитивный момент. Но при этом Моника Блэк отмечает, что в публичных выступлениях Грёнинг говорил о военном опыте, о преступлениях нацистов и ответственности немцев в максимально размытых и обтекаемых выражениях. Кроме Грёнинга в Германии в тот период практиковали многие целители, и только один из них — по фамилии Цайсс — имел смелость называть вещи своими именами: «Мы знали, что… евреи среди нас подвергались унижениям, осмеянию, избиению и ограблению, — стоит только вспомнить о „Хрустальной ночи”, — каждый знает, что случилось тогда»; «Шесть миллионов евреев были убиты, и это сделали наши люди».
Во-вторых, чудо-целитель выстраивал отношения с толпой своих последователей по той же схеме, по какой строились отношения фюрера и нации. Люди охотно и сугубо добровольно вливались в эту хорошо им знакомую и простую конструкцию, чувствуя себя там буквально как дома: «…лицезрение Грёнинга неизбежно должно было быть равнозначно явлению дружественного призрака». Моника Блэк приводит замечание одной пожилой жительницы Мюнхена, скептически относившейся к целителю: «Дудочнику крысолову стоит только заиграть — отовсюду сбегаются дети».
В-третьих, Грёнинг постоянно подчеркивал, что среди немцев есть определенная категория лиц, порочных неисправимо и испорченных безнадежно, кого невозможно вылечить. Заявления его иногда звучали крайне провокационно: «Я могу исцелить 90%, 10% — мусор, и это не моя вина». Такие бесповоротно греховные люди, по мнению Грёнинга, могли причинять вред другим, в том числе — насылать на них болезни. Таким образом он, как это делали до него нацисты, делил людей на хороших и плохих, безобидных и представляющих потенциальную угрозу. Это открывало широчайшую перспективу для той самой охоты на ведьм. Ведьмы и колдуны — те члены общины, на которых испокон века сваливалась вина за все несчастья, происходившие в этой общине. В период правления нацистов место таких людей в сознании немцев занимали евреи. Расправы над ведьмами и Холокост — явления, имеющие общую основу. После войны вера в ведьм и колдунов распространилась буквально по всей стране: «В некоторых частях будущей Западной Германии до 90% жителей верили, что некоторые люди обладают колдовской силой». Столь высокие показатели «обнажают огромное желание обвинить кого-нибудь в своих страданиях». И Грёнинг, проповедовавший, что среди людей есть неизлечимо порочные и злые, очень поспособствовал распространению этой веры.
Непроработанное прошлое — угроза для будущего. Моника Блэк утверждает это, опираясь как на собственное исследование, так и на мнение своих коллег: «Историк Ян Гросс размышлял о том, что после войны большинство его соплеменников-поляков отрицали всякую роль и участие в погромах и массовых убийствах сограждан-евреев. Если общество воспроизводит в отношении самого себя „чудовищную ложь”, спрашивает он, то какие последствия это будет иметь? „Все, что произойдет в дальнейшем, — пишет он, — будет лишено правдивости, а также будет пронизано страхом разоблачения. В конце концов, разве можно доверять людям, которые убивали других или сознательно доносили на них убийцам?” Преступления подобного масштаба, предполагает Гросс, неизбежно просачиваются в самую ткань жизни, в каждую ее нить».
Моника Блэк показала, как замалчивание и отрицание совершенных в прошлом преступлений ведут к тому, что вся система, внутри которой эти преступления стали возможными, начинает потихоньку восстанавливаться. Это происходит самопроизвольно: отрицание — естественная защитная реакция, а она таким же естественным образом влечет за собой и реставрацию системы. Нужно большое дополнительное усилие, чтобы это пресечь.