Ильф и Петров в Америке

По решению Сталина

 

В каждой поездке Ильфа и Петрова за границу есть какая-то загадка. Тем более в самой долгой заграничной командировке. Четыре месяца за границей — с 19 сентября 1935-го по конец января 1936-го. Польша. Чехословакия. Австрия. Швейцария (ее проехали не выходя из поезда). Франция. Путешествие через Атлантику на французском лайнере «Нормандия» — самом большом и самом быстроходном пассажирском корабле того времени. Больше 10 000 миль на автомобиле «Форд» — от восточного побережья США до западного и обратно. Возвращение на роскошном лайнере «Маджестик». Путь на родину через Лондон и Париж. По тем временам — головокружительная поездка, и очень дорогая. Кто ж их послал в такую командировку?

Ильф и Петров отправились за границу корреспондентами «Правды», так что ответ вроде бы очевиден — их послал главный редактор, то есть Лев Захарович Мехлис. Тем более что в отличие от поездки 1933 — 1934 года Ильф и Петров много писали для «Правды». Уже 24 ноября их первый очерк появился на страницах газеты. В следующем 1936-м «Правда» напечатает еще шесть путевых очерков и фельетонов Ильфа и Петрова, Америке посвященных. Кроме того, «Огонек» будет печатать американские фотографии Ильи Ильфа. Несколько лет работы не прошли даром. Он стал пусть и не выдающимся, но вполне профессиональным фотографом. В Америке Ильф сделает более 1000 фотографий. Для эпохи пленочных фотоаппаратов это очень много.

Вот сижу я в Российском государственном архиве социально-политической истории и читаю стенограмму заседания сотрудников газеты «Правда» от 13 августа 1935 года. Председательствует Мехлис, присутствуют и активно участвуют в обсуждении ответственный секретарь «Правды» Попов, член Редколлегии и руководитель Жургаза Кольцов, писатели, корреспонденты «Правды» — Никулин, Ильф, Петров. Обсуждают редакционную политику. Мехлис настаивает: «Правда» должна больше писать о жителях маленьких городов, «чтобы они не чувствовали себя чухломой, чувствовали себя членами великой партии пролетариата, гражданами великого Союза»^[1]. Его тут же поддерживает Кольцов и обещает взяться за работу, как только закончит с «иностранным материалом». Надо будет объехать несколько «мелких городов, не ругать их, а, поразмысливши, восхвалять…» Петров с готовностью поддерживает: «Иногда провинциализм есть и в Москве, я понимаю, что в таком смысле надо ставить. Эта тема очень интересная. Эта тема хорошая». Ильф после выступления друга пытается отбросить сомнения, которые все-таки его явно одолевали: «Мы попробуем первый раз в жизни»^[2].

До поездки остается чуть больше месяца, но об Америке и речи нет.  У Мехлиса вроде бы другие планы. Ильф и Петров как будто тоже не знают, что скоро вместо Углича и Чухломы поедут в Нью-Йорк и Лос-Анджелес.

Между тем на следующий день 14 августа Мехлис направляет записку Николаю Ежову. Тому самому. Летом 1935-го Ежов еще не страшный нарком внутренних дел, а секретарь ЦК и председатель Комиссии партийного контроля. Мехлис пишет, что вами, товарищ Ежов, «разрешен выезд за границу» писателям Ильфу, Петрову и Никулину. Товарищи едут по литературному поручению редакции «Двух пятилеток». Далее Мехлис просит распоряжения выдать Ильфу, Петрову и Никулину «валюты, достаточной для двухмесячного пребывания за границей»^[3].

Оказывается, вместе с Ильфом и Петровым должен был поехать писатель Лев Никулин. Еще более странно читать о «Двух пятилетках». Это даже не журнал, а литературный альманах. В тридцатые годы командировки за границу, тем более длительные, не входили в компетенцию литературных изданий. Решение о них принимало Политбюро.

Вспомним, что вопрос о поездке Демьяна Бедного на лечение в Германию обсуждался на заседании Политбюро. И Политбюро же решало, сколько ему денег дать на дорогу и лечение. Дали 1500 долларов. Кольцова в Париж поздней осенью 1933-го тоже направили Политбюро и лично товарищ Сталин. Так что и решение об организации долгой, политически важной поездки двух известных писателей в США должны были принять на заседании Политбюро. Так оно и случилось.

22 августа опросом членов Политбюро принято решение «Не возражать против заграничной командировки по литературным заданиям писателям И. Ильфу, Е. Петрову и Л. Никулину, выдав им 2400 рублей в валюте»^[4]. Это решение утвердят на официальном заседании Политбюро 31 августа 1935 года^[5]. Сталин там не был, в это время он отдыхал на Кавказе. Присутствовали Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, Жданов и другие товарищи.

Решение было направлено товарищам Ежову, Щербакову, Крестинскому, Агранову, Броуну, Левину.

Александр Щербаков в это время — оргсекретарь Союза писателей и зав. Отделом культпросвет работы ЦК.

Николай Крестинский — первый заместитель наркома иностранны дел.

Яков Агранов — первый заместитель наркома внутренних дел (то есть заместитель Ягоды).

Иона Броун — ответственный секретарь Комиссии ЦК по выездам за границу.

Рувим Левин — заместитель наркома финансов.

Эти товарищи должны были всесторонне подготовить поездку советских писателей. И что, Политбюро, Агранов, Щербаков, Крестинский, Броун, Левин, Мехлис всего лишь выполняли волю редколлегии «Двух пятилеток»? Нет, конечно. Скорее всего, и «поездка по литературным заданиям» (каким?), и «задание» от «Двух пятилеток» — прикрытие. Реально же организовать стольких высокопоставленных людей на подготовку заграничной поездки советских писателей мог только Сталин.

Рекламный слоган одного из французских переводов книги Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка» исключительно точен: «Сталин посылает Ильфа и Петрова в страну кока-колы». И права Александра Ильф, когда взяла эту фразу как название вступительной статьи к изданию авторской редакции «Одноэтажной Америки»^[6].

