ПИН ФМД

Читающийся — перечитывающийся — и сейчас очень динамично роман Достоевского оказывается построен на паузе.

Движителем сюжета становится, конечно, убийство старухи-процентщицы и ее сестры (та, кстати, как-то выпала из существующего в общественном сознании обвинительного заключения) Раскольниковым. Оно совершается почти в начале — а потом о нем будто забывают. Не имея никакой службы и особых дел, Раскольников мечется по городу. Да, он в ажитации, в бреду, и это то беспорядочное, броуновское движение, свойственное, в частности, по Довлатову, алкоголикам в состоянии похмельной тревоги, «бегство от солнца». Но и постоянно ходят, заходят в гости, присутственные места (и не по служебной надобности!), сталкиваются в городе и остальные герои. Самым частотным выражением становится «потом приду», действием — пересказ разговора, символическим маркером — обещание Разумихина Раскольникову зайти к Порфирию Петровичу (во всех именах грозно, как обещание будущего наказания, раскатывается громом «р»), разведать, что тот думает, почему подозревает Раскольникова и убедить в полной его невиновности. Современные чинуши бы сказали тут: «провентилировать вопрос» и «занести тему». Герои этим и занимаются, заносят тему, потом идут к другим героям и возвращают разговор в пересказе. Так, тот же Разумихин бегает дважды с разницей в пару часов от Раскольникова к его матери и сестре с пересказом сводки его состояния. Можно сказать — привет бахтинской полифонии и даже карнавальной культуре, — что все герои, даже не ведя разговоры физически тет-а-тет, оказываются вовлечены в них, все разговоры множатся, исполняются хором.

Да, разговоры эти касаются «главного». Но и отнюдь не всегда. Обсуждается все, что угодно — женский вопрос, вся история Свидригайлова в нескольких пересказах, кто где живет, каково это жилье, опять женский вопрос (обратится ли мужской персонаж к врачу-женщине). Разговоры множатся, дублируются, пересказываются, существуют — в формате откровенных сплетен, баек, чуть ли не городского фольклора, такого ресурса Линор Горалик* под названием «постпостмедиа» со слоганом «все, что ты помнишь». Та самая полифония Бахтина, при которой герой «бoлee вceгo дyмaeт o тoм, чтo o нeм дyмaют и мoгyт дyмaть дpyгиe, oн cтpeмитcя зaбeжaть впepeд чyжoмy coзнaнию, кaждoй чyжoй мыcли o нeм, кaждoй тoчкe зpeния нa нeгo». (* Внесена Министерством юстиции РФ в реестр иностранных агентов)

Да, известно, что книги Достоевского плохо им вычитаны. Он спешил сдать в срок, опаздывал дать в журнал то, за что уже получил и потратил (проиграл) аванс. Он, как сказали бы сейчас, даже «гонит объем», увеличивает количество знаков. Это детское объяснение, конечно, впрочем, как и то, что гений гениален в любой своей строчке и опечатке.

Но откроем наугад любое место в середине романа. О преступлении там ни слова! О нем еще не знают другие персонажи — да даже и когда постепенно узнают, Порфирий Петрович, Соня Мармеладова, Свидригайлов, Дуня, то продолжают обсуждать и заниматься другим. И сам Раскольников занят прочими делами. Конечно, это можно списать как на этакий психологический щит, абстрагирование, так и на желание уладить срочные дела (обезопасить любимую сестру Дуню то от неудачного жениха Лужина^[1], то от зловещего преследователя-stalker’a Свидригайлова).

Но преступление зачастую не звучит ни в словах, ни в мыслях. Показательными становятся тут монологи Порфирия Петровича — «ни о чем», поток сознания до его еще изобретения, бред почище, чем у самого болящего Раскольникова, эхолалия временами. «Порфирий Петрович перевел на минуту дух. Он так и сыпал, не уставая, то бессмысленно пустые фразы, то вдруг пропускал какие-то загадочные словечки и тотчас же опять сбивался на бессмыслицу». Да, это очевидный прием усыпления внимания преступника, забалтывания его, внушения ему заниженного представления об умственных способностях сыщика. Что отлично понимает Раскольников. И это они и обсуждают с Порфирием Петровичем. Так мы опять встречаем умножение разговоров, беседы, мысли и действия в квадрате.

Действий же по большому счету и нет. Есть, как в представлении Свидригайлова о вечности как баньке с пауками, возня пауков не в баньке, но в банке. Как в коммунальной квартире, герои спорят, ругаются, что-то обсуждают — впрочем, это свойственно всем романам Достоевского. Тот монолог/диалог с «бессмысленно пустыми фразами» наводит Раскольникова на единственное дельное соображение: «Ждет он, что ли, чего-нибудь?»

