Знаменитые авторы «Нового мира». Залыгин


30 декабря 2021
 
"Новый мир" продолжает публикацию материалов, посвященных знаменитым авторам журнала.

Великие писатели в "Новом мире" Все материалы раздела


Сергей Костырко

Сергей Залыгин и «Новый мир»

У темы Сергей Залыгин и журнал «Новый мир» две одинаково важных для истории «Нового мира» составляющих: «Залыгин как автор "Нового мира"» и «Залыгин как редактор "Нового мира"».

1.

Началом отношений Залыгина с «Новым миром» были взаимоотношения его как автора журнала с его редакцией.

Дебют Залыгина в «Новом мире» состоялся в сентябрьском номере 1952 года рассказом «Второе действие». К тексту этому автор впоследствии относился достаточно сдержано. Тем не менее публикации эта было началом его вступления в круг авторов одного из ведущих журналов того времени. «Впервые я послал свою рукопись — небольшой рассказ — в редакцию «Нового мира» из Омска летом 1952 года, - писал Залыгин в своих воспоминаниях о Твардовском - Послал «просто так», никого в редакции не зная, ни к кому персонально не обращаясь. Через пять дней я получил телеграмму: «Рассказ печатаем ближайшем номере тчк фразу «на берегу реки» меняем «на берегу Иртыша» тчк шлите новые рассказы приветом Твардовский».

После мне рассказывали (Сергей Сергеевич Смирнов, который был тогда заместителем главного редактора), что рассказ «Трифоновичу» понравился, но только он был огорчен одним обстоятельством — тем, что я оказался уже в ту пору членом Союза писателей. А ему очень хотелось «открыть» совершенно заново совершенно никому не известного автора. Должен еще сказать, что рассказик-то мой был в общем слабенький и спустя лет семь я бы такой вряд ли стал писать, а Твардовский — печатать. Его требования к журналу и к литературе в целом возрастали с каждым годом. Но тогда, получив такую телеграмму, я был, конечно, обрадован, хотя у меня и мысли не появилось о том, что отныне я буду постоянным автором «Нового мира». Я вообще в ту пору не задумывался над перспективами такого рода, поскольку считал себя инженером, научным работником, а писателем — разве только в выходные дни» – (Воспоминания об А. Твардовском. Сборник. - М.: Советский писатель, 1978).

Первой по-настоящему значительной публикаций Залыгина в «Новом мире» стал цикл очерков «Весной нынешнего года», открывавший восьмой номер журнала в 1954 году.

«В начале 1954 года я приехал в Москву, зашел в редакцию «Нового мира», — вспоминал потом Залыгин. — Поговорили о том, о другом. Между прочим я рассказал Александру Трифоновичу об одном из своих студентов-заочников, очень интересном человеке, директоре МТС. Сидели мы на диване, в кабинете Александра Трифоновича, и вдруг он стукнул меня по колену.
— Значит, едете в эту самую МТС и пишете очерки об этом самом директоре. Листов шесть-семь, не меньше. А мы ставим этот очерк на открытие номера. Никто, кажется, до сих пор не открывал толстый журнал очерком. Интересно?» «Восьмой номер «Нового мира» за 1954 год действительно, как и намечал еще зимой Александр Трифонович, открывался моими очерками «Весной нынешнего года», которые я написал, почти полтора месяца прожив у директора одной сибирской МТС».

Для тогдашнего «Нового мира» эта публикация была очень важной. С приходом Твардовского в «Новый мир» в 1950 году «Новый мир» из журнала высоко профессионального, но особо не выделявшегося из общего потока тогдашней советской литературы начал определять свою собственную программу, в частности – отказ от о лакировочного, «соцреалистического» представления на своих страницах текущей действительности. И, еще не имея достаточного количества художественных текстов для подтверждения своей новой журнальной стратегии, «Новый мир» начал работу в этом направлении с литературы документальной, с восстановления традиционного для русской литературы статуса очерковой прозы. Программной в этом отношении же публикацией стала статья Михаила Лифшица «Дневник Мариэтты Шагинян» (№ 2, 1954), в которой разоблачается утвердившаяся в советской соцреалистическая установка на отражение в очерковой литературе не реалий текущей жизни, а установка на конструирование той картины действительности, которая бы полностью отвечала идеологическим установкам власти. «Новый мир» поворачивался от соцреализма к реализму – знаковыми здесь можно считать публикации «Записок агронома» Г. Троепольского и цикла В. Овечкина «Районные будни». Очерки Залыгина «Весной нынешнего года» стали часть это работы журнала и, соответственно, внесли имя в звездное для тогдашней русской литературы окружение — Дорош, Овечкин, Троепольский, Тендряков.

Ну а самыми значительными – и творчестве Залыгина, и в истории «Нового мира», то есть в истории формирования самого явления «Новый мир 60-х» как социокультурного феномена – стали публикации повести Залыгина на «Иртыше» и романа «Соленая падь», в которым автор смог в те непростые для выполнения такой задачи годы предложить новый, отличный от официально утвержденного подход к осмыслению революции в России и последующей коллективизации. Залыгин исходил из того, что оба этих исторических процесса в России действительно были назревшими, были неизбежными, но сам ход их в какой-то момент лишил их изначального созидательного наполнения, сделав их чуть ли ни национальной катастрофой.

Значимость этих двух произведений Залыгина в редакции «Нового мира» поняли сразу. Вот цитаты из дневниковых записей тогдашнего первого заместителя главного редактора: «02.07.1963 …тем временем мы лихорадочно ищем, что печатать в очередных номерах. Сейчас читаю «Перекос» С. Залыгина» (о коллективизации)… По другим временам все это надо печатать, а сейчас как?» Если «он /Твардовский/ приходил под впечатлением новой, только что прочитанной дома вещи, то тут же, что называется «со свежа», высказывался о ней. Вот он прочел повесть Сергея Залыгина «Перекос», позже названную «На Иртыше», и «заражен» ею:
- Может, нелегко будет напечатать, да и критики заедят, но вещь стоящая. Ведь о сибирском крестьянине, о коллективизации в Сибири так никто не писал… Для Залыгина это рывок. И написано густо». (Владимир Лакшин. Твардовский в "Новом мире". М., «Правда», 1989)

