Конкурс эссе к 130-летию Евгения Шварца
Редакция "Нового мира" объявляет Конкурс коротких эссе, посвященный этой памятной дате.
Работа должна быть посвящена биографии и/или творчеству Евгения Шварца, она может рассказывать о событии в жизни автора, которое связано с творчеством Евгения Шварца.
В Конкурсе могут принять участие все авторы и читатели "Нового мира".
Эссе принимаются с момента объявления Конкурса. Прием произведений на Конкурс завершится 31 августа 2026 года в 24:00 по московскому времени.
По решению главного редактора журнала Андрея Василевского эссе победителей Конкурса будут опубликованы в 10-м номере журнала “Новый мир”: октябрь 2026 года.
Число победителей Конкурса будет зависеть от решения редколлегии журнала и главного редактора.
Объем произведения не должен превышать 7 тысяч знаков с пробелами по статистике редактора Word. (Материалы в формате pdf не рассматриваются).
Материалы следует посылать модератору Конкурса Владимиру Губайловскому на адрес telega1@yandex.ru.
Участникам Конкурса.
1.
Не забывайте представляться. Напишите несколько слов о себе: откуда вы, где учитесь, чем занимаетесь. Это не обязательно, мы примем и анонимное сочинение, но желательно.
Укажите:
1. Имя
2. Профессию, образование или учебное заведение (для учащихся)
3. Место жительства
2. Напоминаем: "Новый мир" публикует только неопубликованные произведения. Размещение текста в личном блоге автора публикацией не считается.
3. Редколлегия журнала может признать присланное произведение не соответствующим теме Конкурса или нарушающим законы РФ. Автор непринятого на Конкурс произведения будет об этом оповещен в ответе на письмо. Принятые на Конкурс эссе будут размещаться на этой странице под объявлением о Конкурсе.
4. Количество произведений, представленных одним участником - не более двух.
По любым вопросам размещения эссе и порядку проведения Конкурса связывайтесь с модератором Конкурса Владимиром Губайловским по электронной почте: telega1@yandex.ru.
Примечание. Мы проводим юбилейные конкурсы эссе регулярно и регулярно получаем письма, в которых организаторов конкурса спрашивают: будут ли выдаваться сертификаты участникам Конкурса. Заранее сообщаем: сертификаты для участников не предусмотрены. При размещении на сайте мы не редактируем текст и не исправляем фактические ошибки. Ответственность за корректность текста несет его автор. В том числе и за ошибки, которые делают чат-боты, использованные при создании текста.
ВСЕ ЭССЕ НА КОНКУРС к 130-летию Евгения Шварца
2. Светлана Качалова, доцент, кандидат педагогических наук. Липецк
Тень, знай свое место
— А какая разница, если продает? Никто же не проверяет.
Студент произнес это спокойно, без вызова, и потянулся за телефоном — давая понять, что вопрос для него закрыт. На дворе был март, за окнами липецкого Политеха таял снег, а мы разбирали рекламный текст, обещавший покупателю вечную молодость в тюбике. Была обычная пара по копирайтингу, но я вдруг остановилась. Я хотела ответить привычной лекцией про ответственность за слово — и не смогла. Потому что поняла: лучший ответ сейчас — не мой. А Шварца.
Я попросила студентов отложить конспекты и телефоны, достала принесенный из дома томик Шварца и прочла вслух одну сцену. Тень Ученого, отделившись, уходит в мир и мгновенно усваивает его правила: говорить то, что хотят услышать, быть удобной, не иметь своего лица, не спорить, подстраиваться. И вот она возвращается, чтобы занять место хозяина. «Вы тень, а я человек», — заявляет она настоящему Ученому. И ей верят. Потому что она сказала именно то, что все были готовы принять. Потому что правда неудобна, а тень — вкрадчива и обаятельна.
В аудитории стало тихо. Не той тишиной, когда все всё поняли и согласились, — такой в преподавании вообще не бывает. А той, в которой мысль только начинает прорастать и еще неизвестно, прорастет ли. Кто-то хмыкнул, кто-то уткнулся в стол. Тот студент телефон отложил.
Потом мы говорили — уже без конспектов — о том, что слово всегда оставляет след: либо настоящий, либо теневой. Можно написать текст, который сработает идеально, — и он останется пустым. Внутри не будет ни грамма жизни. А можно попробовать иначе: убеждать, не подменяя смысл пустотой. Я не говорила им «так нельзя». Я спросила: «А вы сами хотели бы стать тенями своих слов?» И замолчала. Потому что на такой вопрос каждый отвечает сам — и не вслух.
Шварц написал «Тень» в 1940-м, а потом были война, эвакуация, запреты, долгое молчание сцены. Он знал, о чем писал: видел, как слова теряют вес, как люди соглашаются считать черное белым — просто потому, что так удобнее. Почти век спустя мы оказались в мире, где этот механизм работает с невиданной скоростью. И выбор — создать текст-тень или текст-поступок — каждое утро встает заново перед каждым, кто работает со словом. Я смотрю на своих студентов и думаю: им решать, кем они станут — теми, кто называет вещи своими именами, или теми, кто подбирает прирученные тени.
Ближе к концу пары я вспомнила Аннунциату — дочь трактирщика, которая появляется в пьесе нечасто. Именно она видит сквозь маски и верит в Ученого, когда тот сам почти сдался. Она говорит мало, но одна ее реплика — «Тень, знай свое место» — стоит иных монологов. Для меня это давно не цитата, а камертон. Слово должно знать, кому оно служит. Оно имеет право убеждать, но не имеет права подменять собой правду. Это и есть мой предмет — не столько культура речи или копирайтинг, сколько способность различать.
