Владимир Шаров: По ту сторону истории. Сборник статей и материалов. Под редакцией М. Липовецкого и А. де Ля Фортель. М., «Новое литературное обозрение», 2020, 704 стр.
Кажется, красноречивое определение «неканонический классик» впервые возникло в качестве заголовка вышедшего в 2010 году обширного сборника материалов конференции, посвященной памяти Дмитрия Александровича Пригова (1940 — 2007)[1]. Можно сказать, что Пригов в некотором смысле и является эмблематичной фигурой неканонического классика — автора, внесшего значительный вклад в современную литературу (и шире — культуру), воспринимая ее поверх социальных иерархий, сложившихся в (поздне)советских — и наследующих им постсоветских — культурных институциях. С теми или иными оговорками это справедливо и в отношении тех, кому будут посвящены следующие книги одноименной подсерии выходящего в издательстве «Новое литературное обозрение» «Научного приложения», в которой на примере отдельных авторов будут представлены различные стратегии интерпретации современной литературы.
Имя Владимира Шарова (1952 — 2018) в этом ряду — одно из первых и законных: несмотря на прихотливую композицию и идейную усложненность его романов, они становились интеллектуальными бестселлерами, удостаивались заслуженных премий и наград, не теряя, впрочем, очевидного своеобразия и парадоксальности. Но дело, конечно, не только во внешнем успехе, которого любому писателю всегда недостаточно. Гораздо важнее, что на протяжении более сорока лет бескомпромиссная авторская фантазия Шарова создавала удивительный мир, в котором переплетались достаточно экстравагантные (но при этом вполне логичные) взгляды на российскую историю, настоящий калейдоскоп разнообразных религиозных учений, удивительные (если не сказать эксцентричные) практики частной жизни и многое другое. Все эти обширные темы довольно подробно рассматриваются в рецензируемом сборнике, методологический и проблемный горизонт которого столь обширен, что я даже не буду пытаться обозреть его полностью. Не буду я цитировать или аннотировать и романы самого Шарова: те, кто знаком с его творчеством, быстро поймут, о чем идет речь, те же, кто не знаком, получат дополнительный импульс открыть для себя выдающегося современного автора. Я лишь остановлюсь на нескольких проблемах, красной нитью проходящих через все его статьи и книги, а также жизнь самого Шарова и его семьи. Что касается композиции внушительного тома, то он поделен на четыре части: если первая, включающая тексты Ольги Дунаевской, <...> Владимира Мирзоева, Натальи Громовой и др., и четвертая, полностью состоящая из пространного интервью с болгарским поэтом и журналистом Георги Борисовым, показывают фигуру Шарова-человека, то во второй («История: поэтика и эссеистика») и третьей («История: философия и политика») частях подробно, на материале его романов, эссе и научных статей, рассматриваются проблемы, волновавшие его на протяжении всей жизни. Как я уже сказал, разброс материалов и реализуемых в них подходов в семисотстраничном сборнике необычайно велик: так, например, Кэрил Эмерсон, Илья Кукулин и Брэдли А. Горски рассматривают творчество Шарова в контексте русской литературы XIX — XXI вв., <...>, Александр Дмитриев и Эдуард Надточий, Полина Димова и Марк Липовецкий исследуют исторический контекст, в котором у Шарова возникает интерес к «политической теологии» двадцатого века; Александр Горбенко, Анастасия де Ля Фортель, Дмитрий Бавильский, Оливер Рэди описывают поэтологические и нарративные особенности шаровских текстов, показывают, «как сделаны» его романы.
Родившись в семье известного советского писателя Александра Шарова, Владимир провел детство и юность среди друзей и коллег своего отца, известных и не очень известных авторов, обласканных властью или потерявших все во время сталинских репрессий, возвращающихся из дальних мест заключения и часто останавливающихся в доме Шаровых. «До двух часов ночи я был вместе со всем, сидел, разговаривал, считая друзей отца своими друзьями. Некоторые из них провели по пятнадцать и двадцать лет в лагерях. Это было моим образованием, и воспитанием, и формированием, и чем хочешь. В людях, прошедших через самые страшные вещи и выживших, в них сохранилось огромное количество оптимизма, готовности жить и жить дальше…», — вспоминал Шаров о своем детстве в интервью с Георги Борисовым. Позднее Шаров получил серьезную академическую подготовку на историческом факультете Воронежского университета (в столичные ВУЗы его не брали из-за организованной им в Плехановском институте студенческой забастовки), после которой смог защитить новаторскую для середины 1980-х годов диссертацию о религиозной природе опричнины Ивана Грозного — под достаточно нейтральным названием «Проблемы социальной и политической истории России второй половины XVI — начала XVII века в трудах С. Ф. Платонова», по результатам которой написал статью, неоднократно переиздававшуюся в академических журналах и книгах самого Шарова (более подробно об этой диссертации пишет в своей статье «Между двух Платоновых, или Наука „данного иного”» Александр Дмитриев). Казалось бы, путь к успешной карьере академического историка был открыт, но рамки научного знания были тесны для Шарова, стремившегося пересмотреть, подточить канонические трактовки российской истории. Вернее, сухость и логичность академического дискурса воспринималась Шаровым-прозаиком лишь как один из возможных художественных языков, наряду с противоречивыми историческими нарративами-свидетельствами, страстными эго-документами и т. д. Как точно замечают составители сборника Марк Липовецкий и Анастасия де Ля Фортель, Шаров соединял «радикальный художественный эксперимент с философским традиционализмом», стремясь выразить восприятие истории, присущее носителю «посткатастрофического сознания», человеку середины XX — начала XXI века, который «приходит к новому понимаю исторического разрыва» (<...