Скорее всего, Сталин просто поручил Мехлису подобрать подходящие кандидатуры для долгой и очень важной заграничной поездки, а потом, 9 августа, уехал отдыхать. Мехлис остановился на сотрудниках «Правды», которых хорошо знал. Ильф, Петров, Никулин уже бывали за границей и не скомпрометированы скандалами, вели себя достойно, оказались благонадежны. Книги Ильфа и Петрова к тому же переводили, печатали в том числе и в США.  В Америке вот-вот должен был выйти из печати второй перевод «Золотого теленка». Никулин знал иностранные языки, располагал хорошими связями за границей. Но в этот раз Никулин за границу почему-то не уехал. Ильф и Петров отправятся в путь без него.

19 сентября 1935 года Ильф и Петров сообщают Мехлису о своем отъезде и благодарят за помощь и поддержку: «Дорогой товарищ Мехлис! Сегодня вечером мы уезжаем и, разумеется, в день отъезда вспоминали Вас. Очень благодарим Вас за все, что Вы для нас сделали — за теплое внимание и любовь. Надеемся увидеть много интересного и об этом много написать в „Правду”»^[7].

Совершенно очевидно, что благодарят за подготовку их путешествия, а возможно, и за то, что рекомендовал Сталину именно их.

На этот раз у корреспондентов «Правды» не будет финансовых затруднений. Ильф взошел на борт «Нормандии» с 999 долларами в бумажнике. Очевидно, у Петрова должно было быть столько же. До этого они сколько-то денег потратили в Европе. Денег хватит не только на комфортабельные каюты лучших трансатлантических кораблей, но и на весьма дорогостоящие покупки. Это уже не пояски для платья, а кое-что посущественней. В США Ильф и Петров купят новенькую автомашину «форд» «благородного мышиного цвета». Вывезут ее с собой из Америки. «Синий фордик» для Эстер Катаевой Евгений Петрович приобрел тоже в этой поездке^[8]. Меломан Петров купит в США радиолу. Писатели приобретут так необходимую им пишущую машинку. Комнатный рефрижератор, который Надежда Мандельштам видела у Валентина Катаева, тоже привезен из США. Валентина Петровича тогда в Америку не пускали. Значит, чудо американской техники купил Евгений Петров.

Жить Ильф и Петров будут не в самых роскошных, но в очень приличных отелях. В Америку им, возможно, еще посылали деньги. Так что их бюджет значительно больше, чем в свое время у Демьяна Бедного. И задачи куда масштабнее.

 

От Мефистофеля до мистера Пиквика

 

Максим Горький назвал Нью-Йорк «городом желтого дьявола». Интересно, что у Ильфа в первый же день возник схожий образ: «сатанинский город», — записал он. И одно из первых впечатлений — пар, который пробивался из каких-то люков над трассой Сабвей: «Мы долго не могли понять, откуда этот пар берется. Красные огни реклам бросали на него оперный свет. Казалось, вот-вот люк раскроется и оттуда вылезет Мефистофель и, откашлявшись, запоет басом прямо из „Фауста”: „При шпаге я, и шляпа с пером, и денег много, и плащ мой драгоценен”»^[9], — это, скорее всего, написал меломан Петров.

Между тем Америка им очень понравилась. Ильфа и Петрова здесь знали, романы об Остапе Бендере были давно переведены и прочитаны. Позднее они встретят американского политика (бывшего кандидата в губернаторы Калифорнии), который хохотал над «Золотым теленком». В Гарварде им устроили встречу с американскими журналистами и писателями. Помимо солидных командировочных, Ильф и Петров смогли в Америке подзаработать. Им полагались гонорары с американских изданий «12 стульев» и «Золотого теленка». Когда Ильф и Петров пересекут Америку и приедут в Голливуд, им закажут сценарий художественного фильма. Повторится парижская история 1933 — 1934 годов: сценарий будет посвящен американской жизни, которой оба советских писателя не знали. Но им заплатят, по меньшей мере аванс — 650 долларов^[10]. Новенький форд «благородного мышиного цвета», который они купят для путешествия по США, обойдется им всего в 572 доллара.

Как видно, Ильф и Петров располагали и деньгами, и определенной свободой, которую все же ограничивали два обстоятельства. Во-первых, они плохо знали английский язык. Когда они ехали из порта в гостиницу, шофер несколько раз оглядывался и переспрашивал адрес: «Как видно, его волновал английский язык, на котором мы объяснялись. Иногда он посматривал на нас поощрительно, и на лице у него было написано: „Ничего, не пропадете!  В Нью-Йорке еще никто не пропадал”», — вспоминали Ильф и Петров.  В отеле они долго не могли объяснить горничной, чего именно от нее хотят. Они привыкли, что в европейских гостиницах прислуга сама застилает постель. Но горничная-негритянка смотрела на советских постояльцев со страхом, а от их объяснений ее испуг только увеличивался… Уж не знаю, что она себе вообразила, вслушиваясь в непонятные слова двух еще довольно молодых белых мужчин^[11]. Ильф начал было брать уроки английского, но к своим способностям он относился трезво, даже скептически, на большие успехи не рассчитывал — слишком «неусидчив».

Другая проблема — это контроль советских спецслужб. Ильф и Петров справедливо считались людьми надежными, иначе бы их в такую командировку не послали. К тому же у обоих дома остались молодые, любимые жены, да еще и с маленькими детьми. Пете Катаеву еще и шести лет не исполнилось. «Нежному Пигу», то есть маленькой Александре Ильф, в начале путешествия по Америке было только шесть месяцев. Письма Ильфа и Петрова к женам, молодым мамам любимых и желанных детей, полны нежности и любви. Ильф пишет своему «дорогому Марусику», «милому и золотому другу». Петров ни дня не забывает о своей «обожаемой Валеньке», о «дорогом козлике», «обожаемой козочке». Их письма наверняка перлюстрировали. Ответственные товарищи из НКВД могли быть уверены: два корреспондента «Правды» не станут невозвращенцами, не оставят самых любимых и дорогих людей. Оба были умны и могли представить, что сделают с их близкими, не вернись они на родину. Но, кажется, такие мысли обоих и не посещали. Ильф и Петров подчеркнуто лояльны и, скорее всего, искренне верят в победу коммунизма, а потому верно служат большевикам. В Америке они никогда не обходили советские консульства (в Нью-Йорке, в Сан-Франциско), посетили и полпредство в Вашингтоне. Хотя, вполне возможно, все же был человек, отвечавший за контроль над Ильфом и Петровым.