С такой же готовностью «Новый мир» принял для публикации роман «Соленая падь» (№№ 5-7, 1967). Вот выдержки из «Новомирского дневника» Алексея Кондратовича: «09.06.1967. Приходил Залыгин. Поздравляли его: завтра сигнал № 5, сегодня подписали шестой. Печатается весь роман А. Т. правда, боится, как «Соленая падь будет встречена….»; «/Твардовский/Очень хвалил Залыгину его роман. Не раскусят многие, но все же скажу вам, С.П., что когда вы написали ара-ру, то возможно, не придавали ей того смысла, который она имеет… А смысл такой: мы пренебрегает народом. Как правило, пренебрегаем. Но без него мы не можем, а ж если туго, то прибегаем к ар-ре. В этом глубокий смысл сцены. Я вам скажу больше. В чем я вижу новизну вашего романа, ту, что никто до вас не сказал. В романе впервые дана народная философия революции. Как народ понимал ее.» (пояснение в примечаниях: «В конце романа С. Залыгина «»Соленая падь» есть такая сцена: партизанский отряд Мещерякова окружен белыми. Силы его немногочисленны. И тогда Мещеряков решается на крайний шаг: он уговаривает мужиков, и те вместе с женщинами, детьми и трещетками, с непрерывным криком «Ара-ра» с разных сторон выливаются лавиной из леса на позиции белых, давая возможность Мещерякову совершить необходимый маневр») – (Алексей Кондратович «Новомирский дневник 1967-1970». М. «Советский писатель», 1991).

Собственно когда сегодня историки говорят о «Новом мире» шестидесятых годов, то имеют в виду некий корпус текстов, авторами которых были Абрамов, Овечкин, Можаев, Солженицын, Домбровский, Семин, В. Быков и другие. Залыгин в этом списке на одном из самых почетных мест.

И это место залыгинской прозы 60-х в «Новом мире» осознавалось в редакции в полной мере: «…должен сказать, — пишет Залыгин в своих воспоминаниях, — что никогда я не испытывал в «Новом мире» всего того, что называется «волынкой», «резиной», чем-то еще в том же роде. Рукописи, которые я представлял, обсуждались в редколлегии самое большее дней через десять. И чтобы намеченная встреча не состоялась, такого не помню. Если и не было «главного», так он звонил по телефону либо сообщал свое мнение и свои замечания через заместителя, а позже всегда находил случай и еще развить их уже в личной беседе. Был даже такой случай. Я прямо с вокзала привез в редакцию рукопись романа «Соленая Падь» в четырех экземплярах. Объем ее был двадцать пять листов. Четыре дня спустя редколлегия почти в полном рабочем составе обсуждала роман — все его за это время прочли».

Журнал «Новый мир», как «журнал Твардовского» прекратил свое существование в 1970 году – после того, решением секретариата Союза писателей СССР из состава редколлегии были выведены опорные для Твардовского сотрудники: И. Виноградов, А. Кондратович, В. Лакшин, И. Сац, а заместителями главного редактора «Нового мира» были назначены чуждых ему по духу Д. Г. Большов и О. П. Смирнов, Твардовскому ничего не оставалось, как подать в отставку. И «Новый мир» очень быстро превратился в издание, которое мало чем отличалось от других советских журналов, проводившим в своих публикациях генеральную линию партии. Значительная часть новомирских авторов прекратила сотрудничество с журналов. В их числе был и Залыгин. Отношения его с журналом прервались на 16 лет, сначала у него была надежда на новый свой «литературный дом» в журнале «Наш современник», а потом основные свои тексты он публиковал в журнале «Дружба народов».

2.

В «Новый мир» Залыгин вернулся в 1986 году, вернулся не только как автор, но и в новом качестве – как его главный редактор. В стране начинались объявленная М. Горбачевым «гласность-перестройка- ускорение». Тогдашнего главного редактора «Нового мира» В. Карпова назначили первым секретарем правления Союза писателей СССР, и освободившееся место предложили заянять Залыгину.

Появление Залыгина в «Новом мире» в качестве главного редактора составитель этого текста наблюдал, будучи сотрудником редакции на договоре, а потом и редактором отдела, то есть наблюдал вблизи, поэтому дальнейшая стилистика этой справки будет носить еще и оттенок личных воспоминаний.

Редакторы журнала, после перевода Карпова в руководство Союзом писателей ожидали нового редактора с надеждами на то, что обновление будет радикальным, в духе наступающего времени; руководство же, замы главного и завы отделов, никогда не забывающие поговорку про «новую метлу», — с тревожными предчувствиями. Однако состоявшееся в конце лета назначение не то чтобы разочаровывало, но особо и не вдохновляло. Секретарь правления СП СССР Юрий Верченко торжественно представил коллективу журнала их нового главного редактора — «маститого советского писателя», «прогрессивного публициста-эколога» и «видного общественного деятеля» С. П. Залыгина. Большинством из нас Залыгин воспринимался тогда героем времен уходящих, у которого все позади. Ему было уже за семьдесят, и назначение его походило на вручение очередной награды за выслугу лет. Да и самому правлению СП СССР, наверно, так казалось спокойнее: и требование момента — перестраиваться, обновляться — выполнено, и, с другой стороны, — «старый конь борозды не испортит».

Вот этот наш образ Залыгина он сумел разбить в первые же недели своей работы в журнале. На дебютном для него редакционном собрании, услышав предложение одного из сотрудников сделать экологическую тематику приоритетной для журнала, Залыгин вдруг заявил: «Я против. Зачем так раздувать значение экологии? Экология — это частность, это следствие. В условиях нормальной, здоровой экономики экологические проблемы решаемы в принципе. Вот о чем нужно думать в первую очередь. Мы должны сосредоточиться на основном, на причинах, а не следствиях».

Ну а в том, как начал он формирование уже своей команды, и следа не было стариковской оглядчивости и неторопливости. Очень быстро в качестве ключевых фигур появились в редакции И. Виноградов, О. Чухонцев, А. Стреляный, чуть позже — И. Роднянская, за ней — В. Борисов, М. Тимофеева[1]. Залыгин действовал решительно — было видно, что он пришел в редакцию с собственной программой и что в реализации ее он будет тверд. Один из прежних заведующих отделом сделал, как, возможно, казалось ему, хитрую попытку обезоружить нового начальника прямотой и искренностью — он пришел в кабинет к Залыгину со словами: «Я хотел бы избавить вас от неприятной и психологически тяжелой необходимости объявить об увольнении человеку, не один год проработавшему на любимой работе. Готов сейчас же, при вас написать заявление об уходе, если, разумеется, я не нужен вам в прежней роли». На что Залыгин ответил: «Вы напрасно беспокоились. Мне это не трудно. C вами мы действительно дальше работать не будем — у меня уже есть кандидатура на ваше место».

