Федор Сваровский. Беспорядок в саванне. Тель-Авив. Издательство книжного магазина «Бабель», 2021, 140 стр.
«...каждый раз в саванне / случался / полный беспорядок», начинается эта книга. В конце заметки стихотворение будет приведено полностью, а пока эта цитата для вопроса: что такое беспорядок в принципе, а также — кто на свете из чего правильно состоит и что тут делает поэзия, она за порядок или наоборот?
Собственно, не очень-то понятно, что такое сам порядок. Поэтому лучше совсем общий вопрос: что теперь определяется как поэзия? Ну вот есть традиция считать поэзией нечто примерно вот такое... Но если традиция, то, значит, есть преемственность профессии, рода деятельности. Тогда обязателен и непрерывный круг лиц, оперирующих данным термином, находящихся внутри него. Не столько даже поэтов: культура, общество, образование, неопределенный круг лиц, которые в теме. А когдатошние нападки на традицию подтверждали, что имеются какие-то продолжительные и постоянные фишки, определяющие ее. То есть это когда-то так было.
Теперь иначе, ну кому тут нападать и на что именно: очень много всякого разного, что не очень-то хорошо для протяженности. По крайней мере в общекультурно-литературной жизни. В музыке как-то еще все же надо иметь профессиональные навыки и образование, а в литературе иначе, в поэзии тем более (тексты же короче, а требования к связности отдельных слов уже совсем никакие). Потому что разрослась грамотность, больше мест для немедленной публикации плюс мгновенное оповещение. Ну, всякие пост-интернетовские последствия, а также полное отсутствие длящегося в бесконечность единого рельса. Отсюда множество группировок со своими мировоззрениями, понятиями, идеалами и идеологиями.
Всякая группа живет в своем периметре, а там внутри то, ради чего и отчего она группа. Своя карта мира, иерархии, главное-важное, активисты-феминистки, всякое это. Литературные группировки могут быть и сообществами с потенциальными манифестами, пусть не имеющими конкретного социального приложения, но достаточными для организации периметра. Или территориально-слоевые группировки. Например, выпускники таких-то школ и факультетов из ветвящейся системы родственных и иных личных связей, так что отчасти даже и протяженные. Или просто территориально-возрастные, без предысторий. Теоретические — как сейчас вокруг ИИ со схемами и графиками, ну и просто дигитальные виннипухи. Что неплохо — ушла схема, в которой задано внешнее давление, а поэзия предназначена именно бороться с ним.
Внутри периметров может быть хорошо, но все равно ж внутри периметра. У всякой группы свое лего. Кто важен, что важно, местность, параметры, тип оценок, слова, которые употребляются в таких-то случаях; то, как это составляется одно с другим. Стандартизация коннектов, логика выводов, свои ништяки и харамы. У них у всех какая-то конкретная своя земля со своей историей — ну, тем, что там считается историей. У одних она длиннее, у других короче. Некая общественная, общая среда — иначе не было бы и группы, и вот на этом среднем — естественно нормативном для нее — фоне иногда выскакивает или же намеренно производится нечто неформатное, этот всплеск и называется поэзией. Понятно, он мотивирован обстоятельствами и ценностями группы. Часто поэзия фиксируется через какого-либо избранного персонажа, этакого Поэта Места, как бы стандарта ненормативности этой среды.
Любопытно, в разных группах один и тот же механизм выскакивания? Вряд ли, определение поэзии там результат местного общественного, группового договора, а не какая-то объективная реальность по части всплесков и флуктуаций. Собственно, разглядеть флуктуации проще именно на фоне стандартов и интересов группы. Флуктуация же тут не вообще, а именно локальная. Есть слово «поэзия», у нас это означает вот это. Или по факту: такие-то авторы, такой-то канон, пакет сочинений.
Тут и другая, предшествующая тема: чем для данной группы является человек как таковой — то есть что за схема его существа. Как у него выглядит личная карта себя, что на ней, где на ней он сам, такой уже совсем сам. Из чего составлен, да хоть какой набор компетенций, сериалов и прочего он восстанавливает в себе всякое утро, делаясь собой. Не специально, а как-то автоматически загружаясь, открыв глаза как крышку ноутбука. Это, конечно, еще не группа, а то, что он сам такое. В чем и относительно чего он себя идентифицирует, по приоритетам? То ли тело плюс социальные параметры, то ли душа и бытовые обстоятельства. Или паспортные данные и список травм. Ребенок своих родителей и др. предков. Член своего государства. В чем и как он себя ощущает, отправляясь в этом виде обустраиваться социально в один из периметров?
Конечно, метафизика в группах столь же социально обусловлена, как и их поэзия. Даже в случае не социальных, а чисто литературных групп удобную метафизику выберут стандартом по взаимной договоренности, на каких-то примерах и именах. По факту переводя в инструментарий. «Метафизика» тут не обязательное слово, просто как бы условная иррациональность поэзии — метафизика в смысле чего-то такого, что производит эти всплески, разные в разных случаях. Разумеется, в группах она устроена рационально.
И есть ситуация вне-групповая. Где поэзия означает не что-то внутри-контекстное, а существующее уже самостоятельно. Ну да, ну да, что-то из локальных поэзий может оказаться и поэзией вне периметров и, наоборот, поэзия извне может быть воспринята (ну, бывает) в каком-то из них. Но все равно они возникают в разных местах.
И тут, уже наконец, Сваровский, зачем иначе было это социологическое занудство. Тут доказывать ничего не надо, с этого книга и начинается — с появления в месте вне контекста. Никаких специальных усилий, просто как щелчок пальцами, и вы на свободе, ну а там и поэзия, свойственная этой местности. Вот, можно и так.