В Нью-Йорке рядом с Ильфом и Петровым появился загадочный господин. Читатели «Одноэтажной Америки» знают его под именем мистера Адамса. Симпатичный человек, нелепостью, забывчивостью и обаянием он напоминал мистера Пиквика. Роман Диккенса тогда знали все образованные читатели, так что образ был создан Ильфом и Петровым удачно. Вместе со своей супругой, миссис Адамс, он сопровождает Ильфа и Петрова почти все время их путешествия по Америке. Прототипом мистера Адамса был инженер компании «Дженерал электрик» Соломон Абрамович Трон (Троун).

Лысый и полноватый джентльмен с брюшком, уже очень немолодой (63 или 64 года), но живой, энергичный, неутомимый, он в самом деле чем-то напоминал мистера Пиквика. Но Пиквик — безвредный и в общем-то бестолковый человек, чего явно не скажешь о мистере Троне.

Он был родом из Митавы, образование получил и начал карьеру инженера в царской России. Трудился в российском дочернем предприятии «Дженерал электрик», где потом будет работать и его сын Дмитрий. Соломон Трон сменил много мест жительства. В 1928 году Соломон, в то время один из директоров «International General Electric Company», вместе с Оуэном Юнгом («Radio Corporation of America») и Кларком Майнором («International General Electric Company») подписал договор с СССР. Приезжал в Советский Союз, где работал на сооружении ДнепроГЭСа, в Сталинграде, Челябинске. В США Трон жил давно и хорошо изучил эту страну, однако американское гражданство получил только в 1935-м, вероятно, за несколько месяцев до приезда Ильфа и Петрова. Проживет он жизнь очень долгую, намного пережив Ильфа и Петрова.  В 1940-м, когда Ильф уж несколько лет как будет лежать на Новодевичьем кладбище, мистер Трон попытается организовать переселение евреев из вишистской Франции в Вест-Индию. В 1950-е, когда и Петрова на свете уже давно не будет, Соломон Трон встретится с Джевахарлалом Неру и Давидом Бен-Гурионом. Этот человек, помимо США, СССР, Израиля, Индии, работал в Японии и в Китае, хотя многие страницы его жизни малоизвестны. А умрет он в Лондоне, всего четырех лет не дожив до своего столетия.

На Соломона Трона смотрели как на советского агента влияния, обвиняли в симпатиях к коммунистам^[12]. Его переписка с Ильфом и Петровым снимает все вопросы, все сомнения. Соломон Абрамович согласился, чтобы они с женой фигурировали в «Одноэтажной Америке» под фамилией Адамс: «Мы даже горды. Адамс был первым <нрзрб.> послом Соединенных Штатов в царской России. Может быть, первый посол Советской Америки в Советском Союзе будет Адамс»^[13], — писал мистер, а правильно бы сказать — товарищ Трон Ильфу и Петрову 17 августа 1936 года.

Вот такой незаурядный человек вдруг вызвался стать переводчиком Ильфа и Петрова, их помощником и гидом по Америке. Жена Соломона Абрамовича села за руль ильфо-петровского «форда» (водить писатели пока не научились).

Если бы даже мистер Трон и не отвечал за негласный надзор за Ильфом и Петровым, то этот надзор в той или иной форме существовал. Так, из письма Бориса Шумяцкого к Сталину известно, что в Голливуде Ильфа и Петрова постоянно сопровождал сотрудник советско-американского акционерного общества Амкино. Этот сотрудник информировал директора Амкино Верлицкого обо всех встречах и беседах Ильфа и Петрова, а Верлицкий передавал эти сведения в Москву^[14]. Не зная английского языка, они «ходили с нашим переводчиком», который сообщал, о чем они говорили^[15]. Слежку легче всего организовать, приставив своего переводчика и/или гида. Мистер Трон был и переводчиком, и гидом, так что мало сомнений в характере его деятельности.

 

Из Нью-Йорка в Сан-Франциско и обратно

 

Около месяца Ильф и Петров провели в Нью-Йорке и его окрестностях. Посмотрели на родео — соревнование ковбоев (им понравилось). На бокс и реслинг — бои без правил (им очень не понравилось это гнусное и жестокое шоу). Часто бывали на Бродвее, где посмотрели американскую постановку «Квадратуры круга». Посетили концерт Рахманинова. Увидели постановку «Порги и Бесс» с декорациями Судейкина. Сходили на стриптиз. Встретились со своими любимым зарубежным писателем — Джоном Дос Пассосом. Он оказался «широколицым», «оживленным», «почти лысым» человеком, который «немножко заикается, каждую фразу начинает со смехом. Но когда перестает смеяться, выясняется, что у него очень грустное и серьезное лицо»^[16], — заметил Ильф. Дос Пассос сводил их на экскурсию в Гарлем, где они посидели в ресторане за одним столиком с выдающимся негритянским басом Полем Робсоном.

Ильф пил водку с художником и поэтом-футуристом Давидом Бурлюком. Позднее, перед возвращением Ильфа и Петрова, Бурлюк подарит им две свои картины — они будут висеть у Петрова в Лаврушинском переулке. Повстречались они и с «большим», «прочным», «очень привлекательным» и каким-то «очень мужским человеком» — Эрнестом Хемингуэем. Он носил фланелевые штаны, домашние «чоботы» и жилетку, которая «не сходилась на его могучей груди»^[17].

На два дня Ильф и Петров съездили в Вашингтон, который показался Ильфу «провинциальным городом, заставленным автомобилями». Они не только посмотрели на Капитолий, но и прошлись по пустым залам заседаний Сената и Палаты представителей.