При новом редакторе «Новый мир» начал определять свое общественное лицо со статей Анатолия Стреляного, Сергея Залыгина, Василия Селюнина, Григория Ханина, Николая Шмелева, Игоря Клямкина, документально-биографической повести Даниила Гранина «Зубр» [2]. «Новый мир» возвращал себе полузабытую со времен Твардовского роль в формировании общественного мнения — литераторы и публицисты, известные ранее в сравнительно узких кругах, после публикации в «Новом мире» становились тогда фигурами общесоюзного значения: Н. Шмелев, А. Нуйкин, Л. Пияшева, В. Селюнин и другие. (Из моего дневника: «24.06.87. Ехал в малоярославецкой электричке, ходил курить, сначала в один тамбур, потом — в другой. Высматривал читающих: шесть человек в моем вагоне читают «Новый мир», у двоих открыто на Шмелеве. С теми тремя, что видел в метро, за день — девять человек».)

Уровень художественной прозы, на который ориентировался Залыгин, был достигнут журналом постепенно, по мере републикаций («Котлован» Андрея Платонова, «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, «Факультет ненужных вещей» Юрия Домбровского, «Пушкинский дом» Андрея Битова и т. д.) и уже свежих публикаций («Капитан Дикштейн» Михаила Кураева, «Смиренное кладбище» Сергея Каледина, «Свой круг» и «Новые Робинзоны» Людмилы Петрушевской, «Новая московская философия» Вячеслава Пьецуха и др.).

Границы свободы раздвинулись тогда широко, очень широко. Но — не исчезли. «Новый мир» почувствовал это быстро. Сочинения необыкновенно популярных в перестроечные годы Дудинцева и Рыбакова или романы Бека и Домбровского еще как-то можно было соотносить с поощряемой тогда антисталинской риторикой. Однако фундаментальные положения коммунистического учения, советский исторический миф и реальная государственная и партийная практика оставались под охраной. И «Новый мир» оказался одним из тех изданий, которые начали раздвигать эти границы — «Чернобыльской тетрадью» Г. Медведева, «Стройбатом» С. Каледина, ну а в первую очередь — «Архипелагом ГУЛАГ» А. Солженицына. Границы дозволенного раздвигались с большим трудом – цензура по-прежнему сохраняла свою власть и бдительность.

Своего пика противостояние между журналом и властями достигло весной 1989 года.

Вот несколько выписок из моего уже цитированного выше дневника, в которых есть упоминания о главном для журнала сюжете того года (кавычки и тире, которыми выделяется ниже прямая речь, отнюдь не свидетельствуют о дословном воспроизведении высказываний — записи я делал вечерами по памяти, с помощью торопливых конспектиков, составленных в редакции):

Из дневника

7.03.1989.
<…> Уходил из редакции поздно. Думал, что последним, но внизу на лестнице увидел Залыгина с портфельчиком. Тот ждал шофера. Вид угрюмый. Я чуть притормозил, чтобы попрощаться, Залыгин, не расслышав того, что я говорю, — немного глуховат, — вдруг взял меня за локоть. «Да-да, — заговорил он жалующимся тоном, — плохо. Очень трудно идут номера. Ну каждый номер. У других такого нет. Как будто нас специально сторожат. Вцепились, не пошевелиться».
Не осталось и следа от праздничного оживления, с которым он днем поздравлял женщин в буфете с 8 Марта.
9.03.
После работы в комнате Тимофеевой праздновали день рождения Чухонцева. Где-то около семи заглянула Мила[3]: «Быстро все наверх. На редколлегию. Гриша[4] приехал из цензуры — номер не подписали”.
Мы пошли наверх к Резниченко. Расселись за столом.Резниченко: Не подписывают из-за Каледина и из-за Якобсона. У Якобсона в конце статьи «апологетика Солженицына». Что будем делать?Мила: Останавливаем номер. Бастуем.
Резниченко: Я тоже к этому склоняюсь. <…>
Возникла идея опубликовать в номере на том месте, где должна была быть повесть Каледина, внутреннюю рецензию некоего Фенько, рецензию ничтожную и унизительную для журнала, но которую как таран использовало военное ведомство для запрета публикации. Резниченко сказал, что он запускает завтра типографию, пусть печатают вторую половину журнала. А если придется останавливать машину, пусть останавливают, но это сделаем уже не мы. Окончательно вопрос решим на редколлегии.
13.03.
Утром звонил Роднянской. Она сказала, что ее срочно вызывают в редакцию, в час — редколлегия. Позвонили из ЦК, сказали, что согласны с цензурой: нельзя печатать Каледина и конец статьи Якобсона. Будем решать вопрос, подавать Залыгину в отставку или нет. То есть сейчас подавать в отставку ему нельзя, но он хочет поставить вопрос перед нами.
20.03.
Заседание расширенной редколлегии. Кроме редакционных присутствовали Д. Гранин, В. Крупин и П. Николаев.
Залыгин: Не хотел я ввязываться в конкретные проблемы (атомные дела, армейские и т. д.), но — пришлось. Нам нельзя сейчас идти вширь. Положение у нас очень трудное. Только сегодня, час назад, наметился успех: Каледина печатать будем. Мы придумали хороший ход: пригрозили публикацией писем и документов, показывающих подноготную и армейских дел, и истории с повестью Каледина. Они испугались и сказали: «Пусть уж лучше Каледин». Я не помню случая, чтобы у Твардовского было снято одновременно четыре вещи. Для меня самая важная сегодня публикация — это «Чернобыль» Медведева. За этой трагедией тысячи жизней. О ситуации с Солженицыным: в пятницу мы решили ставить в номер, а в воскресенье уже были звонки с сомнением, правильно ли это. Нам нужно на всякий случай готовить замену в шестой номер. Мы на пороге крутых мер, вплоть до остановки журнала. От этого могут пострадать низкооплачиваемые люди. Мы не вправе ставить над ними эксперимент. Очевидно, мне придется поднимать вопрос о доверии руководства ко мне как главному редактору. Или вы разрешаете печатать, или я ухожу.

