Марк Поповский. Мы — там и здесь. — Holyoke (Philadelphia). «Побережье», New England Publishing, 2000, 359 стр.
Современная журналистика — вещь опасная. Известное дело — «четвертая власть». Впрочем, журналистику как власть Поповский не признает и даже порицает. Он наблюдатель за родом человеческим. Во всем его многообразии и обыденности. Врачи, инженеры, ученые, таксисты, уборщицы — словом, «маленький человек»: вот нынешний герой очерков известного публициста; «пишу я не о политике и социальных проблемах, а только о людях, о конкретных человеческих ситуациях». Скажем, о Любочке и ее муже — благополучной паре эмигрантов с Брайтона, отметивших третий супружеский десяток. Эта новелла из очерка «Дама средних лет» меня заинтересовала чисто профессионально, ибо описан был случай зауряднейший, о котором, по правде говоря, нечего написать. Он — неудавшийся прозаик-эмигрант, тратящий заработанные женой деньги на бесконечные «творческие замыслы», а в общем — иждивенец на шее жены-уборщицы. Она — мужа боготворит, безмерно счастлива, готова и дальше мыть чужие полы во имя его... Одним словом, незатейливая бабья Любочкина любовь, в которой вычленять, скажем, классическую женскую жертвенность будет большой натяжкой — просто «прикипела», прилепилась Любочка к непонятому гению — и все дела. Заинтриговал меня в этом очерке — как, впрочем, и во всем сборнике — сам Поповский-журналист, отважившийся сделать книгу о положительном негерое.
Не знаю, что удивляет более — «положительность» персонажей Поповского или их бессудьбинность, неприхотливость жизни. (Признаюсь, даже анализировать этот материал — и то непросто, все время тянет на банальности. Тогда как книга-то — отнюдь не глупа.) Вот и попробуем разобраться. Начнем с ореола положительности вокруг героев, вызывающего у любого российского человека отторжение или по крайней мере недоверие. И не потому, что мы с вами такой мрачный по природе своей и циничный по воспитанию народ. Отнюдь. Просто шахтеры да свинарки, получившие «путевку в жизнь», нашедшие свой «светлый путь», прочно связаны для нас с советской идеологией; просто из собственной жизни слишком известно, что кухарки не управляют государством, а обреченно затухают среди полной «безнадеги» и «беспросвета». Потому, кстати, недолгая, но правдивая история российского очерка дает возможность заметить: от Овечкина до последних и лучших его последователей-«деревенщиков» уважающие себя очеркисты придерживались строгой традиции критического реализма (за что и были всегда мальчиками для битья у советской власти). В прошлые, социалистические времена для честных журналистов было нечестно «в позитиве» говорить о простом хорошем человеке — настолько бесчеловечным ощущался контекст его жизни и труда. Вот на этом, вроде бы праведном, пути обличения и отстаивания достоинства отдельной личности как-то незаметно, но безвозвратно и был потерян собственно человек. Авансцену прочно — и посейчас — занял образ Истории-молоха. В этой «борьбе борьбы с борьбой» уже в нынешние, «лучшие», гласные времена журналист обрел признаки циника-папарацци, а журналистика — качество «чернухи» с явными чертами садизма.
Тогда как между этими абсолютными «плюсом» и «минусом» всегда жил, да и по-прежнему живет реальный живой человек, со всем грузом своих бед и радостей. Образцом такой девственно-обаятельной журналистики и посегодня служит, скажем, газетка амишей из Пенсильвании (бежавших несколько веков назад из Европы меннонитов, и поныне не признающих технику, электричество и дьявольский наш прогресс). Почитать меннонитскую газетку мне довелось прошлым летом, посетив сей благостный край. И узнала я с умилением, что у мистера Смита — еще одна дочь, а в соседней деревне была ужасная гроза, молния даже свалила дерево... И мир сквозь эти «новости» проглядывал такой домашний и незащищенный — руками бы прикрыть, оградить. Мир был детально доступен и обжит. С ним можно было работать, одухотворяя его. Мир не был прост и беспроблемен, но он не вызывал языческого ужаса и не требовал жертвы.