Ждет, конечно, сам Достоевский, поставив действие на паузу. Ждет решения Раскольникова о признании, покаянии и, в пределе, поворота его души, метанойи и последующего нравственного, духовного воскресения. Ждет этого от самого себя, от своей души, в которой он копается, и Раскольников. Не зря же он просит Соню прочесть ему из Евангелия именно сцену воскрешения Лазаря. «Иисус говорит ей: воскреснет брат твой. Марфа сказала ему: знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день. Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в меня, если и умрет, оживет. И всякий живущий и верующий в меня не умрет вовек. Веришь ли сему?»

Здесь важна и тема «брата» — не только из-за близких отношений Раскольникова с сестрой Дуней, но и потому, что с Соней у него исключительно духовные отношения, брата и сестры в духе. А также и потому, что ожидается, намекается, чается тот век, когда все отношения будут проходить под разрядом «все братья — сестры» (БГ), а свидригайловский разврат сгинет безвозвратно. Самое же важное в этой цитате, что все здесь звучит в будущем времени, отнесено в грядущее, лишь запланировано к свершению, но здесь и сейчас не происходит.

О самом преступлении, повторим в духе героев «Преступления и наказания», все просто забыли. Происходит почти финальная сцена «Ревизора», когда все замерли на несколько долгих — немыслимых для театра! — минут после известия об обмане с нынешним ревизором (обмане этим, посюсторонним миром, можно сказать) и о грядущем ревизоре истинном (Судье конца времен). Эту сцену, как известно, не поняли, Гоголь пустился — об этом писал уже помянутый нами Набоков — в худший жанр, объяснений с публикой. Так замерли и персонажи Достоевского. Внимание их отвлечено на все, что угодно — «…на приданое, да на подарки, на коробочки там разные, несессеры, сердолики, материи и на всю эту дрянь, от Кнопа, да из английского магазина, так было бы дело почище и… покрепче!» Фраза, сильно затянутый период с не самой простой грамматикой, как у Гоголя.

Все внимание, истинное внимание обращено в будущее — что будет с Раскольниковым, погубит ли он напрочь свою душу или спасется? Останется при своих «убеждениях» (изложенных им в статье, в духе того, что «право имеют» избранные, Наполеоны) или же пойдет, по завету Сони, на площади каяться, кланяться и землю перед миром целовать. Все существует в духе той семантической коннотации английского настоящего времени, The Present Continuous Tense, что призвано сообщать в настоящем о запланированном в будущем действии. I’m meeting Raskolnikov tomorrow — не сейчас встречаюсь, а собираюсь, точно встречусь завтра, это запланировано и даже назначено. Если только, немного охолодим пыл, Раскольников не ушел куда-то, а если и у себя, то не спит.

Ведь он постоянно спит, когда к нему кто-то приходит. В бреду или просто спит, днем и вечером даже. Ведь он тоже — на паузе.

Грамматические времена же мы вспомнили не зря. Время тут особенное (раздолье для переложения на английский, с его нюансировкой внутри каждого из трех времен, перфектами, герундиями и прочими) — будто обтекает настоящее, происходя в прошлом свершившемся и будущем запланированном.

 

— Нет, нет, никогда и нигде! — воскликнула Соня. — За тобой пойду, всюду пойду! О Господи!.. Ох, я несчастная! И зачем, зачем я тебя прежде не знала! Зачем ты прежде не приходил? О Господи!

 

Все действие отнесено к прошлому или будущему, в настоящем присутствует только Господь. Бог, как известно благодаря Введенскому, возможно, кругом. У Достоевского настоящее спасается только им — и теми немногими праведниками, которыми мир стоит.

Пока же детективный фильм поставлен на паузу, убийца не найден, не изобличен, а зрители обсуждают действие. Возможно, они пошли поставить чай (герои Достоевского постоянно «чаи гоняют», перед самоубийством Свидригайлова в гостинице ему нужен только чай, лишь на чай соглашается взять деньги у Сони Раскольников в каторге и т. п.) или перекурить. Это оказывается «капитальным» (словечко Достоевского, озабоченного во всех своих книгах деньгами) свойством всего романа. «На время вынужден был выйти»  (из университета), самохарактеризует себя Раскольников.