Гранин: В связи с чем?
Залыгин: В связи с Солженицыным. Мы завалены письмами. Да мы и сами знаем, что нужно печатать. Мы все — за. Как же можно так дальше работать. Или так, или так.
Поэтому мы так вас ждали. Вмешивайтесь теперь и вы.

Окончательно эта ситуация разрешалась в конце июня.

Из дневника
30.06.1989.
Сегодня решается вопрос с Солженицыным.
Медведев сказал, что «Архипелаг» в СССР не будет напечатан никогда.
Слух: секретари Союза писателей, между собой посовещавшись — а может, при некотором нажиме Залыгина, — решили взять ответственность на себя. И, видимо, были какие-то переговоры с Горбачевым. И какое-то предварительное решение уже принято. Но — не объявлено. Несколько месяцев назад Залыгин поставил Горбачева в известность, что у редакции есть намерение опубликовать «Архипелаг». «Не смей, — сказал ему Горбачев. — А то пришьем тебе политическое дело». После этого были еще какие-то разговоры. В результате вопрос решается сегодня. Будет заседание секретариата СП как органа, которому поручено решить это дело окончательно. (Кем? Когда?)
При том, что решение, похоже, уже принято, позавчера Медведев вызвал к себе Залыгина и час уламывал старика, чтобы тот отказался от публикации «Архипелага». Залыгин упирался: «Вы же сами говорили, что у нас нет цензуры, что вопросы публикации решает и несет за это ответственность главный редактор”. Медведев: «Но там речь шла о литературе, а здесь вопрос политический».
<…> Около двух в редакцию вернулись те, кто ездил на секретариат. Первым я увидел Залыгина.

— Ну что?
— На пять с плюсом! Все проголосовали. Единогласно.
Я спустился на первый этаж. У Тимофеевой в комнате Борисов и Ярошенко. Оказывается, пускали всех, кто хотел. Голосовали единогласно. Ни одного голоса против, никто не воздержался.
Борисов: Я смотрел и не понимал. Где ж мы раньше были? Вот рать могучая! Бойцы. Борцы. Все — за. Полное ликование. Это просто палата сумасшедших!
— Ну хоть какие-то нотки сомнения у Карпова или, скажем, у Верченко были?
— Да что ты! Карпов с того и начал: мы собрались для того, чтобы наконец легализовать Солженицына. Про «Архипелаг» даже разговора не было. Это как само собой разумеющееся. Вопрос стоял об отмене решения правления СП, исключавшего Солженицына из СП, и о том, чтобы депутаты от Союза писателей поставили вопрос о возвращении Солженицыну гражданства.
<…> Сбегали в Елисеевский за коньяком. Все собрались в комнате у Резниченко. Попросили Залыгина поднять тост.
— Я хочу сказать, что в «Новом мире» работать можно.
— И нужно, Сергей Павлович! И нужно!
— Это само собой. Но важно, что — можно. Мы здесь спорим и ругаемся друг с другом по мелочам, но в главном все едины. И вот, можно сказать, добились своего. Не буду хвастать, но это наша заслуга. Это два года напряженной работы. А точнее сказать, борьбы. И тяжелой борьбы. В сущности, секретариат прошел сегодня по нашим следам. <…> Я об этом никогда не говорил, но сейчас- можно: ведь мы не от Главлита страдаем. Нам все время ведомственная цензура режет. Сначала военная — Каледина, атомная — Медведева. Ну а Солженицына… — (сделал многозначительную паузу). — А главным нашим помощником была как раз цензура. И я считаю своей заслугой, что поверил в их добрые намерения. Они говорили: подождите с этим месяц — сейчас рано, а через месяц можно будет. И когда меня вызвал к себе Медведев и сказал: мы не позволим, — я спросил: а кто это не позволит? У вас есть специальный надзиратель за нами — цензура. Она не протестует. Кто тогда против будет.
— Ну так что, пьем за цензуру? За Солодина?
— Нет. За них рано пить. Подождем за них пить.
<…> Перед тем как зашли в комнату Резниченко, разговор в коридоре.
Залыгин: Меня поразило единодушие. Я говорю, какое единодушие! А секретарша, которая все записывала, говорит мне: «Да какое там единодушие. Вы посмотрите, Сергей Павлович, кого пригласили и кто из приглашенных пришел». И действительно, не пришли многие.

Возможно, то был самый счастливый день для Залыгина-редактора. Он мог чувствовать себя победителем. Борьба журнала с цензурой была, разумеется, трудной и возможность его отставки, то есть поражения, — абсолютно реальной. Но здесь Залыгин отвечал на очевидный для всех вызов времени и потому чувствовал моральную поддержку и сотрудников, и авторов, и читателей.

Фотографии из редакционной жизни «Нового мира»

Сложнее оказалась ситуация с его собственной программой журнала. Заявленный Залыгиным на первой же его летучке тезис: «Мы не занимаемся частностями, мы обязаны сосредоточиваться на основном», как и другая его установка: «Мы должны ориентироваться на материалы, которые будут интересны и через десять, и через двадцать лет», — особых возражений в редакции не вызывали. Но в обществе и литературе шла азартная работа по демонтажу советской идеологии. И от «Нового мира» ждали как раз этого — самой последней, самой острой, самой, как сказали бы сегодня, «крутой» правды о прошедшем и нынешнем. Новомирская публицистика конца восьмидесятых, публикации Платонова, Оруэлла, Шаламова и других как будто отвечали этим ожиданиям. Однако в публикациях «Нового мира» очень быстро появилось нечто, смущавшее перестроечного читателя. А иногда и вызывавшее внутриредакционные дискуссии.

К разоблачительному пафосу как фирменному знаку перестроечной прессы Залыгин относился с настороженностью. Он относил его к проявлениям новейшей конъюнктуры. Опубликовав главы из «Архипелага», «Чернобыльские тетради», «Стройбат» Сергея Каледина и «Одлян» Леонида Габышева, он считал, что значимость этих публикаций несоизмерима с газетно-журнальным клокотанием. И когда его редакторы предлагали очередную разоблачительную статью, в качестве главного аргумента за публикацию которой звучало что-нибудь вроде: «Наш журнал обязан быть первым и здесь. Мы первыми открываем все темы. Это наша задача», — то в ответ обычно слышали: «Мы здесь не стометровку бегаем. Мы журнал консервативный в том смысле, что отстаиваем прежде всего культуру». Или: «Этим занимается «Огонек». Зачем нам повторять их, у нас свои задачи».

