СТИХИ
Варвара Заборцева. «Затишие. И первый гром»
Затишие – это словно бы «за тишиной», – а еще и долгая пауза перед новой грозой, перед ливнем, очищающим небо, землю и человеческую душу. Вода в этих стихах – особенный персонаж, в прямом смысле слова перетекающий из текста в текст. Вода смывает «белизну июньской ночи», вода становится олицетворением предчувствия и пророчества, растекается рекою и превращается в защиту, дарит освобождение и цветение сада души, – в котором еще нужно успеть столько возделать…
Спроси у воды, для чего так сверкает,
Зачем на поверхности радость такая,
Когда можно спрятать поглубже и тщательней,
Щук попросить, чтоб смотрели внимательно.
Нет, не получится, только молчание,
Лодка на веслах тихонько причалила,
Не сбередила сиянье озерное,
Светится озеро сизое, полное.
Вадим Месяц. «Пение в темноте»
Поэтическая подборка Вадима Месяца – горячий лирический монолог, замешанный на постоянном эксперименте над формой и стилем стихотворчества. От текста к тексту, рефлексируя над человеческим бытием, разговаривая с читателем о быстротечности и наполненности жизни, о смерти, о времени и воспоминаниях, наконец, о том главном, что составляет душу человека, – поэт отчаянно всматривается, как в зеркало, в свою судьбу.
Вдыхая дым, которого здесь нет,
а остается только призрак дыма,
что превратился в многоликий свет
и синее дыханье серафима,
в тиши глухой промзоны городской,
меняющей ночные очертанья
на вездесущий солнечный покой,
на исключенье и на вычитанье, –
ты веришь в небо, если небеса
как ставни в старом доме заколотишь.
Глаза из детства – старые глаза.
Их, как очки, теряешь и находишь.
<...>
Сёма Ткаченко. «На любом из наречий»
Подборка Сёмы Ткаченко – это концентрированное одиночество и инакость, чуждость миру – быть «идиотом на любом из наречий» в «очереди безликих» и спящих. Честно, хрупко и проникновенно – о человеческой душе, не вписывающейся в мир, невидимке поневоле – и при этом находящей силы оставаться чуткой, живой и максимально вбирающей эту печальную жизнь.
простыни пахнут железом и порошком,
молятся берегу мятые камыши.
о чем ты думаешь перед прыжком?
о спасении души.
если чертить кратчайший к тебе маршрут,
выяснится, что сегодня не вариант.
именно поэтому я все еще тут,
а они все спят.
<...>
Андрей Василевский. «Механические часы»
Одна стрелка – на 2008 годе, другая – на «сейчас» – в 2025. В двух крошечных стихотворениях заключено – точно за стеклом циферблата – само Время. Пользуясь случаем, поздравляем Андрея Витальевича с юбилеем!
Игорь Бобырев. «Три стихотворения»
Три верлибра – три истории – три парадокса, вырастающих из бытового, максимально обыденного донецкого жития: короткая дорога по разрушенному мосту вызывает все мыслимые и немыслимые нарушения законов Времени, а поход за тортиком в магазин – еще и аномалии пространства, и уж совсем в космос превращается нечаянный выход на случайной станции. Мир расширяется из точки до вечности, соединяя в себе эпохи и пространства – и нет ничего точного и выверенного – только осознание того, как ничтожно мало понимаешь про себя и жизнь.
когда ты едешь куда-то
и думаешь что
ты туда приехал
а потом оказывается
что ты приехал
совсем не туда
потому что
[не посмотрев]
сел на другой маршрут
или наоборот
о чем-то задумался
и проехал свою остановку
так вот
в таких случаях
в голове
возникает
какое-то странное ощущение
словно
ты уже был
в этих местах
и в подобной ситуации
и это с тобой
происходит опять
это очень странное ощущение
<...>
Роман Рубанов. «Звездная дверь»
Первая публикация поэта в «Новом мире». Стихи Романа Рубанова – это непрерывная песня о родной природе, уводящей в вечность, к Богу. Здесь все – живое, одухотворенное, все переплетается воедино и превращается в удивительный «детский мир» (будьте как дети). Нежный, целомудренный взгляд – через «звездную дверь» сердца.
