*
СМЕРТЬ КАК СМС
Е л е н а Ф а н а й л о в а*. Лена и люди. М., «Новое издательство», 2011, 128 стр. (Новая серия).
(* Здесь и далее: В мае 2026 года внесена Министерством юстиции РФ в реестр иностранных агентов)
...Смерть — территория нефти,
да омоет она его грехи.
Мы положим ему в ноги оружие и золото,
Меха и тонко помолотый перец.
В левую руку мы вложим ему последнюю нокиа...
Сергей Жадан, перевод Игоря Сида
Поэтика новой книги Елены Фанайловой* <...> обусловлена двумя определяющими обстоятельствами: перманентным экзистенциальным ужасом, царящим в среде российских правозащитников, и ужасом информационным, присущим любому СМИ. Достаточно почитать любую подборку новостей на Яндексе или mail.ru, чтобы понять, что живем мы уже в постапокалиптическое время. То купающейся в Египте бабушке акула откусила ногу, то бывший милиционер расстрелял покупателей в супермаркете, то в Испании обнаружены смертельно опасные огурцы! Жизнь в информационном поле похожа на смерть, а журналисты постоянно испытывают стресс, сталкиваясь с большим объемом негативной информации, фильтруя его и невольно включаясь в кошмарный сон новостей.
Из этого возможны разные выходы — от беспредельного цинизма до алкогольной анестезии. Фанайлова* же выбирает, на наш взгляд, самый необычный. Она отвечает этому ужасному миру презрением.
Типичный для русской интеллигенции комплекс вины перед народом никто пока что не отменял. Есть, однако, плодотворный путь его преодоления: путь не столько интеллигента, сколько интеллектуала — не просто признание своей инаковости:
народ смотрел на наш роман,
как будто мы народ... —
или:
...возмущался папа,
Когда прочел в моем подростковом дневнике:
Я притворяться б не хотела,
Что я такая же как все —
Ты что, считаешь себя лучше других?
Вопрошал он со страстью... —
но самонаблюдение за собой в этой инаковости и наблюдение за реакцией на нее других.
Я не считаю себя лучше
Моя претензия круче
Я считаю себя другим, другой, другими...
И действительно стоическая позиция поэта Фанайловой* в том и заключается,что она не играет в дешевый популизм, не притворяется такой же, как все, не хочет «быть любимым», как Дмитрий Воденников, или «понятным», как Дмитрий Александрович Пригов («Зачем я хочу, чтобы она поняла? / Зачем я хочу оправдаться? / Откуда это чувство вороватой неловкости? / Забытое / Что, хочу ей понравиться? / Хочу быть любимой народом, / Как пианист Воденников? / Провожу чистый социокультурный эксперимент, / Как Д. А. Пригов?»).
«Другие» — в данном случае, как выясняется, название фильма с Николь Кидман в главной роли, — не Другой в постмодернизме, не культурный маргинал, не человек, противоположный WASP, а просто «призрак». Отсюда и название книги «Лена и люди» («Маша и медведи» наоборот), намекающее на нечеловеческую природу лирической героини, на ее слиянность/неслиянность с окружающим миром. Иными словами, на элитарность, пускай это даже элитарность призрака, боящегося, как в вышеупомянутом триллере Алехандро Аменанбара, живых людей, но еще до конца не понимающего, что он умер. Неудивительно, что главной темой новой книги Фанайловой* становится смерть.
Автор использует интересный прием, напоминающий о религиозных евреях, не смеющих произнести или написать полное имя Бога. В таком случае используются либо приемлемые имена, заменяющие истинное, либо оно пишется с выпадением одной буквы, «Б-г». Фанайлова* пишет подобным образом слово смерть: («См-ть приходит как игрушка / <...> // См-ть приходит как наружка»; «См-ть приходила ко мне и стояла близко — / говорит мой брат, / она шутила как Персефона с яблоками...»).
И оказывается, что смерть приходит одновременно буднично, как приходит смс-сообщение на сотовый телефон, и торжественно, как Бог.