«Мне уже надоело читать про то, что там неправильно сделали Молотов со Сталиным. Там неправильно и там неправильно, — говорил, например, он по поводу одной из отклоненных статей. — Ведь абсолютные, вредные глупости делали. Что же они, совсем дураками были? Да нет, наверно. Не в них дело. Они проводили преступную концепцию. Преступность их действий была преступностью самой концепции. Вот если бы автор говорил здесь о концепции, а не о личностях. Так ведь нет здесь этого…»

С одинаковым раздражением Залыгин отзывался и о новейшей генерации «патриотов», и о деятельности общественного объединения писателей «Апрель», считая, что в их дискуссиях профанируются сами понятия демократии и патриотизма. Себя он считал (и был) демократом, и для него понятия демократизма и патриотизма не были взаимоисключающими. Линия, выбранная Залыгиным, определяла положение «Нового мира» как журнала внепартийного. «Если выбирать партию, к которой мы принадлежим, то ее, видимо, нужно назвать партией культуры?» — спросил я однажды Залыгина и получил жесткий ответ: «Нет, Сергей Павлович, культура и партийность сочетаются очень плохо».

Позиция эта была трудной. Атакуемой с обеих сторон. Ту степень полноты современной общественной мысли, к отражению которой стремился Залыгин, можно было достичь, сотрудничая с литераторами разных направлений. И потому на страницах журнала соседствовали тогда Шмелев и Шафаревич, Померанц и Белов, Солженицын и Бродский… И вот эта широта, воспринимаемая многими (в том числе и некоторыми из нас, редакторов) как невнятность, размытость журнальной позиции, была для Залыгина отнюдь не формой идеологического лавирования, а попыткой выработать собственную линию.

Из дневника
20.09.1988.
Залыгин на летучке: «Я получаю огромное количество писем по этому поводу, много ругательных. Пишут: как вы посмели напечатать такого-то, таких нельзя печатать вообще! Знаете, что я им отвечаю? Я им пишу: а вы составьте списочек тех авторов, которым, на ваш взгляд, нельзя появляться на страницах «Нового мира». И представляете себе, присылают такие списки. Доктора наук присылают! Да что это такое?! Я помню, как три года был в таком вот списке, меня запрещалось упоминать вплоть до районной газеты. Что же это за демократия?»

К самому понятию «линия журнала» Залыгин относился настороженно. «Мы должны брать острые темы и в каждой — идти вглубь. А уж сами материалы потом пусть выстраивают линию журнала. Определять заранее, какая она, жизнь, бессмысленно. Ее изучать надо, а не подгонять под заготовленную концепцию».

Сердцевинным для Залыгина проектом в те годы стала рубрика «Из истории русской общественной мысли». Идея рубрики принадлежала Залыгину. Саму же работу с ней в течение трех лет (1989 — 1991) вела Ирина Роднянская, по мере необходимости привлекая других редакторов (Александра Носова и Вадима Борисова). Широкому читателю были представлены Владимир Соловьев, С. Н. Булгаков, В. В. Розанов, Г. П. Федотов, Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, Ф. А. Степун, П. Б. Струве и другие. Вот здесь — не столько в конкретных суждениях русских философов, сколько в самом строе их мышления — видел Залыгин некую опорную для журнала точку. Совмещение уровня этой мысли с мыслью современных писателей и публицистов и должно было, по его замыслу, определить «планку» журнала. Для Залыгина, считавшего себя выучеником не только русской литературы, но и русской философии в ее «естествоиспытательском изводе» (П. Л. Драверт, А. И. Воейков, В. И. Вернадский), это был естественный ход. Судьба русской философии была для него больной темой. (Из дневника: «10.05.1989. <…> У нас была замечательная философия, своя. И у меня злость на русскую классику, они — Толстые и Достоевские — узурпировали философию. Забрали ее. Может, поэтому так получилось: философии нашей не осталось, а осталась литература. А литература легко управляется. Философами так не поуправляешь. Сталин знал это и потому разрешил литературу и пытался управлять ею, а философов уничтожал».)

Эстетический и интеллектуальный уровень журнала, на который ориентировался Залыгин, неизбежно становился проблемой во взаимоотношениях журнала с определенной частью его читателей. На ура прошли «Смиренное кладбище» и «Стройбат» Каледина, «Одлян» Габышева. Не говоря уж о публикациях Солженицына, Домбровского. Но уже произведения, подобные «Пушкинскому дому» Битова или рассказам Петрушевской, вызывали — сужу по почте тех лет — у слишком многих раздражение.

Из дневника
10.05.1989.
<…> Залыгин на летучке: За последний месяц мы увеличились на 60 тысяч. Такое прибавление подписки. Меня это пугает. У нас много не наших читателей. Читателей неквалифицированных. <…> Горько будет потом, когда будем терять подписчиков сотнями тысяч. А терять будем.

Перебирая сегодня подборку журналов рубежа восьмидесятых — девяностых годов, можно сказать, что свою программу — не быть только отражением времени, но выполнять и культурную работу впрок — Залыгин смог реализовать.

И оказалось, что почти все, воспринимавшееся по приходе Залыгина в редакцию как минусы нового главного, оказалось тогда для журнала плюсами.

Возраст, который грозил старческой неторопливостью, болезненной осторожностью, нерешительностью, соглашательством, обернулся трезвостью и умудренностью, опытом противостояния и уровнем накопленной культуры.

Отсутствие громко заявленной позиции в тогдашних межлитературных идеологических «разборках» — эстетической и творческой свободой, внепартийностью журнала.

И наконец — именитость, вызывавшая, может быть, наибольшие опасения.

Каждый, кто сталкивался с комплексом «прижизненного классика», хорошо знает болезненную ревность маститых писателей к славе новых, обыкновение мерить все новое в литературе критериями собственного творческого опыта (срабатывает естественная, неизбежная, чуть ли не на уровне физиологии коренящаяся глухота к правде следующего поколения). Вот тут я готов засвидетельствовать: ситуация эта к Залыгину отношения не имеет. К писателям новых поколений он относился с доверием и интересом, чужой творческой удаче радовался как человек, прежде всего, творческий, угадывающий тут возможности приобретений и для собственной художественной практики.