В Нью-Йорке Ильф снова встретился со своей кузиной Бланш, а утром 22 октября к нему на своем «крайслере» приехал дядя Вильям и повез Илью Арнольдовича к себе в гости — в Хартфорд, штат Коннектикут. Одесские евреи Файнзильберги поселились здесь еще в девяностые годы XIX века. Несколько изменилась фамилия — в Америке они стали Файнсильверами. По дороге проехали «весь красный от виноградных листьев» Нью-Хейвен и университетский Йель* с его «англоподобными» студентами. (* Генпрокуратура признала нежелательной на территории России деятельность частного исследовательского Йельского университета). Завтракали в домике дяди Вильяма, гуляли по городу вместе с племянником Мерлем. Все это было только затянувшееся предисловие к самому главному — грандиозной трансконтинентальной поездке на автомобиле «форд» от Атлантики до Тихого океана и обратно. 16 000 километров или более 10 000 миль. Форд они купили в лизинг, заплатив всего 260 долларов. Еще 312 они доплатят по возвращении.

Соломон Абрамович неустанно рассказывал об американской жизни, о быте и нравах, о достоинствах и недостатках этой грандиозной страны, которая находилась тогда невдалеке от пика своего могущества.

США начала 1930-х — страна людей деловых и очень трудолюбивых: «Удивительные люди американцы — и дружить с ними приятно, и дело легко иметь». В США безработные уже получали пособия, но еще никто не додумался до вэлфера и фудстэмпов (продуктовых талонов). Здесь не было бездельников, нахлебников, лентяев. Трудились и мужчины, и женщины. Особенно восхищали Ильфа и Петрова американские девушки. Опрятные, одетые «словно на парад», они отправляются на службу: «Каждая из них знает стенографию, умеет работать на счетной машине, умеет корреспондировать и печатать на машинке. Без этих знаний нельзя получить никакой работы».

1935 год — время, когда политика «нового курса» президента Рузвельта помогла преодолеть последствия Великой депрессии. В современной России существует удивительный миф, которого не знала даже советская пропаганда. Будто бы во время Великой депрессии в Америке был настоящий голод. Я не знаю, кто и с какой целью запустил в интернет этот миф (хотя предположить несложно). Но к реальности он отношения не имеет. И путешествие Ильфа и Петрова — одно из доказательств тому. Корреспонденты «Правды», конечно же, были рады найти материал, который изобличал бы капиталистический мир. Но никаких следов голода в Америке не было. Ильф и Петров жаловались на «безвкусную» американскую пищу, но самой пищи было больше чем достаточно. Однажды они встретились с человеком, который пожаловался, будто ему на обед не хватает. Им оказался продавец попкорна, уроженец западной Украины. Ильф и Петров заспорили, из чего делается попкорн. Продавец, услышав русскую речь, тут же перешел на смесь русского, украинского и английского: «Та це кукуруза! <…> Хиба ж вы не бачите — просто кукуруза.  А вы откуда ж будете, что говорите по-российски?

— Из Москвы.

— А вы не брешете?

— Не брешем».

В этом разговоре продавец и пожаловался им, что дела идут не важно: «На динер не хватает. Голодую. Одежда сами видите, какая. Не в чем на стрит выйти». Но судя по этому эпизоду, «голодовал» этот американский украинец весьма условно. По-настоящему голодный человек не смог бы продавать попкорн, он бы его сам съел.

Ильф и Петров посетили городок Дирборн, где размещалось головное предприятие Генри Форда. Встретились там с самим Генри Фордом — американским миллиардером, изменившем мир в первой половине XX века. Побывали в «страшном» городе Чикаго. Проехали через штаты Среднего Запада. Побывали в испано-мексикано-индейском Санта-Фе, посетили индейскую резервацию, пересекли пустыню и Скалистые горы, посмотрели на Гранд-Каньон. Добрались до Сан-Франциско, который показался им лучшим американским городом. Десять дней провели в Голливуде, посмотрели Лос-Анджелес и Сан-Диего, заехали на день в Мексику, где увидели бой быков. И бой, и Мексика им крайне не понравились, особенно в сравнении с комфортабельной и благополучной Америкой. Встретили новый 1936 год в Техасе. Путь от Тихого океана до Атлантического проделали через южные штаты и вернулись в Нью-Йорк в январе 1936-го. Очень хотели отправиться на две недели в путешествие по Вест-Индии. Еще в октябре договорились о поездке на Кубу и Ямайку. Но то ли болезнь Ильфа, то ли еще какие-то, оставшиеся неизвестными обстоятельства этому помешали.

 

Птица-Америка

 

Путешествие Ильфа и Петрова по Соединенным Штатам описано ими в книге «Одноэтажная Америка», которая выдержала множество переизданий как на русском, так и на английском. Письма Ильфа и Петрова и записные книжки Ильфа позволяют лишь слегка дополнить книгу, в основном подтверждая ее документальность.

«Одноэтажная Америка» удивляла поколения советских читателей. Наверное, до самой горбачевской перестройки не было другой такой — откровенно воспевавшей американский образ жизни. Читатели даже удивлялись: почему Ильф и Петров не показали все ужасы жизни угнетенных негров, индейцев, американских рабочих? На самом деле кое-что показали, но книга посвящена другому. «Одноэтажная Америка» рассказывает вовсе не о классовой борьбе, не о Хемингуэе, не о президенте Рузвельте (его Ильф и Петров тоже успели повидать), не о политической системе Америки и даже не об ее экономике. Эта книга посвящена повседневной жизни американцев, в основном ее материальной стороне. А если короче — это книга об американском сервисе. Об удобных и недорогих автомобилях. Об автозаправочных станциях. О прекрасных дорогах, которыми Ильф и Петров не уставали восхищаться.  О системе общественного питания в США, которая им тоже понравилась.

Петров писал, что в искусстве, как в любви, нельзя быть осторожным. За время работы в «Правде» они с Ильфом стали как раз осторожными.  В «Одноэтажной Америке» они в последний раз обрели свободу, с какой писали в далеком 1927-м «Двенадцать стульев».

Из книги Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка»: «О, эта дорога!  В течение двух месяцев она бежала нам навстречу — бетонная, асфальтовая или зернистая, сделанная из щебня и пропитанная тяжелым маслом. Безумие думать, что по американской федеральной дороге можно ехать медленно. Одного желания быть осторожным мало. Рядом с вашей машиной идут еще сотни машин, сзади напирают целые тысячи их, навстречу несутся десятки тысяч. И все они гонят во весь дух, в сатанинском порыве увлекая вас с собой. Вся Америка мчится куда-то, и остановки, как видно, уже не будет. Стальные собаки и птицы сверкают на носах машин. Среди миллионов автомобилей и мы пролетели от океана до океана, — песчинка, гонимая бензиновой бурей, уже столько лет бушующей над Америкой!»