Шлю смс: в Сараево гроза
Ты отвечаешь: это эхо прошедшей войны
Отдохни, забудь обо всём, дорогая
Информационное поле схлопывается, — гроза уже не гроза, но напоминание о прошлой, недавней и одновременно вневременной трагедии («эхо прошедшей войны» — скрытая цитата из песни советского времени на стихи Р. Рождественского), а также манихейская обреченность на вечную войну между землей и небом, как в песне В. Цоя «Война». Автор существует внутри апокалиптического информационного поля. В стихах Фанайловой* мы словно бы слышим эхо новостей: где, когда и с кем произошло трагическое происшествие:
восемь душ поднялись с асфальта
когда я упала
посреди Тверской, посреди столицы
на закате раннего марта
Читая эти стихи, как будто бы видишь строку новостей: 15 марта на Тверской умерла (упала?) журналистка. Трагическое включается у Фанайловой* в обыденное, даже в буржуазное существование. Так в поэме «Испанская баллада» поэт тщательно и подробно перечисляет местные достопримечательности, воспроизводя традиционный туристский дискурс, правда, с некоторым инфернальным душком.
Альгамбра
выглядит как колумбарий
Американский
(Возможно, из-за открытой эстрады
Семидесятых годов двадцатого века)
Памятник мертвым поэтам
И ёбнутым падишахам
Поначалу кажется, что рассматриваешь фотографии, сделанные девушкой-интеллектуалкой в стандартном двухнедельном туре. Она работает в крупном издательстве и, безумно усталая, едет в Европу. Потом она вывесит свои фото в ЖЖ или в «Одноклассниках». Причем в последних — на фоне моря. И будет писать под ними почти банальности, вроде этой:
Цыганки Кордовы
Ужасно вульгарны.
То ли дело цыганки Гранады,
Говорящие о любви на всех языках,
Протягивающие туристу веточки мирта.
В общем, фотоальбом из серии «жизнь удалась», но Фанайлова* не была бы Фанайловой*, если бы за этим не последовал взрыв! После эротически-интеллектуального периода, в котором упоминается Кармен, Мериме, Достоевский, университетская библиотека и сигары, скрученные на бедрах (считается, что лучшие сигары крутят девственницы), следует кульминация. Подругу героини зарезал сожитель, тридцатью ударами, так жестоко, что мы даже не будем это пересказывать. Совершенно случайно он — бывший чеченский контрактник. Но и это еще не все.
За два часа до самолёта в Малаге
В аэропорту имени Пикассо
Позвонил Точкин и спросил:
Ты уже знаешь о Политковской?
Вот в этом ключевом моменте и заключается ядро поэтики Елены Фанайловой*. Сытая буржуазная жизнь с поездками в европы оборачивается привычным постсоветским кошмаром. Я хорошо помню этот день. Мы с моим бывшим мужем-правозащитником приехали на дачу к Юрию Самодурову, тогда директору Сахаровского центра, в элитный подмосковный поселок с роскошными кирпичными домами. Дача Самодурова выглядела самой бедной — простой деревянный домик, построенный в 1950-х. Но его окружали вековые сосны, между которыми висели гигантские качели, мы ели арбуз, собирали грибы прямо рядом с участком, и казалось, что все прекрасно. Вдруг Самодурову позвонили. Он замер, побледнел, все обернулись на него. Нажал на отбой и какое-то время не мог вымолвить ни слова. «Аня умерла», — так закончился праздник. 7 октября 2006 года. Смерть Политковской оказалась очень важным событием для российского общества, вехой Нового времени...
«Новостная» поэтика Фанайловой*, однако, что характерно, обвиняет не только и не столько земную власть, сколько власть небесную. Поэму она заканчивает богоборческим вызовом, гностической иронией электа:
Если у Бога есть планы
Находиться рядом с теми, кто страдает,
Если у Бога есть планы
Собирать себе новых ангелов, чтобы они охраняли наши
границы, —
Его действия безупречны.