Из дневника
10.05.1989.
Летучка по третьему и четвертому номерам. <…>
Залыгин: До чего талантлив Ким! В его способности одушевлять лес и все предметы — и его корейская восточная психология, и одновременно высокое искусство. Ну вот откуда он мог знать про бестужевок? У меня мать была бестужевка, я немного знаю про это, а он как будто знал всегда. Но ему-то знать это неоткуда. Человек другого поколения. Но смог написать. Это и есть — талант.
Очень хорош Битов. Честно говоря, я, может, с большим интересом читал эти примечания к «Пушкинскому дому», чем сам «Пушкинский дом». Я ведь тоже пользовался этими словами, но, оказывается, никогда не задумывался над тем, что эти слова обозначают.
4.04.1990.
Залыгин: Мне Битов всегда интересен. У него есть то, чего избегают современные писатели, — элемент риска. Он всегда на грани, чуть не так — и сорвется. А он проходит — и ничего. Мне интересно, как? Он ближе всего к тому стилю, который вырабатывает нам жизнь.

В своих взаимоотношениях с авторами журнала Залыгин исходил из сочетания присущих ему моделей поведения редактора и писателя. Выражалось это в изначальном для Залыгина признании суверенности творческой личности. Вот его — неожиданное в устах главного редактора — высказывание на летучке: «Автор несколько раз переделывал повесть по нашим замечаниям. Интересно, что ни скажешь, он тут же переделает. Хоть бы раз заупрямился и на своем настоял. Ну хоть разочек. Нет. Интересный какой писатель.

Достаточно сложно складывались отношения, например, с Бродским, Публикацию его первой в СССР подборки стихов, которая должна была стать чем-то вроде визитной карточки Бродского на родине, готовил Олег Чухонцев. И когда работа уже шла полным ходом, в США появились интервью, в которых Бродский на вопросы, имеют ли основания слухи о возможной публикации его стихов в «Новом мире», ответил категорически: полный бред! Услышав об этом, Залыгин покачал головой и почти с сочувствием сказал: «Как же им там, в эмиграции, трудно приходится, на что вынуждены идти люди, чтобы сохранить лицо».

Ситуация «писатель-редактор» в случае с Залыгиным могла иметь еще одну проблемную и достаточно деликатную сторону. Залыгин был не только редактором журнала, но и его автором. Автором давним. Но Залыгин, став главным редактором «Нового мира», как автор ничего не поменял в своих взаимоотношениях с редакцией.

Из дневника
13.08.1989.
На летучке Залыгин сказал, что написал повесть, 5 печатных листов, свеженькую, — там и про съезд, и про Минводхоз и т. д. И вещь такая, что хорошо бы ее поскорее напечатать. Но повесть не отлежалась, написано сгоряча, и он в ней не уверен. Здесь он рассчитывает на мнение отдела. Если будут сомнения, он отложит ее и доработает. Он уже показывал Кострову, получил от него какие-то замечания и переделывает повесть с учетом этих замечаний.

Вот в этом стиле поведения Залыгина-автора проявлялись не только — и не столько — его деликатность и демократизм. Тут срабатывало его величайшее уважение к культуре. Он никогда не чувствовал себя над литературой. Он слишком уважал свое ремесло, слишком уважал литературу, чтобы ставить себя в положение мэтра. И в этом была его сила. Это избавляло его от зашоренности и возрастной, и поколенческой. Не раз и не два тексты, отклоненные его заместителями, подписывал к печати сам Залыгин — как человек более свободный внутренне.

Главным для него, по крайней мере во вторую половину жизни, была литературная работа.

Жалобы литераторов на тяжелую жизнь, не позволяющую нормально писать, он выслушивал чуть ли не с брезгливостью.

Из дневника
Залыгин: Я ведь пишу каждый день. Две-три страницы. Если не попишу, у меня пропащий день. Не могу. Утром есть часа два поработать, в субботу, в воскресенье. И прозу, и статьи, и что угодно, и не всегда обязательно это печатаю. Я могу писать всегда и везде. Вот тут в кабинете разговоры, шум, я под эти разговоры могу писать. Здесь просто привычка к работе. Писать начал рано, еще в институте, и как-то хватало времени для всего.
— Ну как же так вот, урывками, по два часа в день? Ведь за это время даже сосредоточиться невозможно?
— А рассредоточиваться не нужно!.. Не работает только тот, кто не хочет работать. Если хочется работать, всегда найдется время. А потом, я работаю быстро. Видите, у меня на столе почти нет ни одного письма? Я за полчаса почту разбираю.»
В работе Залыгин был всегда. Помню, как в 1995 году, летом, придя однажды в редакцию, я похолодел, услышав от Руслана Киреева:
— Ты знаешь про Залыгина?
Залыгин в эти дни в очередной раз лежал в больнице, чуть ли не в реанимационном отделении, с сильным желудочным кровотечением.
— Нет, а что?
— Он свою новую повесть прислал.
Через пару недель в редакции появился Залыгин.
— Сергей Павлович! И где же вы успели повесть свою написать?
— А в реанимации. Так, понимаете ли, тихо, так хорошо, никто тебя не теребит, не отвлекает. Вот где можно сосредоточиться.
Его работоспособность и соответственно плодовитость производила впечатление на коллег. Александр Михайлович Борщаговский — на кладбище после похорон Залыгина: «Это он не от физической немощи. Мы с ним не так давно по телефону говорили, и он пожаловался: устал жить, мне уже тут делать нечего. Он от этого умер. А если б нужно было ему еще какой роман дописать, он бы сейчас не в земле лежал, а сидел бы в Переделкине у себя и писал.

Обычно писатель начинает с короткого разбега (ученический период), затем — стремительное и бурное, питаемое еще как бы бездумным напором молодой энергии цветение таланта, когда на одном дыхании создаются самые яркие-, насыщенные свежим чувством произведения. А далее следует постепенное оформление уже пойманного «на первом дыхании» собственного стиля, овладение собственным эмоциональным напором в сочетании с интеллектуальным созреванием, растущее мастерство. Ну а в старости — медленное угасание творческого дара и переход к публицистике и мемуарным записям. Так вот, эта схема к писательской биографии Залыгина отношения не имеет. Залыгин-художник шел по восходящей до последних лет своей жизни. В 1996 году я вычитывал корректуру его романа «Свобода выбора» и всерьез обдумывал, как бы предложить Залыгину некую литературную мистификацию: поставить над романом вымышленное имя и снабдить его справкой: «Литературный дебют… молодой, ранее неизвестный автор» и т. д.; уверен, что о романе заговорили бы как об открытии года, сочетающем содержательность мысли с молодой дерзостью новой стилистики, включая коллажность: Залыгин вставил в этот роман «декларацию нового поколения» из газеты «Лимонка», сделав ее ультрамолодежный интеллектуально-эпатажный жаргон собственным текстом.