Чем это не американская «птица-тройка»?

Американцы в книге Ильфа и Петрова редко ходят пешком, чаще — ездят на собственных автомобилях. Они пользуются благами цивилизации — комнатными рефрижераторами (холодильниками), разнообразными электроприборами. Обедают сытно и разнообразно. И даже эксплуататор и буржуй Генри Форд выглядит человеком симпатичным и передает добрые пожелания советским читателям.

В книге есть эпизод, где Ильф и Петров просто с восторгом рассказывают об американских и британских автомобилях. И не только о сравнительно дешевом «форде», но и о прекрасном «кофейно-золотом» «крайслере», о роскошном «ролс-ройсе»: «…все блекнет — и золото и хрусталь — перед изысканными и старомодными на вид формами огромных „роллс-ройсов”. <…> Никогда этот автомобиль не выйдет из моды, не устареет, как не старятся бриллианты и соболя. Ох, туда даже страшно было садиться! Чувствуешь себя лордом-хранителем печати, который потерял печать и сейчас будет уволен».

«Одноэтажная Америка» — гимн обществу потребления, гимн не богатству, конечно, но комфорту, доступной роскоши. Все это будет опубликовано в Советском Союзе: сначала в журнале «Знамя», а затем — отдельной книгой. И в прессе появится только одна отрицательная рецензия («Развесистые небоскребы») в конкурирующих с «Правдой» «Известиях».

Книга о прекрасной жизни в Америке, написанная двумя корреспондентами «Правды». Такое было возможно только в одном случае: им это было разрешено свыше. Разумеется, Ильф и Петров охотно пишут о многочисленных недостатках жизни в США. Контрасты между богатством и бедностью. Преступность и коррупция, что особенно бросались в глаза в «страшном городе Чикаго». Безработица. Отсутствие уверенности в завтрашнем дне. Закредитованность населения. Это так понятно и знакомо нам. А советского читателя, конечно, удивляло: «…удержаться от покупок никак невозможно.  У дверей домика раздается вежливый звонок, и в передней появляется совершенно незнакомый посетитель. Не теряя понапрасну времени на всяческие вводные речи, посетитель говорит:

— Я пришел установить в вашей кухне новую электрическую плиту.

— Но у меня уже есть газовая, — отвечает удивленный собственник маленького дома, стиральной машины и стандартной мебели, за которую осталось еще выплачивать многие годы.

— Электрическая плита гораздо лучше и экономней. Впрочем, я не буду вас убеждать. Я вам ее сейчас поставлю и через месяц приду снова. Если вам не понравится, я ее унесу, а если понравится, — условия очень легкие: в первый месяц двадцать пять долларов, а потом…»

И все же хорошего в «Одноэтажной Америке» намного больше, чем дурного. И авторы не скрывают — уровень жизни американцев очень высок. Собственно, самого выражения «уровень жизни» (standard of life) в русском языке еще не было, Ильф и Петров взяли его из американского английского и чуть ли не первыми начали вводить в оборот. Они же вводят и глагол «припарковаться», который заимствовали у американских русских.

Почему же им все это позволили? Почему их не одернул Мехлис? Или судьбу книги решал совсем не он?

 

Танки, самолеты и карманные часы

 

Советских людей посылали в Америку не просто так. Скажем, авиаконструкторы Андрей Туполев и Владимир Петляков приезжали в США, чтобы изучить американскую авиапромышленность и закупить современные самолеты, получить лицензию на их производство в СССР.

Начальник Управления моторизации и механизации РККА Иннокентий Халепский несколько раз приезжал в США. Во время одного из своих визитов он познакомился с талантливым, но недооцененным на родине конструктором Уолтером Кристи. Посмотрел на его колесно-гусеничный танк М1930. Советский Союз закупил несколько таких машин. Модернизированный танк Кристи начнут производить под названием БТ-2, его модификациями станет вся серия советских быстроходных колесно-гусеничных танков: БТ-5, БТ-7, БТ-7М. Дальнейшее развитие эта концепция танка получит в Т-34.

А вот менее известный случай. В 1928-м за границу отправились начальник часового треста «Точмех» А. М. Бодров вместе техническим директором треста И. Г. Саркиным, профессором Ленинградского института точной механики и оптики Н. Б. Завадским и выдающимся энтузиастом часового дела В. О. Пруссом. Ехали изучать опыт производства часов. В Швейцарию их не пустили, удалось посетить Германию, Австрию, Чехословакию, Францию и даже Швецию. Но важнее всего был визит в США. Сейчас американцы не делают собственных часовых механизмов, закупают их в Швейцарии и Японии. Но в первой половине XX века Америка была страной более индустриальной, чем сейчас. Бодров, Прусс и другие товарищи посетили 21(!) американский завод точной механики. Результатом этой поездки стала покупка целых американских часовых фабрик: «Дюбер» и «Ансония». Их оборудованием оснастили два первых в стране часовых завода^[18] — 1-й государственный часовой завод (будущий «Полет») и 2-й государственный часовой завод (будущая «Слава»)^[19].

Советские инженеры ехали в Америку учиться, перенимать опыт, покупать перспективные образцы техники. В промышленном шпионаже особенной необходимости не было — в большинстве случаев американцы сами охотно продавали станки, трактора, самолеты, технологии.

На пароходе «Нормандия» вместе с Ильфом и Петровым отправились в Америку несколько советских инженеров и профессор Военной электротехнической академии РККА Александр Шорин, к тому времени — орденоносец (один из первых специалистов, награжденных орденом Ленина). Явно не на отдых ехали профессор Шорин и его коллеги-инженеры.

Деятели культуры тоже ездили за границу. Вспомнить хотя бы знаменитую поездку Сергея Эйзенштейна, Григория Александрова и Эдуарда Тиссэ в Голливуд. Она растянулась почти на три года. Эта поездка повлияла не столько на Эйзенштейна, сколько на Александрова. Он стал снимать в СССР вполне «голливудские» музыкальные комедии, которые имели массовый успех.