Возвращение
неожиданно
лодка ударяется о песок
мотор перегрелся
приехали
закончился шторм
по колено в ледяной черноморской воде
только самые необходимые вещи
разложены
на берегу
бояться больше нечего
кроме простуды подагры смерти
с белого пляжа — вверх
и первый же дом —
как во сне
ключ № 1 в ржавой скважине —
дверь на лестницу
забытый сырой запах
старый велосипед
ключ № 2 открывает ворота дней
которые здесь пройдут
белые стены
гнездо ласточки на восточном окне
падая в объятия управдома
оплачивая на почте долг за воду
открываем: ветер на мысу
греческую школу
турецкую булочную на углу и сам покой
куда заходят
плывущие по воде сердца
потом
пойдем в магазин
Господи Боже
по улице вниз и направо
Господи Боже
Ты наш
Не знаю, из каких областей и деталей жизни, из каких контекстов и периметров Сваровский выходил — может, обошелся и без этого. Упоминаться у него может что угодно, но чтобы вот на какой-то профильной территории и чтобы в качестве поэзии предполагались (и заранее выстраивались) всплески, свойственные именно этой территории, выводимые из нее, — такого нет. Если у него и обозначается местность письма (почти нет), то она не замкнутая. Даже еще проще: читая книгу нельзя предугадать, какое и о чем будет следующее стихотворение. Хотя бы потому, что о следующем пока и не думаешь.
Они у него возникают немотивированно относительно окружения и ситуации — долговременных социального окружения и групповой ситуации. Можно предположить, что если автор вне групповых свойств, так он для всех годится, но тут с оговорками — для их, «всех», стороны он годится, но как бы же все-таки не актуально и все же не наш. Не затрагивает того-сего важного для любого из периметров. Периметры давят, но тут не об их проблемах.
У Сваровского обрыв, аннулирование до-текстовых контекстов — работе это не мешает, поскольку вот та самая исходная преемственность иррационально существует, и она закроет (не заметив даже) такую мелочь, как отсутствие общепонятной актуальности. Уведет в другие места, незнакомые, оказывающиеся хорошими (как бы они в этих обстоятельствах такими не оказались). Привычное перемещение в ежедневную метафизику.
из воображаемых точек
прощаемся и гудим
в последний раз
и тут же
внезапно
стучимся
в воздушную дверь
в неизвестно
куда
в
полуденный зной
в покрытые желтой
травой берега
в покой
твоего моего
Господина
Новая жизнь, что бы это ни значило, может иметь какие угодно формы — она не станет соответствовать ожиданиям по поводу этого словосочетания:
Виктор определенно жив
держит морской ресторан в Новон-Гу
очень неплохой ресторан
иногда снимает фартук
садится за стойкой курит
смотрит на прохожих
когда подходят и говорят
что он — Виктор
начинает злиться
ругается по чем свет стоит
некоторым показывает паспорт
там черным по белому —
Ли Сон Хен
Но если поэзия образуется не от какого-то счетно-сочиненного импульса, если выход в ее пространство произошел сразу, то что делать на протяжении всей книги? Если он в самом начале, что дальше? А дальше просто — ну вот если с вами произошло что-то, что меняет вас, или ваш тип жизни, или что-нибудь еще такое, то перемены же надо ловить не в зеркале, а вокруг. Вся эта книга — такое рассматривание.
То есть не так, что поэзия возникает относительно долговременных социального окружения или групповой ситуации. Наоборот — сначала возникает, а потом уже выстроятся и окружение, и ситуация. Автор изменился или же изменилась его точка, он сделал точку именно для этой книги, и теперь видно, что и как там вокруг. Здесь не будет сходства ни с кем, но это не какой-то торжественный замкнутый частный мир, а какой есть. Просто вид из другой точки. С начала книги и до конца разглядывание всего на свете, а из разглядываний получается мир, никогда не бывший, а в нем полный беспорядок: звери, птицы, люди, рыбы, смерть, двери, войны, острова, космос, море, ветер.
Такая позиция (в покой / твоего моего / Господина) вовсе не определяет социальный рай, не предполагает гладкого, размеренного комфорта, в комфорте застывшего покоя:
внутри предельного страха
спрятан покой
вор со своей добычей спит
в неподвижной траве сухой
перед расстрелом мы ели дикие абрикосы
в красных точках
прямо с земли
очень вкусно
а алыча еще не поспела
Обнаруживается самое разное, что и в голову не могло прийти, хотя ведь очевидно перетекающее:
птицы на проводах
ничего не делают
просто сидят
в относительной тишине
геометрические фигуры
чертятся сами
в уме
Вот что такое эта книга: как на планах города, района (как возле метро в лайтбоксах) есть красная точка с надписью «вы находитесь здесь». Только тут наоборот, сначала эта точка, а потом уже разглядывать постепенно возникающие — по ходу зрения — ее расширяющиеся окрестности. И они хороши, этот мир очень хорош, а расширение происходит практически волшебно. Вот первое стихотворение из книги полностью.
во время поездки в Абиссинию
мы с Сережей
засыпали поздно
много курили папирос
обсуждали карту
звездного неба
я дразнил его лысым
он называл меня вшивым
несколько месяцев промелькнули
незаметно
мы писали вам в письмах
что часто охотимся на львов
но это было неправдой
из-за того что мы
курили в засаде
львы все время пугались
увидев несущихся хищников
в ужасе убегали слоны
от обезумевших слонов спасались с воплями
наши абиссинцы
таким образом
каждый раз в саванне
случался
полный беспорядок
А заголовок («...но мы здесь») — из стихотворения «Только не это», окончание:
о Боже
мы дома
и ведь никто не хотел
но мы здесь