Крапинка

1

 

В уличном переходе, на низу каменной лестницы, ведущей из гулкого и говорящего подземелья наверх, сидела нищенка. Лицо бродяжки и пропойцы, кофейно-смурое и как будто накладное, но оживленное отчаянным лукавством. Сидела и тянула хрипловатым, однако довольно певучим голосом. «Алла, алла-а-а! О-у-а!...» — ну вроде молитву ткала.

Но я-то ведь слышал: ничего от молитвы, а нагловатая фантазия, уж слишком громко выпевала она смиренную просьбу, да и смиренной она не была.  И все же я мгновенно подклонился к ней и положил денежку, затем машинально прошагнул вперед и… решил не уходить, да и спешить было некуда.

Я переживал черные дни, чувствовал свою никчемность и ненужность, и больше всего угнетало то, что я не находил способа заработать деньги. Я был издерган, обидчив и мнителен. И вот стоял и напряженно следил: а подаст ли нищенке кто-нибудь еще? Для всех она чужая, думал я, вопли раздражающи и опять же для публики чуждые, ага, скажет, татарка — и никто не подаст, еще и просмеют. Я мог бы успокоиться на том, что притворщица не татарка, не те повадки, но ведь они подумают — татарка.

И люди, словно оправдывая мои подозрения, незрячими пробегали мимо женщины, некое морозное пространство вставало между нею и пробегающими, я дрожал и скалился и выглядел, по всей вероятности, смешно.

Но человекодвижущая машина интересно устроена, глядите: изумительной красоты женщина на спешном ходу, вприсядку, положила милостыню и очаровала меня навсегда, и тут же, ей вслед, некий молодой человек поступил таким же образом, едва, между прочим, не выронив деловую папку; а там преодолел досадное препятствие и какой-то кожаный человек, потом он впрыть наверстывал потраченную секунду. И отношение к нищенке было вполне обыкновенное.

А необыкновенное было во мне. Я расчувствовался, начались внутренние слезы, прорвались всхлипами, и я побежал вверх по ступенькам, толкаясь между людьми. Я их любил!.. Не это ли искал я в своих глупых хождениях по улицам и подземельям — любить, сердцем болеть за друга, прощать. Искал, правда, боления не от себя, а к себе, и прощения — тоже себе. Уверяю вас…  я путаюсь, вот слезы… но слово любовь тут не случайно!

 

2

 

Оказавшись на площади, я увидел: день ясный, облачка, как парашютики на празднике. Хороший был день и насмешливый. А этого нельзя было стерпеть!.. Я задрал голову, вероятно, чтобы плюнуть в небо, но тут увидел, как вышагивает, дожевывая случайную пищу, староватый и обтерханный бродяжка. Дожевав, он вынул зубной протез и, наклонившись над лужей, прополоскал его и вставил в рот. А потом закурил и, проходя близко, опахнул меня сладким дымком. «Какой приятный человек», — подумал я вдруг, но тут же забыл о нем и стал думать о тех действительно приятных людях, в коих почему-то я сомневался. Господи ты Боже, думал я, они не болеют глупыми предрассудками и готовы помочь убогому, и… такие люди никогда не начинают войн, и глупо думать, что они могли посмеяться над нерусским человеком!..

Помыслив так, я вслушался внутрь себя. Я ждал беспечной и легкой минуты, но никакой легкости не чувствовал. Беспечен, несомненно, тот, полоскавший зубы в уличной луже. И лукавая бабенка, причитающая в подземном переходе. Их люди жалеют, а меня, между прочим, жалеть не хотят. «Ну, дело не во мне!» — решительно проговорил я и, конечно, покривил душой.

И вот, смеясь от задуманного, я снял свою белую и не очень чистую рубашку и, навертев ее чалмою вокруг головы, спустился в галдящее и продуваемое ветром подземелье. Первое, что я почувствовал, был холод. Ну, так и должно быть: когда видишь на улице нищего, он кажется озябшим, вот и я как будто зябну. Погодите, а где же та хриплая певунья? Ее нигде не было, притворщицы. А что до меня, то я не признавал себя притворщиком, я даже испытывал настоящее волнение, а когда почувствовал и некоторый стыд, то поверил окончательно, что я нисколько не дурачусь.

Первые звуки моего голосения были слабы, даже плаксивы, но молитву я выговаривал точно, не запинаясь. Ладони я сложил узкой лодочкой, молящей о спасении.

Мне не пришлось долго вымаливать, денежки набегали быстрые, так что пришлось сминать их и рассовывать по карманам. В какую-то минуту я поймал себя на побуждении запомнить, догнать человека и, извинившись, вернуть ему деньги, ведь я не собирался промышлять таким образом, мне важно было совсем другое! Но я только махнул рукой.

Постояв еще немного, я начал выбираться наверх и шел, надо сказать, с тяжелыми ногами: сказывалось нервное напряжение. Как только я вышел на площадь, захотел увидеть бродяжку, который споласкивал вставные зубы. Лужа сияла, морщилась от ветерка, а мужика не было. Странная у них способность — долго не задерживаться, теперь я буду знать, подумал я. Но зачем, зачем это было мне знать, скажите на милость!

Я сдернул с головы перекрученную рубаху и, тряхнув по ветру, надел и посовал края за ремень по тощему животу и бокам. Все, маска снята, я облегченно вздохнул было, но руки дрожали. Больше того, я весь исходил мелкой дрожью, и дрожь была похожа на мелкий смех. Но я действительно смеялся дробным, нервным смехом.