Вот именно такой мир и описал Марк Поповский в своей книге очерков «Мы — там и здесь», книге о российских эмигрантах в США. Хотя, казалось бы, уж у кого, а у эмигрантов жизнь не просто тревогу должна вызывать, а панику или депрессию (помню признание одного из эмигрантов третьей волны: «Было ощущение, что здесь идет атомная война, а нас, голых, сбросили с парашюта прямо в эпицентр взрыва»). Поповский же радостно пишет о еврейском подростке, мечтающем стать американским генералом; о переводчике Президента и о модной танцовщице — выходцах из России, об американцах, отправляющих нам посылки помощи... Не видит проблем своих героев? Видит, понимает и сочувствует. Но знает и то, что «излишняя подробность» существования не открывает правду о человеке; есть фабула жизни, но важен — сюжет, то есть фабула, вдохновленная смыслом. Поэтому при всей бытописательской манере Поповского детали-то и не важны. Не важны карьеры, профессии и житейские перипетии — существенно лишь жизнестроительство. «Найти смысл и назначение своей жизни удается не каждому, даже очень богатому и знаменитому. Старший сержант военной академии Митчел Черняховский может гордиться: он себя нашел. И в этом его главное достижение», — так закончит Марк Поповский очерк о юном эмигранте, решившем стать американским генералом. На мой вкус, о чересчур тщеславном и жестком мальчике — но Поповский и не старается сгладить шероховатости, четко определяя то главное, что заинтриговало его в характере этого американизированного подростка, да и во всех остальных его героях: обретение «маленьким человеком» жизненной цели.
И не будем цепляться за уничижительный оттенок выражения «маленький человек» — да, «маленький», да — Девушкин среди нью-йоркских небоскребов, да — простой обыватель, мещанин, «обычный» человек, каких большинство. Простенькое «обыватель» содержит в себе основу «быть», бытие. А вот — какое?
Эмигрантское. Пожалуй, это вторая черта, объединяющая героев Поповского. Говоря «эмигрантское», не имею в виду безденежье, неустроенность, неопределенность (хотя на первых порах, а у многих и на вторых, и на третьих, именно из этого состоит быт приехавших — в американском будущем уже сытый и благополучный). Эмигрант — это прежде всего человек, прервавший постепенное и последовательное развитие своей жизни, поспоривший с судьбой: кто кого (ответа не узнаешь, пока сам не попробуешь). Поэтому все время так или иначе, но Поповский возвращается к мысли о назначении человека, размышляет о корнях, о памяти, о традиции, о фундаменте человеческого существования. Можно тут, конечно, и руками развести: ну какой уж там «фундамент» у Моти и Васи. Вспоминаешь прежние громкие книги Марка Поповского — «Дело академика Вавилова», «Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга» — книги, принесшие ему мировую известность (а заодно определившие его судьбу изгнанника), — тут же сплошная Любочка вместо Луки... Но если уж на самом деле вспомнить (а не только по названию) книги и о Вавилове, и об архиепископе Луке, так ведь и там Поповского занимали не регалии и подвиги, а все то же жизнестроительство, из которого вырастали и подвиги, и открытия, и сам человек. Об этом, кстати, и очерк-воспоминание о работе над книгой «Жизнь и житие Войно-Ясенецкого...» — «Мой любимый герой», в котором возникнет образ еще одного необыкновенного человека — отца Александра Меня. Именно он помог в свое время «странному писателю-еврею» понять духовную основу характера Войно-Ясенецкого, приблизить Поповского к православию. Не из той ли встречи 1973 года вырос и очерк о настоятеле храма Христа Спасителя отце Михаиле Меерсоне-Аксенове (крестил которого, кстати, отец Александр Мень). Храм этот очень популярен в Нью-Йорке, и главная заслуга тут — его настоятеля, видящего цель своего священнослужения в том, чтобы помогать «вырастанию личности в присутствии Бога», ведь люди «нуждаются в присутствии рядом отцовства, родительства».
Да, одиночество — от бытовой и языковой изолированности до экзистенциального сиротства — главный бич эмиграции. Забвение прошлого наказывает в будущем. Порой мы даже не способны воспроизвести ту сложную цепочку промахов, ошибок и предательств, что приводит нас к конечному краху. Первым сильным индикатором внутреннего неблагополучия становится здесь, в Америке, потеря нутряной связи с детьми. Конфликт отцов и детей — из разряда вечных и повсеместных, но в эмиграции он стимулируется еще и невозможностью для молодого поколения идентифицировать себя в мировой культуре: прошлое-то — перечеркнуто... Пишет Поповский и о распадающихся в эмиграции семьях, об одиночестве стариков — каждый по-разному адаптируется в новом мире, психологические драмы здесь — обыденность, а не исключение. Ведь эмигранты Поповского — не диссиденты, не борцы за демократию и против коммунизма, за идею или против, они борются за себя, за свою жизнь, свое достоинство и счастье. Таких в Штатах — многие тысячи: из Латинской Америки, с Ближнего Востока, последние десять лет — массово — из Восточной Европы. И проблемы у них у всех — общие, эмигрантские: выучить английский, найти работу, получить гражданство — и просто нормально зажить вдалеке от вечных катастроф и потоков крови на своей исторической родине (любопытно, но Поповский не однажды заметит на страницах книги, как важно ему писать слово «родина» с маленькой буквы — как устали он и его герои от этого пафоса избранности и исключительности, от устремленности в светлое будущее — при этом почему-то обязательно растоптав свое и чужое настоящее). Бессмысленно и даже безнравственно давать этическую оценку выбору героев жить там, где они хотят жить, где получается. Разве это не есть неотъемлемое право личности — оценив себя и свои реальные силы, честно и смиренно выстраивать собственную судьбу — в конце концов, единственный прочный фундамент и поколенческой, и национальной, и исторической судеб?.. Ну да, теория «малых дел» — а какие еще дела у «маленького человека»? Благо были бы праведные.