>). История (исторический процесс) понимается Шаровым не как тотальный, подавляющий своей безбрежностью горизонт, опасно нависающий над завороженными людьми, но как цепь малых историй, пронзительных речевых представлений, которые почти не имеющие аналогов в современной литературе герои Шарова развертывают друг перед другом, стремясь восстановить если не хронологические границы «реальных» и «воображаемых» событий, то хотя бы ухватить смысл перерождений, бесконечных исторических инкарнаций, в которые они вовлечены. Подобная диалектичность большого и малого, реального и воображаемого заставляет обратить внимание на нарративную структуру романов Шарова, которая подробно проанализирована в статье Александра Горбенко «Homo conversatomnia. История как палимпсест нарративов»: исследователь приходит к выводу, что в романах Шарова исторические «большие нарративы» не просто не поглощают… локальные, частные, семейные истории, напротив, — они сами поглощаются или существуют только внутри них…» В своей глубокой и подробной статье «„Ход коня”, или Идеалистический мимесис Владимира Шарова» Анастасия де Ля Фортель расширяет данное проблемное поле, задаваясь вопросом о сущности подхода Шарова и приходя к выводу, что если прозаик и использует реалистический метод, то в самом широком его понимании, заставляющем вспомнить как «фантастический реализм» Ф. М. Достоевского, так и опыты новейших русских писателей. О месте Шарова среди его современников (и соратников, и оппонентов) рассуждают в своих статьях <...> и Илья Кукулин. Но если <...> расчерчивает максимально широкий контекст современной культуры (коротко говоря — от романов <...> и Виктора Пелевина до нашумевшего проекта Ильи Хржановского «Дау»), в котором рассматривается проза и статьи Шарова, то Кукулин сосредотачивается на никогда прежде не подвергавшейся анализу близости подходов Шарова и Саши Соколова в «Палисандрии» (1985). По мнению Кукулина, тексты двух очень разных авторов сближает то, что им удалось зафиксировать «распад советских символических порядков», который, конечно же, не мог быть бесконфликтным. Сущность данного конфликта можно прояснить, вспомнив о формулировке Александра Горбенко: описанное им «поглощение» нарративов всегда содержит в себе возможность конфликта между уязвимостью и теплом «частных, семейных историй» и априорным образом большой истории, отбрасывающим на человека свой холодный свет. Думается, это и придает такое очарование и остроту романам Владимира Шарова.
Подобная диалектичность «большой» и «малой» историй была для Шарова принципиальна: стремясь, так сказать, чесать русскую историю против шерсти, он вполне серьезно относился к вытесненным из нее малым, апокрифическим сюжетам, «не задокументированных в источниках и реализованных в форме устных рассказов, которые… безжалостно выкорчевываются музеографической традицией» (А. де Ля Фортель), к тому же показывая «фрагментарный и умышленный характер исторических источников» (<...>) и настаивая на реальности (но ни в коем случае не «альтернативной», что подчеркивается и самим автором, и <...>, и Анастасией де Ля Фортель) невоплощенных исторических, культурных и экзистенциальных сценариев, которые могут показаться читателю или редактору слишком эксцентричными или вовсе оскорбительными. Один из таких постоянных сценариев-сюжетов — конспирологический — присутствует почти во всех романах Шарова: он стремится показать, что все великие и трагические события в российской истории XIX — XX вв. не обошлись без помощи тайных сообществ, сект, которые под воздействием внешних и внутренних причин перетекали в партии, становясь субъектами политического действия. С другой стороны, в этом конспирологически-фантазийном свете Шаров рассматривает и деятельность высших партийных и государственных деятелей (например, Лазаря Кагановича в романе «Воскрешение Лазаря») или деятельность НКВД по уничтожению людей для их последующего воскрешения согласно теории Николая Федорова (этот вопрос обсуждается в романе «До и во время»). Подобные сюжеты не у всех читателей и критиков вызывали сочувствие (по понятным причинам мы тут не будем касаться драматической истории отношений Шарова с «Новым миром» в начале 90-х, добавим лишь, что даже выдающимся интеллектуалам потребовалось время, чтобы понять и оценить «тихий радикализм» Шарова). Сегодня уже очевидно, что центральная тема его творчества — история и ее политические, религиозные и даже консприрологические импликации — просочилась со страниц в реальность сразу нескольких стран. В своей проницательной и чеканной статье «Владимир Шаров как историк» <...> отмечает, что то, что «в ранних романах воспринималось как любопытный вымысел, ироничная фантазия… в поздних эссе… претендует на последнюю правду». Но и за пределами литературы то, что десять и более лет назад казалось экстравагантным вымыслом, сегодня переживается как повседневная реальность с прожилками идеологем, предрассудков и тяжелых симптомов вечного возвращения; в этом смысле книги Шарова и сборник материалов о нем может оказаться хорошим подспорьем для ориентации на местности со стремительно меняющейся, но в то же время остающейся на одном месте повесткой.
[1] Добренко Е., Липовецкий М., Кукулин И., Майофис М. Неканонический классик. Дмитрий Александрович Пригов (1940 — 2007). М., «Новое литературное обозрение», 2010.