Скоро трава выйдет на свет,
медленно проходя сквозь снег.
Будет она идти
долго. Другого пути
у нее нет.
Медленно проходя ад,
встанет она высоко над
мертвой травой
и водой живой.
Молча глядят
корни ей уходящей вслед.
Каждый ищущий свет – слеп, -
шепчут. Потом смолкают,
и дружно толкают
на свет.
Александр Климов-Южин. «Птенец»
Вот чудеса поэзии: издавна привычная большинству городская и загородняя жизнь облекается в размеренный и местами элегический классический стих. И тут самая «обыкновенная» дача вдруг оказывается пасторалью, а Москва – фантасмагорически цветущим краем. …И даже такой привычный мужской ритуал, как «пиво с селедкой» обретает почти сказочные оттенки, превращаясь в одухотворенную идиллию!
Что мне рассада, коль ждет меня дева-селедка,
Пиво прохладное, радость разлуки с женой.
Дева-селедка со вздернутым носом, как лодка,
В луковых серьгах, глазастая, с ржавой щекой.
Как в Третьяковке на натюрморте Машкова.
С элем ирландским расположившись в саду,
С пеной, осевшей до бортиков, с кружкой литровой,
К нежным икринкам и к спинке ее припаду.
Воли шесть соток, а счастье, как видно, в покое -
Пушкин. И я повторю... никого мне не надь.
Даже тебя, моя радость, припомню былое,
Дуну на пену, еще погожу умирать.
ПРОЗА
Сергей Катуков. «Сверчок без шестка. Легенда о счастливом человеке»
Роман
Очень поэтичная проза о взрослении, напоминающая что-то родственное Владимиру Набокову и Марселю Прусту. Брошенный легкомысленными, «всегда пятилетними» родителями Семен Сверчков с самого детства удивительно чутко и музыкально воспринимает жизнь, ожидая настоящих ощущений и событий и наполняясь неизмеримым счастьем, когда удается всем собой прочувствовать момент. Постепенно взрослея, Семен сталкивается с чуждым ему миром людей, которых жалко: им недоступно понимание самого подлинного, самого тонкого, что может быть на свете, – настолько они вросли в «бытовуху» и тщеславие. Спасение для Семы – его «побеги»: сначала внутрь себя и звучащей в самой его сердцевине музыки, потом на воображаемые Острова, затем в другие города – в поисках того самого, Настоящего…
Роман предварен небольшим вступительным словом Глеба Шульпякова (не случайно – поэта!), дающим представление об авторской оптике и особенном творческом методе. Окончание журнального варианта романа будет опубликовано в следующем номере «Нового мира».
Тетя-дядя Ковалевы все утро его ищут, ищут не найдут, он возвращается испачканный, голодный, несчастливый.
–
Куда же ты бежишь, Семен? – спрашивают они. – Разве тебе у нас плохо? – обиженно говорят они.
–
Не плохо, –
выдыхает Семен, не зная, как объяснить, что бежит он как раз наоборот, потому что хорошо.
Он должен бежать, стремиться, как проколотый шарик, наполненный счастьем, ведь он путешественник во времени, а все они испытывают такую, почти невыносимую энергию счастья. По вечерам Семен ложится на пол, подстраивает ухо под паркет и слушает однообразный далекий гул. Снизу пробивается глухая подземная музыка – об освобождении, о непричастности к людям, –
угрюмая мелодия. Если подложить ладонь и надавить, в ответ упругие толчки повторяют про Острова, что туда надо сбежать, тайком и в одиночку. Только тогда наступит волшебное время, откроется какое захочешь будущее, и это будет первый день твоей свободы, –
чудесный, ничем не ограниченный, бесконечный неповторимый день. Семен еще не знает, что музыка растет из него, и засыпает под редеющие удары, соблазненный очарованием будущих побегов.