Деятельность Залыгина-редактора могла бы стать великолепным финалом любой литературной биографии. Он смог в конце восьмидесятых сделать «Новый мир» тем органом, с помощью которого общество и литература восстановили свои права на мысль и слово. Но Залыгин оставался писателем. Девяностые годы для многих в нашей литературе стали не только «поминками по советской литературе», но чуть ли не поминками по русской литературе вообще; то, что начало происходить в стране, в литературной и журнальной жизни, отдавалось стоном и скрежетом зубовным в литературной среде: «Какую литературу загубили!» Действительно, из классиков шестидесятых — семидесятых, начала восьмидесятых равновесие удержали очень немногие. Залыгин же как писатель прошел сквозь это время, как бы даже и не заметив катастрофичности его для искусства. Напротив, это время оказалось для него необыкновенно плодотворным: два романа, несколько повестей и цикл рассказов, почти каждый из которых становился объектом литературно-критических разборов. По яркости, глубине и неожиданности феномен «поздней прозы Залыгина» — явление не только его творческой биографии, но и новейшей русской литературы. Ну и, естественно, позднее творчество Залыгина, останется частью истории «Нового мира».

Из дневника
Залыгин: Сегодня все оправдывают себя тем, что время такое, — кажется, что нет сил и времени для серьезной, сосредоточенной работы. Не знаю. Бывает, что человек просто робеет перед самим собой. Тянет сделать что-то очень важное, значительное, а браться страшновато. И вот сейчас как раз такое время, когда не надо бояться себя…



Список произведений Сергея Залыгина, написанных в разных жанрах и опубликованных в журнале «Новый мир»:

С. Залыгин. Второе действие. Рассказ. — № 9, 1952
С. Залыгин. Ответ. Рассказ. — № 9, 1953
С. Залыгин. Весной нынешнего года. Очерки. — № 8, 1954.
С. Залыгин. Работая над очерком... — № 12, 1954.
С. Залыгин. Свидетели. Повесть. — № 7, 1956.
С. Залыгин. Мысли после совещания. — № 1, 1956.
С. Залыгин. В стране наших друзей.. — №№ 5-6, 1957.
Сергей Залыгин. Высокая цель. — № 11, 1957
С. Залыгин. Книги одной области (А. А. Мисюрев. О злых богачах и народной борьбе. Край, где нет невозможного. Составитель А. Китайник. Сибирские народные песни. В записи композиторов А. Новикова, В. Левашова). — № 2, 1958.
С. Залыгин. Янцзы бесконечная река. — № 3, 1958.
С. Залыгин. Без перемен. Рассказ. — № 11, 1958.
С. Залыгин. Общая цель. — № 1, 1961.
С. Залыгин. Писатель и Сибирь.— № 10, 1961.
С. Залыгин. Тропы Алтая. Роман. — №№ 1-3, 1962.
С. Залыгин. На Иртыше (Из хроники села Крутые Луки). Роман. — № 2, 1964.
С. Залыгин. Соленая Падь. Роман. — №№ 4-6, 1967.
В. Овечкин. Невыдуманные очерки: Елисей Булка; Земля. Аблакат . Из газеты Сын Отечества : Этого больше не будет; После боя; На всю жизнь. Фронтовые встречи. Из записной книжки. С. Залыгин. Г. Троепольский. О Валентине Овечкине. — № 9, 1968.
Н. Ф. Шубкин. Будни словесника. Вступительное слово Сергея Залыгина. Публикация и примечания В. Н. Шубкина. — № 8, 1984.
Леонид Мартынов. Неопубликованные стихи. Публикация Г. А Суховой-Мартыновой Предисловие Сергея Залыгина. — № 1, 1985.
Сергей Залыгин. Поворот. Уроки одной дискуссии. — № 1, 1987
Владимир Набоков. Изобретение Вальса. Драма в трех действиях. Предисловие С. Залыгина. — № 2, 1987.
Владимир Набоков. Николай Гоголь. Вступление С. Залыгина. Перевела с английского Е. Голышева. Публикация и подготовка текста В. Голышева. — № 4, 1987.
Андрей Платонов. Котлован. Повесть. Публикация, подготовка текста и примечания М. А. Платоновой. Вступительное слово С. Залыгина. — № 6, 1987.
С. П. Залыгин. А что же дальше? (Кому нужен и кому не нужен поворот?). — № 7, 1987.
Александр Солженицын. Нобелевская лекция. Предисловие С. Залыгина. VII ≈ 135.≈ Архипелаг ГУЛАГ. Опыт художественного исследования. Главы из книги. Предисловие С. Залыгина. — №№ 8-12, 1987.
Сергей Залыгин. Рассказы. — № 12, 1987.
С. Залыгин. Год Солженицына. — № 1, 1990.
Александр Ципко. Хороши ли наши принципы? Предисловие С. Залыгина. — № 4, 1990.
С. Залыгин. О Твардовском. — № 6, 1990.
Сергей Залыгин. Литература и природа. — № 1, 1991.
Сергей Залыгин. Новости экономики. Рассказ. — № 7, 1991.
Андрей Платонов. Счастливая Москва. Роман. Публикация М. А. Платоновой. Подготовка текста и комментарий Н. В. Корниенко. Послесловие Сергея Залыгина. — № 9, 1991.
Сергей Залыгин. Трифонов, Шукшин и мы. — № 11, 1991.
Сергей Залыгин. Как-нибудь. Рассказ. — № 4, 1992.
Афанасий Фет. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство. Подготовка текста, послесловие и примечания Г. Аслановой. Предисловие Сергея Залыгина. — № 5, 1992.
Сергей Залыгин. Экология и культура. — № 9, 1992.
Петр Вайль, Александр Генис. Потерянный рай. Фрагменты книги. Послесловие С. Залыгина. – № 9, 1992.
Сергей Залыгин. Откровения от нашего имени. — № 10, 1992.
Сергей Залыгин. Подлинные и мнимые секреты перестройки (Лев Тимофеев. Зачем приходил Горбачев. О теневых влияниях в большой политике. Антон Козлов. Метакоррупция. Уголовные истоки партии большевиков). — № 12, 1992.
Новая Россия на пути к общему дому. Западные модели развития и общегуманитарные ценности в контексте российской истории и социально-экономических преобразований в современной России. Обработка и подготовка материалов к публикации С. Николаева. Вступительное слово Сергея Залыгина. — № 1, 1993.
Михаил Бутов. Памяти Севы, самоубийцы. Предисловие Сергея Залыгина. — № 5, 1993.
Б. Екимов. В дороге. Послесловие Сергея Залыгина. — №№ 1, 3,6, 9. 1994.
Экология, этика, цивилизация: Сергей Залыгин. Экологический консерватизм : шанс для выживания; Ю. Шрейдер. Экологические ценности: три подхода. — № 11, 1994.
С. Залыгин. Экологический роман. — № 12, 1993.
С. Залыгин. “Экологический консерватизм”: шанс для выживания. — № 11, 1994.
С. Залыгин. Два провозвестника. - № 3, 1995.
С. Залыгин. Однофамильцы. Повесть. - № 6, 1995.
Мирный атом за и против. Отклики на статью А. В. Яблокова. Ядерная мифология конца XX века. Вступительное слово С. Залыгина. — № 8, 1995.
А. Боровой. Мой Чернобыль. Вступительное слово С. Залыгина. — № 3, 1996.
С. Залыгин. Свобода выбора. Роман без сюжета. — № 6, 1996.
С. Залыгин. Моя демократия. - № 12, 1996.
А. Комеч. Реконструкция Москвы продолжается. Послесловие С. П. Залыгина. — № 1, 1997.
Анатолий Грешневиков. Журавли из небытия. Предисловие Сергея Залыгина. — № 2, 1997.
С. Залыгин. Ирунчик. Маленькая повесть. — № 4, 1997.
С. Залыгин. Уроки правнука Вовки. Маленькая повесть. — № 7, 1997.
С. Залыгин. «Государственная тайна». Рассказ. — № 11, 1997.
С. Залыгин. К читателям. — № 12, 1997.
С. Залыгин. Культура, демократия и тоталитаризм, заметки. — № 8, 1997.
Анатолий Грешневиков. Гибель вод. Послесловие Сергея Залыгина. — № 1, 1998.
С. Залыгин. Предисловие. Рассказ. — № 2, 1998.
С. Залыгин. Клуб Вольных Долгожителей. Рассказ. — № 4, 1998.
С. Залыгин. После инфаркта. Рассказ. — № 9, 1999.
С. Залыгин. Бабе Ане — сто лет. Рассказ. — № 7, 2000.
С. Залыгин. Стариковские записки. — № 11, 2000.