Пара закончилась, студенты потянулись к выходу, за окнами смеркалось. Тот парень задержался у стола. Я думала, он спросит: «А как тогда продавать, если без манипуляции?» Но он просто постоял, посмотрел на раскрытый томик Шварца и сказал негромко:
— Я об этом не думал.
И вышел. Без прозрений, без обещаний измениться. Просто вышел, оставив после себя паузу.
Финал «Тени» горек и светел одновременно. Тень обезглавлена — но продолжает жить. Так и в работе со словом: окончательной победы не существует. Есть только ежедневное усилие — не позволять тени говорить за тебя. И иногда это усилие начинается с одной реплики, прочитанной вслух в липецком политехе, пока за окнами тает снег и обычная пара по копирайтингу вдруг перестает быть обычной.
1. Сергей Трекин-Мерзляков-Козловский. Ижевск
Дракон над бездной
Я не хочу здесь пересказывать Шварца. Мне не нужен Ланцелот с мужественным лицом и правильной речью. Мне интересен сам Дракон — как идеальный образ любой власти, которая держится не столько на силе, сколько на праве объяснять реальность.
Шварц показал это тихо, почти мимоходом: Дракон не просто сжигает дома, он объясняет людям, почему они должны стоять и смотреть, как горит их город. Он даёт им готовые формулы, чтобы они сами себя лишили смысла. И хотя сегодня эти формулы звучат иначе, но работают точно так же. Вспомним одну из ключевых сцен пьесы: Дракон не торопится карать — он терпеливо растолковывает жителям, почему их свобода опасна, почему привычный страх полезнее надежды. Именно в этой «педагогической» интонации чудовища и кроется главная угроза: власть перестаёт быть внешним насилием и становится внутренней логикой, которую люди сами принимают как норму.
Религия в этой системе — это не только про свет и про любовь. Это про санкцию. Про тихое «так угодно небу», которое всегда совпадает с интересами того, кто сидит наверху. Священник в городе Дракона не утешает плачущих. Он просто указывает на чудовище и говорит: «Терпи. Это испытание». И небо, конечно, всегда на стороне Дракона. Это не вера, это страховка для насилия. У Шварца эта механика видна в том, как любые страдания жителей тут же получают «высшее» оправдание: несчастье превращается в добродетель послушания, а смирение — в гражданский долг. Город не сопротивляется не потому, что боится огня, а потому, что ему объяснили, что сопротивляться — значит идти против порядка, установленного свыше.
Наука здесь тоже способ превратить человека в товар: «Ты — случайность. Твоя любовь — нейрохимия. Твоя история — набор привычек». Это и есть онтологическое разоружение: если ты случайная пыль в бесконечности мультивселенных, у тебя нет права на достоинство, нет права задавать вопросы. Ты просто статистическая единица, которую удобно учитывать, удобно заменять, удобно утилизировать. И Дракон очень доволен такой наукой. Ему не нужно, чтобы люди думали. Ему нужно, чтобы они верили в свою незначительность. В пьесе Шварца этот механизм проявляется тоньше: Дракон не нуждается в сложных теориях, ему достаточно простых, но абсолютных формул, которые лишают человека опоры. Его сила — не в том, чтобы сжечь, а в том, чтобы заставить поверить, что смысл и свобода — это иллюзии, опасные для общего блага.
А что если сравнить с китайским драконом. Для меня это не про экзотику, а про контраст смыслов. Китайский дракон — это гармония, связь неба и земли, сила, которая упорядочивает стихию, а не ломает людей. Он не требует поклонения через страх. Он просто есть — и этого достаточно, чтобы мир держался. А шварцевский, западный, Дракон держится только на страхе и на том, чтобы люди согласились считать себя пылью. Этот контраст для меня — не про географию, а про два типа власти: ту, что строит смысл вместе с людьми, и ту, что отбирает у них право на смысл.
И тут возникает главный вопрос: может ли власть быть другой? Не той, что строит клетку и потом объясняет, почему в ней тепло. А той, что признаёт: человек — не пыль. Что его смысл не сводится к нейрохимии, а его история — не просто набор привычек. Что он — не ошибка эволюции, а результат миллиардов актов отбора, которые привели к нему.
Может ли власть не объяснять людям, почему они ничтожны, а помогать им ощущать, что они значимы? Не отбирать глубину, а защищать её. Не подменять культуру ширпотребом, а видеть в ней функциональный ответ народа на вызовы среды. Не превращать образование в дрессировку под рынок, а учить видеть связи, видеть сложность, видеть ответственность.
В пьесе Шварца Ланцелот побеждает Дракона, но город остаётся прежним. Потому что победить чудовище — это полдела. Гораздо труднее победить привычку считать себя ничтожным. Гораздо труднее вернуть себе право на смысл. Бургомистр, ловко подхватывающий любую удобную формулу, и сами жители, охотно принимающие роль жертв, показывают: система держится не на одном Драконе, а на общем согласии с его логикой.
Иногда эта победа — просто мгновение. Одно короткое «нет» той формуле, которая хочет сделать тебя пылью. «Я не случайность. Я здесь. И я имею право на свой смысл». В этом мгновении больше силы, чем в любом огнедышащем чудовище. У Шварца именно такие мгновения — редкие, почти незаметные отказы от готовых объяснений — становятся единственной настоящей надеждой. Не громкая победа, а тихий отказ верить в собственную ничтожность.
Так может ли власть быть другой? Да. Но только если она перестанет нуждаться в том, чтобы мы чувствовали себя пылью. Только если она согласится, что человек — не деталь механизма, а со‑творец реальности.
Так какого дракона выберем мы?