Елизавета Макаревич. «Петрикор и ходячее кладбище»
Рассказ
Умершая мама никогда не умирает навсегда – она остается рядом «ходячим кладбищем», оставляя запах, воспоминания, звуки голоса, любимые мелодии. И брата-близнеца – единственного друга, то ли реального, то ли эдакого Тайлера Дердена – и все же самого близкого и настоящего. Смерть настолько рядом, настолько впитывается в мысли, ощущения и бытие, что и сама Соня ощущает себя тем самым «ходячим кладбищем» - даже в глазах ее нет ничего живого, даже сама ее жизнь – не более чем синдром самозванца. Остается самое честное, самое настоящее – запах земли, запах смерти, запах самых родных людей, которые никогда не перестанут держать за руку.
Соня из последних сил раскинула руки:
–
Обними сестру.
И Паша закатил глаза, но все же улыбнулся и прижал Соню к себе. Они были одного роста и состыковались, как фигурки «Лего»: подбородок на плечо, плечо под подбородок. Соня зажмурилась и сделала глубокий вдох. От Паши пахло дешевым шампунем, которым они оба пользовались в городке.
–
Маминой квартиры больше нет, - проговорила Соня. – Зато есть деньги. Чего бы тебе хотелось?
Она провела ладонями по Пашиным лопаткам. Он бесцветно проговорил:
–
Я ищу свободы и покоя.
–
Да-да, знаю… Я б хотел забыться и заснуть.
Анна Пименова. «Птица-коза да тюлениха»
Рассказ
Сказка-притча. Не пожелай гнезда соседа своего. Ну и очень узнаваемое: не бывает двух хозяек на одной кухне (да и в одном гнезде тоже), ибо женщина – человек хоть и гибкий, да неуживчивый, принципиальный и ревнивый. А какие колоритные образы! «Птица-коза» (сразу вспомнилась Стрекоза из басни), «душная» тюлениха и таинственная «собака-бабака» – целый сценарий мультфильма для взрослых.
Ух и страшно же бывает по ночам-вечерам. Темнеет лес. Не видно света ни в подлеске, ни наверху среди ветвей. Все заволакивает туманом и речными испарениями. Туман сер, почти черен. А воздух холоден и пуст. В пустоте любой звук летит быстро, скоро, спешно. И улыбается собака-бабака, уж больно приятно ей выть да детушек пугать.
Илья Оганджанов. «Карта желаний»
Рассказы
Три рассказа о мужских судьбах, которые прошли перед нами – «подсмотренные» фрагменты жизни неудавшегося сценариста, неслучившегося мужа, несбывшегося до конца друга и, наверное, самое страшное – всего лишь формального отца. Сценарии пошли не по «карте желаний» при внешнем социальном благополучии и устроенной жизни – и невообразимой внутренней тоске и ощущении предательства тех, кого в итоге выбрал – равно как и тех, кого обошел стороной – и эту киноленту уже не перемотать назад.
Я заглянул в приоткрытую дверь соседней комнаты. Володина дочка и ее парень сидели на диване в обнимку. Над их головами на стене висела большая картонка от коробки с приколотыми цветными картинками. Карта желаний. Я читал о таком в интернете. Разные сладкоречивые гуру учат, что надо визуализировать все, что тебе хочется. И каждый день на это смотреть. Тогда все сбудется.
Картинки были вырезаны из глянцевых журналов. Двухэтажная вилла, красный кабриолет, белоснежная яхта, целующаяся парочка на пляже в лучах заката, рядом свадебная пара на фоне моря. И еще куча всего: массаж стоп, Диснейленд, Эйфелева башня, серфинг, горнолыжный курорт… А в центре – листок, на котором крупными жирными буквами напечатано: МОЙ ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЧИСТЫЙ ДОХОД СОСТАВЛЯЕТ, и картинка с пачками долларов.