Ильф и Петров — писатели-сатирики, в «Правде», в «Крокодиле», «Литературной газете», а еще прежде в «Чудаке» и «Гудке» они писали о недостатках советской жизни, о дурном обслуживании, о бедном ассортименте магазинов. Сервис, обслуживание, повседневная жизнь — это их тема, их специализация.

Инженеры изучали американские танки и самолеты, чтобы научиться производить их в Советском Союзе. А Ильф и Петров изучали повседневную жизнь американцев, граждан самой богатой страны мира. Пытались понять, что такое американский сервис. Как устроена комфортная, удобная жизнь рядового американского труженика. Цель совершенно очевидна — в скором будущем жизнь советского труженика должна быть устроена не хуже.

Жизнь в СССР оставалась тяжелой, но все же некоторый прогресс был очевиден, особенно в больших городах. В Москве и Ленинграде вместо распределителей снова заработали универсальные магазины и рестораны. Пусть и медленно, но возводили новые дома с благоустроенными квартирами. Не только в Москве.

Вот как менялась жизнь моего родного города Свердловска. В ужасное время первой пятилетки приехал на Урал Михаил Пришвин. 11 марта 1931 года он записал в дневнике: «Я так оглушен окаянной жизнью Свердловска, что потерял способность отдавать себе в виденном отчет, правда, ведь и не с чем сравнить этот ужас, чтобы осознать виденное»^[20]. На следующий год в городе побывал Борис Пастернак. Посмотрел он, как живут в пригородной тогда деревне Шарташ. Некогда зажиточное поселение старообрядцев потрясло нищетой, безысходностью: «То, что я там увидел, нельзя выразить никакими словами. Это было такое нечеловеческое, невообразимое горе, такое страшное бедствие, что оно становилось уже как бы абстрактным, не укладывалось в границы сознания»^[21], — вспоминал он позднее. Удивительно, но всего два года спустя положение изменилось. Летом 1934-го американский рабочий Джон Скотт приехал из Магнитогорска в Свердловск. Так он решил провести отпуск и навестить своего друга Майка, тоже американца, который работал на Уралмаше. Майк жил в «огромном каменном доме», где занимал четырехкомнатную квартиру с большой кухней: «...там были и водопровод, и центральное отопление, и все удобства, какие только можно было пожелать». Был даже лифт, который, правда, не работал. Тем не менее Джон написал, будто он и не представлял себе, что в СССР есть где-нибудь, кроме Москвы, такие жилые дома^[22]. Недалеко от Свердловска уже располагался небольшой, но современный, хорошо оборудованный аэропорт. Летчики получали приличные зарплаты — от 500 до 1000 рублей^[23], у них был хороший магазин, почти не уступавший магазину для иностранцев^[24].

 

 

Письмо Сталину

 

В феврале 1936 года книга «Одноэтажная Америка» еще не написана, есть лишь несколько очерков в «Правде». Еще не известно, что позволят написать о США. И в это время Ильф и Петров отправляют письмо Сталину. Оно посвящено всего двум пунктам. Первый — критика проекта «советского Голливуда», о нем речь впереди. Второй — это собственно конспект будущей «Одноэтажной Америки», рассказ от том, как хорошо устроена жизнь простого человека в США. В Америке комфортно. И все это Ильф и Петров рассказывают во имя… борьбы за победу социализма.

Письмо давно опубликовано Александрой Ильф^[25]. Но я все-таки решил найти оригинал в Российском государственном архиве новейшей истории. И не пожалел. Оказалось, что оригинал письма весь испещрен карандашными пометками Сталина. Более того, в левом верхнем углу рукой Сталина написано:

«Членам П[олит] Б[юро], Шумяцкому, Ягоде»^[26] и далее неразборчиво написана еще одна или две фамилии. То есть Сталин велел снять копии с письма для членов Политбюро, главы НКВД и начальника советской киноиндустрии.

«Работа в „Правде” научила нас пользоваться оружием писателя не только для так называемой большой литературы, но и для ежедневной будничной борьбы за социализм»^[27], — писали они Сталину. «Мы по целым дням ехали по американским дорогам, а думали о дорогах советских, мы ночевали в американских гостиницах, а думали о советских гостиницах (здесь и далее в письме подчеркнуто Сталиным — С. Б.) мы осматривали заводы Форда, а видели Горьковский автозавод… все виденное мы старались приложить к нашей советской жизни, перевести на практические рельсы»^[28]. Письмо Ильфа и Петрова деловое и откровенное, без похвал «великому и мудрому вождю народов», без болтовни, без лишних слов.

За пять лет до Ильфа и Петрова в Америке побывал Борис Пильняк. Он, как позже Ильф и Петров, проехал через всю страну. В январе 1932-го он тоже написал Сталину. Сначала Пильняк рассказывал, как достойно он вел себя в Америке, как правильно ругал капитализм и хвалил социализм. А потом долго жаловался на гонения советской прессы: «За месяцы моей поездки обо мне в советской прессе появилось несколько заметок. Ни одной из них не было такой, которая, говоря по существу, не паскудила бы меня»^[29]. И завершается письмо просьбой о помощи «восстановить права советского гражданина и писателя»^[30], как будто их тогда у Пильняка кто-то отнимал.