И оказалось, что я ничуть не избыл своего странного чувства, а наоборот, еще усилил его. Да! Я пребывал в пароксизме благодарнейших чувств к людям, о которых я посмел думать так недостойно. Спасибо, о, спасибо, спасибо!..

Что ж, ладно, надо ведь и успокоиться, и я нарочно замедленным шагом направился в сквер и сел на скамейку. Перед моими глазами широко и влажно сверкал фонтан, и сам воздух был рассветно-прохладным и с тихою песенкой. Я занес голову за спинку скамьи и закрыл глаза…

 

3

 

Очнувшись, я почувствовал себя отдохнувшим, но едва ли успокоенным. Бодро встал и пошагал из сквера, но, даже отдалившись от фонтана, я продолжал слышать песенку и наконец сообразил, что песенка-то играет во мне.  И даже складывается в слова, и слова неспокойные, рваные и восторженно кричащие. По этим словам выходило, что публику нашу я очень уважаю, люблю, и вот… нужно что-то еще, еще! «Еще» могло обернуться глупостью непростительной, но кто вам сказал, что я боялся глупостей, ничуть не боялся.

Промахивая через площадь, я внаклон зачерпнул из лужи и прыснул себе в лицо, затем пробежал вниз по каменным ступенькам и пошел в бегущей толпе. Я готов был кричать: «Ах, человеки, какие вы милые, замечательные, великодушные!» Но крика не вышло, а рука зачем-то вскользнула в карман и выскочила с денежкой. И эту денежку я протянул какой-то женщине, напугав ее; она отскочила вбок и, зло сверкнув глазом, побежала дальше. Следующий, к кому я протянулся, взял у меня ассигнацию, машинально пронесся вперед, но потом, остановясь, изумленно повернулся ко мне. Это был немолодой интеллигентный человек с приятной пушистой бородкой…

Еще один шарахнулся от меня, а следующий за ним круто отмахнул мою руку, и руке стало больно.

Неожиданно заиграла музыка, аккордеон, и была в ней торжественность и печаль, потому что всегда на аккордеоне играет голодный и непоклонный человек. Я, впрочем, и музыканта тотчас же узнал, с лета 1946 года он порядком постарел, и вот, постаревший, блеща острейшими остьями скул, изливал торжественную солдатскую скорбь. «Маньчжурия», — сказалось в голове географическое слово, не знаю почему.

Но вот, опоминаясь, я стал осознавать, почему я здесь и что вообще со мной происходит. Так… житейская нужда и неприкаянность потащили меня по улицам, по темным людным переходам озирать ровно бы чужую жизнь. Любивший наблюдать людей из собственной укромы — уединенности, на этот раз я подвиг себя на непреложное действие: быть в толпе и глянуть из нее, дабы понять хоть что-то. Ведь я пропадал, терялось и никло достоинство! Я не был болен, но каждый звук, взгляд, нечаянный толчок причиняли моему телу боль. И больны были чувства, больны и подозрительны.

И вот доискивался я какого-то смысла, пожалуй, был даже близок к разгадке значительной и любопытной истины, непростительной и губительной человеческой слабости. Оставалось только назвать ее…

 

4

 

Но что-то случилось. Я почувствовал, как вздымаюсь на носках, баюкаю болящую руку, вглядываюсь в толпу… и в эту минуту я увидел ее, и кровь метнулась мне в голову. Помню, носила она пальто и светлые крапинки были на нем, а пальто — синее. Она чуть косила одним глазом, и, когда мы сходились на снежной тропке возле школы, откуда она выбегала с подругой, она чуть поворачивала голову ко мне, но казалось, что лишь высматривает эти не то крапинки, не то снежные хлопья на своем плече. И была сияющая, как зима, но глаза — маслины, щеки смугло-румяны, южны. Такое могло быть только в России, где-нибудь в азийской провинции — сиять восхитительной чистотой зимы и навеять между тем южный мотив.

Однажды, играясь, она зачерпнула в валенки снегу, встала и уронила портфель и, сняв валенок, начала вытряхивать из него снег. Она качалась, хохотала и обязательно припала бы на снежный тротуар ножкою в тонком чулке, если бы не позвала меня. А позвала она так: «Педро, подайте же мне руку!»  И я метнулся к ней. Я чувствовал легкость и теплоту ее руки и вовсе не ощущал веса. Она сказала, смеясь и блеща взором: «Я обязана вам честью, Педро». Честью!

Я узнал ее мгновенно, хотя и прошла целая вечность. Она приостановилась, а люди, спеша и виляя в обход, заграждали ее от меня, и она удалялась, как бы отплывая на палубе. Но взор протягивался ко мне, и было в нем ласковое и горькое недоумение, недоверие к тому, что она видела.

И что-то еще… да говорю же вам, крапинки… Вы скажете, этого мало? Ничто на свете не пропадает навечно, даже крапинка на одежде. Но верно и то, что счастье бывает с маленькую крапинку и ничуть не больше.

А впрочем, зачем было думать о счастье или несчастье, о том, что беспокоило мою жизнь, зачем проклятия властям, и бедности, и любой беде, зачем доискиваться какой-то истины, которая окажется всего лишь моей жалкой версией, в то время как воспоминание значительно и его можно сопоставить только со сновидением, и в нем ты не ограничен ни талантом, ни проницательностью.

Но ведь и воспоминание надо уметь приблизить к сновидению (засмеялся некто, увиденный во сне).

 

1995