Что ж, может, оно и работает? Надо попробовать.
Максим Гуреев. «Бронзовое пальто Твардовского»
Фантазия
Неслучайно Нина оказалась в заброшенном здании редакции старого литературного журнала, где когда-то работала ее мать – взрывная, прямолинейная и честная. Где до сих пор лежат подписанные матери авторские экземпляры книг и стихов. Где больше нет некогда привычной редакционной суеты – только пустота и призраки прошлого: «все это являлось частью какого-то другого сна».
Вдоль стен по всей длине коридора тут были расставлены книги, рядом с которыми блуждали люди, листали их, зачитывались, открыв очередной том наудалую, переговаривались полушепотом, не смея оторвать при этом указательный палец от того места на странице, где было прервано чтение.
Двери в комнаты, где раньше сидели литературные редакторы, были распахнуты, и на пустых столах там были разбросаны старые черно-белые фотокарточки, сделанные, вероятно, со вспышкой, потому что неизвестные лица отныне напоминали блины, что подают на поминках, - лишь вытаращенные глаза, блестящие, словно натертые лампадным маслом щеки, да черные отверстия ноздрей.
В комнате-регистратуре, где когда-то сидела ее мать, шкафов уже не было – стопки журналов на полу да старое гэдээровское кресло, готовое прыгнуть на подоконник.
Дмитрий Шеваров. «Тетрадь за две копейки»
Рассказы о малых сих
Совсем не каждый взрослый умеет видеть мир изнутри детства – а в этих небольших рассказах именно так: непосредственно и честно, с новыми открытиями каждый день. Для ребенка и дедушки одинаково все одушевлено и очеловечено. Можно удивляться первому снегу, можно строить отношения с котом и богомолом, можно гадать о том, кто живет в шкатулке (вдруг и правда кит? Не зря же там шумит море!), можно всю зиму разбирать сачок с облаками… Остается прислушаться, почувствовать и увидеть.
В прошлом году, когда кот еще был котенком, мыши так же шуршали под этим самым креслом. Тогда оно стояло в доме, в том углу большой комнаты, которая граничит с сенками. Мыши приходили ночью из сенок и таскали подсолнечные семечки из хрустящего пакета, который упал и рассыпался за креслом.
Пакет не сам упал. Упасть ему помог котенок. Он из детского любопытства толкнул его лапой и тем самым обеспечил мышей на всю зиму вкусным и полезным десертом.
С тем же любопытством котенок пробирался по ночам в комнату, неслышно проскальзывал к старому креслу, чтобы наблюдать за мышами.
НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ
ИЗБРАННЫЕ БАСНИ ИСААКА ДЕ БЕНСЕРАДА (1612 – 1691)
Подборка миниатюрных творений французского баснописца Исаака де Бенсерада, «победителя Шарля Перро и Лафонтена» в эпоху зарождавшегося классицизма, когда в моду вошли нравоучительные истории – в том числе и басни (вначале Эзоповские, мастерски адаптированные Жаном Лафонтеном, а уже на русский язык с французского – Иваном Андреевичем Крыловым). Де Бенсерад изначально служил либреттистом, а новый перевод басен Эзопа выполнил по заказу короля. Как это получилось, для чего нужны были новые переводы и в чем особенность работ де Бенсерада – необычную историю рассказывает в довольно обстоятельном предисловии к подборке переводчица Екатерина Дмитриева.
Орел и лиса
Орел с лисой – соседи, кумовья.
Но дружбы нет. Смущает искушенье.
Орел лисят сожрал. Но точно знаю я,
Что и лиса орлят сожрала в нетерпенье.
ОПЫТЫ
Павел Глушаков. «Сухие семена»
Из новой записной книжки
Серия дневниковых наблюдений, впечатлений, цитат и миниатюрных зарисовок из личного архива литературоведа Павла Глушакова.