Примечания

[1] Заместителями главного редактора до Залыгина были Ф. К. Видрашку и М. Д. Львов, заведующими отделами: прозы — А. Н. Жуков, поэзии — А. И. Коваль-Волков, публицистики — В. Г. Казаков, критики — В. М. Литвинов. Ответственный секретарь — Г. И. Резниченко. Неработающими членами редколлегии числились Ч. Айтматов, Е. М. Винокуров, Р. Г. Гамзатов, В. Н. Крупин, Д. Мулдагалиев, А. И. Овчаренко, Б. И. Олейник, А. Е. Рекемчук, А. Я. Сахнин.

Имя С. П. Залыгина как главного редактора появилось в № 11 за 1986 год.

В № 1 за 1987 год в этом списке имя Коваль-Волкова сменилось именем О. Г. Чухонцева как заведующего отделом поэзии.

В № 2 здесь появились имена И. И. Виноградова (сменившего на посту заведующего отделом прозы А. Н. Жукова), Д. А. Гранина, И. А. Дедкова, И. Я. Зиедониса, В. А. Кострова (сменившего заместителя главного редактора М. Д. Львова), Д. С. Лихачева, П. А. Николаева, А. И. Стреляного (сменившего заведующего отделом публицистики Казакова).

В таком составе редколлегия проработала около года. В № 1 за 1988 год появилось имя М. В. Тимофеевой, сменившей И. И. Виноградова на посту заведующего отделом прозы, вышел из состава редколлегии Анатолий Стреляный. (Осенью 1987 года на заседании редколлегии Виноградов и Стреляный предложили сделать руководящим органом журнала редкол¬легию в целом, наделив в ней главного редактора двумя, по сравнению с прочими, голосами при принятии решений. Залыгин категорически отказался: «Неся персональную ответственность за журнал, я должен осуществлять и полноту власти». Получив этот отказ, Стреляный и Виноградов написали заявления об уходе, которые Залыгин подписал.)

В 1988 году, в № 6, появилось имя И. Б. Роднянской, возглавившей отдел критики (после ухода из редакции В. М. Литвинова исполняющей обязанности заведующего была Г. В. Нуйкина).

И наконец, в 1989 году, в № 1 в составе редколлегии появилось имя В. А. Ярошенко, заведующего отделом публицистики.

Так примерно складывалась первая команда Залыгина. В этом составе редакция проработала несколько лет. (Учитывая редакционный цикл «Нового мира» — три-четыре месяца, назначения и перемещения производились за два-три месяца до выхода фиксирующего их номера журнала.)

Намерение Залыгина пригласить в редакцию Игоря Дедкова в качестве своего первого заместителя не осуществилось. В личном разговоре в 1989 году Залыгин объяснял это проти¬водействием наших кураторов в ЦК: «Я тогда очень просил Игоря Александровича чуть повременить с публикацией его статьи о Бондареве („Перед зеркалом, или Страдания немолодого героя” — „Вопросы литературы”, 1987, № 7). Он не послушал, а после скандала во¬круг этой статьи Бондарев и секретари Союза писателей обратились в ЦК, и на меня надавили оттуда». Уже сорвавшийся из Костромы Дедков, несколько месяцев прожив в неопределенности, пошел работать в обновлявшийся тогда журнал «Коммунист».

[2] Стреляный Анатолий. Районные будни. К тридцатилетию выхода в свет. — 1986, № 12; Залыгин Сергей. Поворот. Уроки одной дискуссии. — 1987, № 1; Селюнин Василий, Ханин Григорий. Лукавая цифра. — 1987, № 2; Шмелев Николай. Авансы и долги. — 1987, № 6; Клямкин Игорь. Какая улица ведет к храму? — 1987, № 11; Гранин Даниил. Зубр. — 1987, № 1, 2.

[3] Л. В. Вяят, заместитель ответственного секретаря редакции.

[4] Г. И. Резниченко, ответственный секретарь редакции.

 
Яндекс.Метрика