Недостающее звено

*  *  *

 

Я зажмурился по-детски,

а потом открыл глаза:

все как раньше — флаг советский,

голубые небеса.

 

Был похож на парус алый

флаг когда-то, но сейчас

он, поблекший и линялый,

тень отбрасывал на нас

 

прежней жизни, старой песни,

что допели кое-как,

в небесах — в бездонной бездне —

развевающийся флаг.

 

Над трубой, как перст торчащей,

что указывает нам

путь, конечно же, кратчайший

к неизведанным мирам.

 

 

*  *  *

 

Когда Державина читаю,

как в кузне около огня,

горячий воздух я вдыхаю,

что может сжечь дотла меня.

 

Горит лицо. Пылают щеки.

И это несмотря на то,

что, человек другой эпохи,

я — тип, я — фрукт, я — конь в пальто.

 

Я современен, злободневен,

и за стеклом в шкафу моем

нет-нет да и махнет Пелевин,

как птица вещая, крылом.

 

О, эти времени приметы!

Пелевин — лишь одна из них.

Как те — в малиновых беретах!

Как те — в шинелях голубых!

 

 

*  *  *

 

Недостающее звено

в цепочке длинной превращений

меж мертвым и живым — оно

вспорхнуло с каменных ступеней.

 

То ль мотылек, то ль лист сухой

ввысь взмыв, порхает и кружится —

что то за зверь, за черт такой —

а может, камень или птица?

 

Сквозь сон, а может быть, во сне

я чувствую дождя прохладу —

поворотясь спиной ко мне,

дождь медленно бредет по саду.

 

Его не вижу я лица,

но, словно в зеркале чудесном,

я вижу в нем себя — вдовца —

помещиком мелкопоместным,

 

что одичал, изрядно пить

стал, в месяц раз менять рубаху,

в исподнем по двору ходить,

на девок нагоняя страху.

 

 

*  *  *

 

Что еще для счастья надо —

синь небес над головой,

за калиткой зелень сада.

Чтобы ты была живой.

 

Как Орфей за Эвридикой,

я схожу с веранды в сад,

что оплел лозою дикой

серебристый виноград.

 

Вспомнив детскую причуду —

вечно что-нибудь терять,

в темных зарослях я буду

по следам тебя искать.

 

Босоножек легких пара.

Полотенце. Гребешок.

Тюбик крема от загара.

Всяких глупостей — мешок.

 

 

*  *  *

 

Лежу, слежу за косиножкой —

такой забавный есть паук,

что крошку каждую в ладошку

кладет, которых восемь штук.

 

Что это — скупость или бедность?

Светает, но еще темно.

Такая в мире беспросветность,

хоть вовсе не смотри в окно.

 

А хочется — покоя, воли

и мира, и добра для всех,

и непременно — главной роли

в надежде на большой успех.

 

Крутой порожек возле двери

перешагнуть, как Рубикон:

О, сад!

Вперед, сыны и дщери,

уж распахнул объятья он!

 

 

*  *  *

 

И воздух свеж, и даль чиста.

И выход, кажется, возможен.

И я не чувствую креста,

что на плечи мои положен.

 

Не удивляйся, что звоню,

нашедши в книжке телефонный

твой номер, по сто раз на дню,

как будто юноша влюбленный,

 

чтоб поделиться, если ты

мне дашь минуту, —

ощущеньем

под почвой — вечной мерзлоты,

и подо льдом — реки теченьем.

 

Как в пушке колокол гудит,

что из него была отлита.

И поп дрожит.

И царь бежит.

И вся его — царева — свита.

 

 

*  *  *

 

Покрылись изморозью окна,

блестят на черных скатах крыш

ее жемчужные волокна.

А ты — все спишь, и спишь, и спишь.

 

Под одеяло шерстяное

забравшись, нынче проспала

ты царство божье и земное,

поскольку за полночь легла.

 

Что ты нашла в пустом и скучном

романчике переводном,

в писателе благополучном,

что, верно, виски пьет со льдом?

 

Я бы простил, когда б читала

ты Чехова, увлекшись им,

простил, что ты рассвет проспала,

что изменяла мне с другим.

 

 

*  *  *

 

Мы Третий Рим давно проехали.

Предместье, где теперь живу,

мирок, зияющий прорехами,

походит мало на Москву:

 

с ее особыми приметами,

что невозможно в двух словах

живописать, с ее секретами,

с ее скелетами в шкафах.

 

Где, как боярыня Морозова

Неглинка в яме заперта,

мрачна, как Меньшиков в Березове,

грозою туча налита.

 

Приметы времени минувшего!

Рыбак узнает рыбака —

когда на лавке прикорнувшего

в саду увидит старика.

 

Он спит, назад откинув голову,

как пьющий воду голубок,

что струйкою течет по желобу

в бездонный темный водосток.