В кабинете Корнея Чуковского в Переделкине хранится игрушка, подаренная писателю американскими читателями. Фигурка льва издавала звуки: рычала и говорила следующие фразы: «Не хотите ли подраться?», «Я сам себя боюсь» и «Я люблю детей». Только такой замечательной доброты человек, как Корней Иванович, мог интерпретировать эти фразы хищника как проявление «высшего человеколюбия»...
ПУБЛИКАЦИИ И СООБЩЕНИЯ
Виктор Есипов. «О назначении поэзии. Пушкин и Рылеев»
Известно, что Александр Сергеевич Пушкин переписывался с поэтом-декабристом Константином Рылеевым и его единомышленниками. На основе переписки и других документальных источников Виктор Есипов рассматривает отношение Пушкина к «Думам», поэме «Войнаровский» Рылеева, а также эпистолярный диалог двух поэтов о пушкинских «Цыганах», «Евгении Онегине» и «Подражании Корану».
Дмитрий Марьин. «Неудачный фельетон. Как Василий Шукшин неожиданно поспорил с Третьей Программой КПСС»
В 1961 году вышел главный документ КПСС – Третья Программа по созданию плана строительства коммунизма на ближайшие двадцать лет. Годом позже в печати появился рассказ Василия Шукшина «Дояр», изданный только один раз и один из самых малоизвестных во всем творчестве писателя. Каким образом «Дояр» связан с Третьей Программой КПСС? В своей статье Дмитрий Марьин рассказывает как о стилистических и художественных особенностях «Дояра», так и о социальном подтексте рассказа.
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Ирина Сурат. «В хрустальном омуте какая крутизна...» Осипа Мандельштама: литургия триединства»
Ирина Сурат рассказывает о художественных, композиционных и звукописных особенностях стихотворения Осипа Эмильевича Мандельштама «В хрустальном омуте какая крутизна...» из сборника «Tristia», об обстоятельствах биографии поэта, сопровождавших написание этих стихов – в частности, путешествии в Коктебель и Феодосию в 1919 году (впечатление от гор – «вздыбленной истории», «гор-соборов») и о единстве природы, религии и культуры, которые лирический герой переживает лично и глубоко – как божественное откровение.
Андрей Саломатин, Артем Скворцов. «...По рецептам старика Гомера»
«Три минуты молчания» Георгия Владимова
Речь идет о спорной, неоднозначной книге советского прозаика Георгия Владимова «Три минуты молчания». В статье Андрей Саломатин и Артем Скворцов делают попытку «реанимировать» «Три минуты молчания», заново представить книгу современному читателю. Перед нами рассказ как о самом сюжете романа и его действующих лицах, так и о его мифологическом пространстве, параллелях с другими литературными произведениями, о его стилистических особенностях.
На момент появления ТММ в послевоенной отечественной прозе не было ничего сопоставимого с этой книгой ни по смелости замысла, ни по качеству его исполнения. Глядя ретроспективно, остается констатировать, что Владимов создал один из лучших русских романов второй половины XX века.
<...> Сложно сказать, осознавал ли Владимов грандиозность взятой высоты, но решение поставленных им творческих задач закономерно привело к тому, что он блистательно исчерпал все возможности внешне традиционной прозы. Демонстративные авангард и маньеризм были ему не близки, и перед писателем неизбежно стал вопрос «куда ж нам плыть?». Дальнейшие творческие поиски Владимова показывают, что он, как и всякий большой художник, не желая повторяться, разведывал те пространства, в которые еще не проникал: роман-манифест с элементами магического реализма («Генерал и его армия»), эксперименты в области жанровой прозы (в воспоминаниях дочери писателя есть свидетельства того, что он думал над модификациями жанра детектива) и автобиографическое движение «в сторону Пруста» (оставшаяся неоконченной трилогия «Долог путь до Типперэри»).
РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ
Александр Вергелис. «Степень свободы»
(Рецензия на книгу Евгения Журавли «Линия соприкосновения»)
Автор-герой этой книги, оставивший благополучную жизнь коммерсанта и отправившийся волонтером на Донбасс, выступает в роли внимательного наблюдателя и сопереживателя.