Среди реальных проблем в эмиграции первая — язык. «Нужен ли русский язык в Америке?» — так назван один из очерков Поповского. И хотя нынешняя прагматичная российская эмиграция активно переводит своих детей на английский, сознательно отказываясь от русского, Поповский видит в затертом выражении «наше богатство — русский язык» не только метафору, но и практический смысл: да, русский язык может обеспечить и накормить здесь, в Америке. Рассказывая о судьбе эмигрантов первой и второй волны — о переводчике Президента Дмитрии Заречняке и главном редакторе «Записок русской Академической группы в США» Надежде Жернаковой — Поповский замечает: русский язык в жизни этих людей дал им возможность выстоять в эмигрантской бессудьбине и упрочиться в новой их жизни. Приведенная же Научным центром иностранных языков (Университет Дж. Хопкинса) статистика свидетельствует: курс русского читается в 552 университетах и колледжах США, в школах страны русский учат 16 000 юных американцев...
Тем не менее вопрос о русском языке — конечно же не вопрос бизнеса, да и не чисто лингвистический. Это вопрос о том, какой культуре принадлежать и от какой традиции отталкиваться; это вопрос жизненной ориентации и самоопределения. Это вопрос о том, что есть культурная диаспора в контексте доминирующей культуры метрополии. А история русской эмиграции свидетельствует: четыре ее потока так и не слились в единое русло. Проблема их сосуществования — точнее, проблема их несосуществования, равнодушия (если не вражды) — эта проблема горька для Поповского. Уходит старая эмиграция, накопившая колоссальный духовный и практический опыт сохранения и развития локальной национальной субкультуры, уходит одинокая и непростившая, уходит с болью за Россию, но с прежней, нерастраченной верой в нее. «Единство и помощь нуждающимся русским людям» — так, например, определены практические задачи Русского Дворянского Объединения Америки и Канады. Средства для приютов и монастырей, помощь неимущим и вдовым — первые две эмиграции за долгие годы своего изгнания показали себя на редкость активными, только в Нью-Йорке и окрест работает более десяти объединений: «Общество галлиполийцев» (остатки армии генерала Врангеля, зимовавшие в 1920 — 1921 годах около турецкого городка Галлиполи) и «Союз монархистов», «Объединение кадетских корпусов» и Комитет «Духовные книги для России», или организация «Сеятель», глава и создатель которой, потомок калужских помещиков Новосильцов, посылает семена российским фермерам и верит, что и Россия, и российская экономика возродятся за счет того, что «народ одумается, начнет работать. Страну может спасти лишь напряженный, сознательный и созидательный труд, а не массовая спекуляция...» Любовь этих людей к России полна терпения и кротости. Нужен ли кому-то сегодня этот опыт или старую эмиграцию воспринимают и там и здесь как мецената, на чувствах которого можно сыграть собственную мелодию?
Не знаю. Во всяком случае, сегодня на американский берег вынесена свежая российская эмиграция, не страдающая идеализмом и ностальгией — и в силу этого обреченная на поглощение и растворение Новым американским Светом, на растворение без остатка. Впрочем, в большинстве своем она, эта новая волна, подобному химическому процессу только рада. Российские многонациональные иваны-родства-не-помнящие не хотят помнить и о «соседе по квартире», слишком жив в них недавний душок коммуналки. «С обеих сторон я наблюдаю подозрительность и недоверие. Мы для них — „советские”, они для многих членов „третьей” волны — „белогвардейцы” и конечно же антисемиты», — заметит Поповский в очерке «Соседи по квартире». А разобраться — из одной жизни, из одной культуры, с одной и той же земли.
Вот таковы негероические герои очерков Поповского — чаще все же люди счастливые, обретшие себя и свое место в жизни. Изобретатель и бизнесмен Александр Калина, чье рацпредложение куплено «Дженерал электрик», ученый-экономист и философ Арон Каценелинбойген из Пенсильванского университета, Наталья Кларксон, сорок пять лет проработавшая на радиостанции «<...>», Петр Будзилович, один из создателей Конгресса Русских Американцев... Их активная жизненная позиция, «энергетика упорства» (название одного из очерков) близки Марку Поповскому. Который и сам за долгую свою жизнь, за почти пятидесятилетнюю творческую деятельность не растратил ни интереса к людям, ни веры в положительную природу человека. Его герои — лучшее подтверждение собственного кредо публициста: жизнестроительство как духовное оправдание и смысл человеческого существования.
Нью-Йорк.