Показательны встречи Раскольникова и Свидригайлова. Оба хотят встречи, имеют дела друг к другу, интересуются крайне личностью оппонента. Но сначала Раскольников притворяется спящим, когда к нему заходит Свидригайлов, потом тот прячется было от него в трактирном зале (и они обсуждают это, опять умножая и так не очень оперативное действие разговорами, обсуждениями, домыслами и догадками). Встреча же, что очень символично, происходит как бы случайно:

 

— Скажите лучше, если вы сюда приходите пить и сами мне назначали два раза, чтобы я к вам сюда же пришел, то почему вы теперь, когда я смотрел в окно с улицы, прятались и хотели уйти? Я это очень хорошо заметил.

 

Так и преображение Раскольникова, его покаяние, отбывание греха и духовное воскресение происходит не случайно, конечно, но в духе того же The Present Continuous Tense. Оно предполагалось, ожидалось, было предсказано и почти запланировано — об этом говорил Порфирий Петрович. Но ведь известно, как у нас в России обстоит дело с запланированным, пятилетками и плановой экономикой теми же, то есть — не известно. Ведь и в каторге Раскольников не оставил было сначала «своих идей» — страдал от гордыни, что другие его так осудили, вызывал неприязнь и атаки других каторжан и так далее.

 

— Я к вам шел и вас отыскивал, — начал Раскольников, — но почему теперь я вдруг поворотил на —ский проспект с Сенной! Я никогда сюда не поворачиваю и не захожу. Я поворачиваю с Сенной направо. Да и дорога к вам не сюда. Только поворотил, вот и вы! Это странно!

— Зачем же вы прямо не скажете: это чудо!

— Потому что это, может быть, только случай.

— Ведь какая складка у всего этого народа! — захохотал Свидригайлов. — Не сознается, хоть бы даже внутри и верил чуду!

 

Чудо преображения Достоевский описывает же крайне схематично, в самом конце последней главки, просто таки в духе даже не «краткого содержания», а «содержания очень кратко» (есть и такое, встретилось мне ровно сейчас, когда искал текст «онлайн полностью», чтобы найти сокрывшуюся было цитату по «ключевому слову»). Отделывается — в случае детектива, кстати, to be continued звучит очень уместно! — кратким намеком, что в другой книге, в следующий раз как-нибудь. «Все это было почти уже грубо», сказано о другом (процессе и признании Раскольникова), но именно так описывает Достоевский ту метанойю, ради которой все дело и затевалось. «Но тут начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен». Отметим тут те же «паузные» словечки вроде «постепенного перехода» и время уже сослагательное.

Более или менее ясно, почему Достоевский в деталях описывал меню Свидригайлова и певшую ему полтора раза кафешантанную певичку, а о переходе души Раскольникова в капитально иное качество — только намеком. Преступления Чичикова и мертвых душ помещиков у Гоголя тоже получилось описать блестяще. Второй том, чистилище, получился уже не так и был уничтожен. И произошло это не только потому, что трехчастная форма деления загробного мира — преисподняя, чистилище, рай — несвойственна русскому сознанию, в котором чистилища отродясь не водилось, вот на чистилище Гоголь и «погорел». И не только потому, что описывать рай, как и писать о счастье, даже писать счастливым, почти ни у кого не получалось хорошо.

Но и потому, что, как Достоевский продемонстрировал в «Преступлении и наказании», он писатель состояния, а не действия. Да, действий в его книгах очень много: старушку, студента, отца убивают, миллион летит в огонь и так далее, герои постоянно разговаривают, ходят, суетятся, что-то демонстрируют, имитируют деятельность, но работают тут, как Бог, лишь одни идеи.  И в результате из всех огромных «Братьев Карамазовых» мы навскидку вспомним, пожалуй, доподлинно лишь одно действие — старец Зосима после смерти «пропах» (даже отцеубийство как-то «выветривается» из памяти). Сомнительное, очевидным образом, действие, ведь старец трижды (!) бездействовал — и лежал, как Раскольников в своей узенькой каморке, и вообще был мертв, а мертвым не оправдал предположение о своей святости (иначе пребывал бы нетленным).

«Преступление и наказание» становится как раз не только паузой перед чередой великих романов Достоевского, но и их матрицей, ключом, ПИН-кодом к их построению, оркестровке и работе. Работа действия в них — факультативна, призрачна, симулятативна. Работа идей же — капитальна, глубинна, как взрыв, фундаментальна.

Начав с того, что эти книги и сейчас читаются совершенно блестяще, закончим, как полагается в школьных сочинениях, тоже на актуальности книг Достоевского для современности. Вот сбылся, например, в наши ковидные времена горячечный сон Раскольникова: «Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих избранных. Появились какие-то трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей». А уж про пагубную востребованность во все прошедшие с публикации романа времена идеи деления людей на унтерменшей и сверхчеловеков, народ и элиту, золотой миллиард и всех остальных — даже и говорить не стоит, да и, по правде, не очень и хочется…