Евгений Журавли производит впечатление человека искреннего, неравнодушного и склонного к рефлексии. Всерьез смущенного тем, что литературным успехом он обязан той сумме человеческих трагедий, которая и составляет смысл и содержание слова «война». И в то же время ясно осознающего свою миссию – увидеть все собственными глазами и донести до тех, кто там не был (помимо волонтерской помощи тем, кто там оказался, практически не выходя из дома). Еще одно важное качество автора этой книги – чувство юмора. Для пишущего о войне, как ни странно, необходимое. Позволяющее, быть может, не сойти с ума.
Кирилл Ямщиков. «По тропке прелых листьев – навстречу тьме»
(Рецензия на роман Гаспара Кенинга «Гумус»)
Роман Гаспара Кенинга – переосмысление «нашего дивного нового мира» в фэнтезийных условиях, где миром правят люмбрициды – существа, подобные дождевым червям, задача которых – восстанавливать базовые потребности общества (грубо говоря, плодородие). На фоне этого происходят драматические перипетии судеб главных героев – противоборствующих, развивающихся и, конечно, то служащих главной идее, то сомневающихся в самой реальности Дождевого Червя и страшной антиутопической реальности.
СЕРИАЛЫ С ИРИНОЙ СВЕТЛОВОЙ
Слушатели и соседи: две истории о внутреннем бунте
В новом номере Ирина Светлова поднимает проблему противоборства внутреннего мира человека и общественного порядка – иными словами, бунта против системы. Иллюстрацией проблемы становятся британский мини-сериал «Слушатели» (2024) – о влиянии некоего низкочастотного гула на сознание людей и личностных человеческих переменах, последовавших за этим, – и сериал «Друзья и соседи» (2025) – где уже нет тревоги, а зритель погружается в атмосферу некоего абсурда о героях-счастливчиках, которые теряют все и обретают себя заново. Спойлеров нет, о главном читателю – если он захочет стать зрителем – предстоит судить самостоятельно – тоже своего рода внутренний бунт против «кратких изложений».
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ
КНИГИ
В центре внимания составителя – два недавно вышедших в свет издания: «Литературное наследство. Том 115: Семейные хроники в письмах-дневниках Татьяны Гиппиус (1906-1908)»; Игорь Нарский, Наталья Нарская «Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа». В дополнение читателю отмечается и ряд других интересных новинок.
ПЕРИОДИКА
Составитель отмечает и цитирует интересные литературоведческие и литературно-критические материалы из печатных и интернет-СМИ: «Textura», «НГ Ex Libris», «Литературная газета», «Русская философия», «Новое литературное обозрение», «Полка», «Сибирские огни», «Два века русской классики» и др.
Например:
«Теперь об очень многом нельзя писать так, как хочется» – писатель Роман Сенчин. Беседу вела Мария Башмакова. – «Москвич Mag», 2025, 29 августа.
Говорит Роман Сенчин: «Если мы говорим о беллетристах в самом широком смысле слова, то в идеале, конечно, нужно свои политические пристрастия и социальные проблемы помещать в ткань романа, повести или рассказа. Но мало кто избегал и избегает захода или ухода в публицистику, а то и в самую настоящую политику. Я в 2011 – 2015 годах писал очень много статей, в том числе и так называемых общественно-политических. Потом заставил себя прекратить, хотя иногда и срываюсь. И вижу, как глубоко публицистика в меня въелась, постоянно вылезает в беллетристике. Хотя когда пишешь даже тенденциозную вещь в художественной форме, происходит интересный эффект – ты невольно сам с собой споришь при помощи персонажей. Вернее, они заставляют тебя спорить с твоими убеждениями. Помню, я принес в один журнал рассказ, по моему мнению, вполне определенный. Там прочитали и спросили: „Это у вас памфлет или панегирик?”».