Поэзия Фанайловой* безусловно гностична, то есть проникнута ощущением ужаса мира, вызванным торжеством Демиурга, чьи мотивы настолько непонятны, что нуждаются в привнесенных объяснениях. Все, что может ее лирическая героиня, — это фиксировать очередное торжество глупости или зла, описывать цепь бесконечных страданий, создавая карту ада — вдруг она кому-нибудь пригодится? Об убитой подруге и ее убийце Фанайлова* пишет:
...оба они в тюрьме
Она в бесконечной тьме
А он еще все-таки выйдет
И если место действия мира книги «Лена и люди» — гностическая тюрьма (пускай даже и внутренняя), то ее героиня ощущает себя не столько княжной Таракановой, сколько ее невольной и невинной спутницей в смерти — серым и умным тюремным животным.
Я актриса
Я маленькая жирная крыса
Поражённая кариесом
Под столом,
Где см-ть сидит с набитым тьмой
И пищеводом и животом
И завтракает, завтракает
<...>
И я сейчас вопьюсь ей в пах
От ненависти
От ярости в ляжку
Эта крыса, как ни странно, Христос. В стихотворении «Что будет с Сербией за Дриной?» автор принимает на себя личины самых разных Других: она бессмертный горец Дункан Маклауд — герой известного сериала, мертвый обэриут, футболист Зидан, кавказский пленник, русская красавица. Но главной своей ипостасью лирическая героиня снова называет это серое животное:
Нет, я маленькая жирная крыса
В белой лаборатории.
Студенты распяли на пыточном столике
И трогают без наркоза
Крыса, распятая на кресте с какой-то ей неведомой целью, принесенная в жертву ради высоких целей, — жалкая и ничего не понимающая, смиренная и внутренне бунтующая. Жалость к которой скорее, чем красота, спасает мир. Ибо:
Страшен Божий суд над нами, но страшнее красота
Маленького мира в смертной оптике Креста
На этом фоне не удивляет то, что в элитарном мире Фанайловой* есть место не только ироничным отсылкам к Серебряному веку, но и для «вульгарного», площадного, по-настоящему, неподдельно, народного (например, строка «быстро пробегая мимо тещиного дома», несомненно, восходит к известной частушке). Кстати, экспрессивная лексика, которой не пренебрегает Фанайлова*, вполне естественна для женщины-воина, женщины, оказывающейся в экстремальной ситуации, своеобразной Жанны д’Арк нашего времени, Жанны д’Арк — журналистки.
Голоса оставили Жанну в темнице
Может быть, они не проникали сквозь камни
или узница стала им неинтересна?
Может быть, у нее лопнули барабанные перепонки
После пыток?
Может быть, она свихнулась от боли?
Голоса оставили Жанну в покое.
Только собственный визг она слышала
только жалобный вой
Повторяла: я жаба я жаба я жаба
Над бездной
В конечном счете Жанна была подобием женского варианта Христа — спасительницей, ведомой небесными голосами, несущей не мир, но меч. То, что она называет себя жабой и это выделяется автором с помощью курсива, напоминает нам о лягушке, распятой студентами, и о другой лягушке, пытающейся укусить саму смерть (жаба и крыса — не самые красивые лабораторные животные, безвинный объект мучений равнодушных ученых и любопытствующих подростков — частые персонажи фанайловского* Естествослова). В жизненной позиции лирической героини Фанайловой* есть внутренняя честность и потребность ответить за грехи прошлых жизней (и не только своих). Так в «Испанской балладе» героиня признается, что была монахом из Толедо:
Видели здание инквизиции,
Где я работала в одной из прошлых жизней,
Когда была мужчиной и монахом.
На одной конференции по истории религий я слышала разговор двух исследователей гностицизма, один из которых для своих штудий использует материалы допросов, сделанных в Святой Инквизиции. Коллеги сошлись на том, что в прошлой жизни были инквизиторами, а сейчас отрабатывают карму, изучая и оправдывая гностиков. Так вот, Фанайлова* — из таких. На обложке книги «Лена и люди» — черно-красные очки автора от «Шанель», подлинные очки электа.
Екатерина ДАЙС