Ильф и Петров ни о чем не просят и ни на кого не жалуются. Зато они подробно рассказывают о преимуществах американского сервиса так, как Петляков и Туполев могли бы рассказывать о достоинствах самолета «Дуглас», а Халепский о танке Уолтера Кристи: «Нас поразил высокий уровень американской жизни. Однажды мы ехали по пустыне, в штате Аризона… Мы проехали две сотни миль, не встретив ни одной живой души, если не считать нескольких шоссейных рабочих, исправлявших дорогу. Потом мы проехали превосходный мост через речку Литтль Колорадо и увидели бензиновую станцию и небольшой дом. <…> И вот в этом домике, где проезжим сдавались комнаты, мы нашли: электричество, горячую и холодную воду, превосходные постели, идеальной белизны простыни и полотенца, ванну, радио, водяное отопление и нормальный американский обед (не слишком вкусный, но разнообразный и питательный). Здесь, в пустыне, было решительно все, что можно найти в Нью-Йорке, Вашингтоне или Сан-Франциско»^[31]. Ильф и Петров пишут Сталину, что они преодолели 16 000 километров пути и убедились: «...в любом пункте Соединенных Штатов человек может найти абсолютно все удобства.  В некоторых местах эти удобства будут более современны (электрическая плита, комнатный рефрижератор), в некоторых — менее совершенно (газ, нефтяная печка), но они будут всюду»^[32]. «Мы сознательно подчеркиваем всю грандиозность американского standart of life (уровня жизни), чтобы не отвлекаться от главной темы доклада — какие еще способы… были бы хороши для скорейшей организации такого (а впоследствии и более высокого) уровня у нас»^[33], — подчеркивают Ильф и Петров. Они предлагают Сталину организовать командировки в США для секретарей райкомов (этих «рядовых инженеров партии»): пусть смотрят и учатся, как надо работать, как организовать быт трудящихся и наладить нормальный сервис в провинциальных советских городах и поселках. Интересно, что рассказ о домике в пустыне Аризоны вошел в «Одноэтажную Америку». И это было сделано, вне всякого сомнения, с разрешения и одобрения Сталина.

Да, Сталин был жестоким фанатиком, но он все же не был садистом, которому доставляло удовольствие мучить советских граждан голодом, нищетой, дурными жилищными условиями. В годы первой пятилетки «ситцевую индустриализацию» принесли в жертву строительству грандиозных металлургических комбинатов, электростанций и оборонных заводов. Но очередь дошла и до предприятий, которые должны были снабжать трудящихся продуктами и товарами народного потребления: «…все, что умножает продукцию предметов ширпотреба, — необходимо усиливать из года в год. Без этого — нет возможности двигаться теперь вперед»^[34], — писал Сталин председателю Совнаркома Молотову в июле 1935 года. Чтобы двигаться вперед, нужно было научиться у американцев и европейцев производить не только танки и трактора. И визит Ильфа и Петрова хотя бы немного помог этому делу.

Не напрасно на них казенную валюту тратили: «Раньше мы Вас знали как крупных писателей, но потом узнали Вас как славных советских людей. Сожалеем, что мы этим летом не будем в Москве»^[35], — писал Ильфу и Петрову Соломон Трон 9 июня 1936 года.

Через год после Ильфа и Петрова в США поехал нарком пищевой промышленности Анастас Микоян. Это был тот самый знаменитый, даже легендарный визит Анастаса Ивановича, после которого в СССР развернули массовое производство мороженого, сока, консервов, майонеза, готовых котлет и еще множества продуктов. Микоян буквально шел по пятам Ильфа и Петрова. Из Европы в Америку Микоян отправился на том самом пароходе «Нормандия», на котором годом раньше путешествовали Ильф и Петров. «Большое впечатление произвело на нас умение французов обслуживать пассажиров. Я невольно сравнивал все это с тем, что имелось в нашей стране, и мечтал о том времени, когда и у нас будут так же хорошо обслуживать, и, конечно, не богачей, а всех людей»^[36], — вспоминал Анастас Микоян. Как видим, тот же самый подход, что у Ильфа и Петрова: изучить и перенять лучшее, если это возможно.

Микоян обращал внимание на производство тех продуктов, которые пробовали и хвалили Ильф и Петров. В советской России практически не производили и не пили соков. Пили водку, коньяк, вино, лимонады, газированные напитки из специальных сифонов, пили чай. Сок подавали только в санаториях. Он входил в меню лечебного питания. Американскую традицию пить за завтраком и обедом сок принесли в Советский Союз именно Ильф и Петров. Они пробовали разные соки, включая совершенно экзотические для советских людей банановый и грейпфрутовый (грейпфрута в Советском Союзе вовсе не знали). Ильфу понравился апельсиновый сок, Петрову — томатный. Впрочем, самого словосочетания «томатный сок» в русском языке еще не было. Ильф и Петров называют его «помидорным соком». Попробовав много других блюд, советские писатели «…с опаской, не сразу, начали пить обыкновенный помидорный сок, предварительно поперчив его. Он оказался самым вкусным и освежающим и больше всего подошел к нашим южнорусским желудкам», — писали авторы «Одноэтажной Америки». Производство овощных и фруктовых соков начнется в СССР после визита Микояна, но Ильф и Петров были первыми, кто начал пропагандировать соки в СССР. Со второй половины тридцатых последние полосы советских газет займет реклама соков, прежде всего сока томатного. Апельсины и грейпфруты пришлось бы закупать за валюту, а валюту берегли для покупки станков, авиамоторов и крейсеров.

С детства я помню сеть кафетериев, что были обычными в городах позднего Советского Союза. О кафетериях впервые рассказали тоже Ильф и Петров. В первой половине тридцатых именно кафетерии и, что интересно, аптеки составляли основу американского общественного питания. Идея набирать в столовой или кафетерии тарелки с закусками, первыми и вторыми блюдами на поднос тоже пришла из Америки. И рассказали о ней впервые все те же Ильф и Петров. Прежде отечественные столовые такого не знали.

Разумеется, перенести американский сервис в СССР не удалось. Этому помешали подготовка к будущей войне, затем — сама война, а главное, советская плановая экономика. И все же много полезного, приятного и вкусного пришло в советский, а теперь и в российский быт благодаря Илье Ильфу, Евгению Петрову и приехавшему в Америку по их следам Анастасу Микояну.

 

Непостроенный киногород

 

Когда Ильф и Петров приедут в Америку, то получат возможность наконец-то сравнить оригинал (американское кино) со списком (кино Александрова). Кино Александрова они после совместной работы над фильмом «Цирк» терпеть не могли. Называли Александрова не иначе, как «Гришкой»: «Варшавский блеск. Огни ночного Ковно. Гришкино счастье»^[37], — ворчал Ильф. В его записных книжках находим такую фантазию: на неких киносъемках не хватало воды. Ее привозили на самолетах, выдавали режиссерам по чашке в день. Зато «у Гришки в палатке стояла целая бочка пресной воды». Режиссеры умирали «от жажды и солнечных ударов». Из этого гиблого места сбежал «Гришка на верном верблюде в „Асканью Нова”, где его по ошибки скрестили с антилопой на предмет получения мясистых гибридов»^[38]. Из текста не ясно, кого именно скрестили с антилопой? Верблюда? Или «Гришку»?

За работой стало ясно, что вкусы авторов сценария и режиссера совершенно расходятся. Ильф и Петров вместе с Катаевым-старшим написали комедию, Александров снял мелодраму. Ильф и Петров не любили пафос, а фильм Александрова — пафосом наполнен, как парус ветром. Ильф, Петров, Катаев тоже прославляют советскую власть и показывают преимущество советского интернационализма над американским белым расизмом. Но они делают это в другой стилистике.

Оригинал Ильфу и Петрову тоже не понравится, особенно Ильфу. 29 октября 1935 года он писал жене из Нью-Йорка: «Посреди зала на низенькой эстраде танцевали девушки и девки, полуголые, голые на три четверти и голые на девять десятых. В общем, на уровне художественных воззрений Гришки Александрова»^[39]. К этому времени «Цирк» еще даже не смонтирован, но мнение о его режиссере у Ильфа и, вероятно, у Петрова уже сложилось вполне определенное.

Ильф считал, что голливудские фильмы просто «ниже человеческого достоинства. Такие фильмы можно показывать котам, курам, галкам, но человек не должен все это смотреть»^[40].

Ильф и Петров решили, будто американский кинематограф вообще находится в упадке, что было все же далеко от действительности. Популярное американское кино, кино массовое им очень не нравилось. А ведь именно на такое кино и ориентировался Александров. Когда читаешь в книге «Одноэтажная Америка» главы о Голливуде, невольно возникает подозрение: связано ли это явное раздражение только с Голливудом или еще и с Александровым? Глава об американском кино называется в книге Ильфа и Петрова — «Бог халтуры».

Из книги Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка»: «Они презирают свою работу, великолепно понимая, что играют всякую чушь и дрянь. <…> Умные люди в Голливуде, а их там совсем немало, просто воют от того пожирания искусства, которое происходит здесь ежедневно и ежечасно. Но им некуда деваться, некуда уйти. Проклинают свою работу сценаристы, режиссеры, актеры, даже техники. Лишь хозяева Голливуда остаются в хорошем расположении духа»^[41]. При этом Ильф и Петров высоко оценивали техническое оснащение Голливуда.

«Американцы, действительно, выпускают отвратительное картины. На 10 хороших картин в год в Холливуде приходится 700 совершенно убогих картин. Но надо совершенно откровенно сказать, что эти убогие картины в техническом отношении сняты вполне удовлетворительно, чего нельзя сказать о наших даже самых лучших, действительно художественных картинах»^[42], — писали Ильф и Петров Сталину.

В то время начальник Главного управления кинопромышленности Борис Шумяцкий предлагал создать в СССР свой Голливуд. Построить специальный киногород в Крыму или в Абхазии. Ильф и Петров, посмотрев на настоящий Голливуд, раскритиковали эту идею.

Им киногород казался бессмысленной и дорогостоящей игрушкой.

Записная книжка Ильфа: «В довольно большом городе… построили набережную эпохи божественного Клавдия, но с пальмами, голубыми елями и туями. Когда все было готово, набережная сползла в реку, поскольку, увлекшись архаикой и клавдивианским стилем, забыли об оползнях. И долго еще голубые ели плыли вниз по течению, а римский парапет виднелся на дне реки. Но граждане не обратили на это никакого внимания. Их увлекла новая идея, рядом со своим городом создать еще один — киногород. Зачем это им нужно было, они и сами не знали, но очень хотелось»^[43].

Ильф и Петров считали, что хватит и нормальных советских кинофабрик (киностудий), которые до сих пор не достроены. Тратить деньги на строительство киногорода нерационально. Об этом они писали Сталину: «Эйзенштейн все равно поедет снимать одесскую лестницу для „Потемкина” в Одессу, а Довженко поедет снимать тайгу для „Аэрограда” в Сибирь, а никак не в Сухум или Крым»^[44]. Сталин показал письмо Ильфа и Петрова Шумяцкому. Тот горячо возражал, доказывал некомпетентность Ильфа и Петрова. Убеждал Сталина, что писатели приняли всего лишь «конъюнктурные настроения, вызванные депрессией»^[45] за «действительное положение дел»^[46]. 9 марта 1936-го Сталин беседовал с Шумяцким лично. Обсуждали письмо Ильфа и Петрова. Шумяцкий снова доказывал, что писатели «никого в Голливуде не видели», что английского они не знают, так что к их словам прислушиваться не стоит.

«Значит, просто болтали. Да это и ясно из их письма», — бросил Сталин в ответ и стал снова расспрашивать, где строить киногород. Затем он вместе с Борисом Шумяцким и Серго Орджоникидзе посмотрел фильм «Чапаев». Сталин смотрел его в 38-й раз! «Замечательный фильм», — сказал он^[47]. «Чапаева» братья Васильевы сняли во времена руководства Шумяцкого, так что отблеск славы падал и на голову этого старого большевика, ставшего по велению Сталина начальником над советским кино. Шумяцкому казалось, что он одержал победу. Напрасно он радовался. Сталин любил сначала узнать мнение других, взвесить, подумать. В разговоре мог вроде бы и поддакнуть собеседнику, но решение принимал сам, сопоставив чужие мнения и собственные мысли.

На следующий год проект киногорода был буквально разгромлен на заседании Совнаркома. Разумеется, Совнарком мог действовать только с согласия и по воле Сталина. Получается, что Сталин на самом деле принял точку зрения не Шумяцкого^[48], а Ильфа и Петрова. Киногород в СССР строить не стали. Фильмы продолжали снимать на советских кинофабриках, которые переименовали на американский манер в киностудии. Я думаю, Ильф и Петров помогли советскому бюджету сэкономить немало денег, ведь в 1941—1944-м от советского Голливуда все равно остались бы одни руины.