Великие авторы «Нового мира». Заболоцкий


29 декабря 2020
 
"Новый мир" продолжает публикацию материалов, посвященных знаменитым авторам журнала.

Великие писатели в "Новом мире" Все материалы раздела


Михаил Бутов

Николай Заболоцкий и «Новый мир»

Заболоцкий до своего ареста органами НКВД в 1938 году и последующего заключения – всецело ленинградский поэт. Здесь его творческая среда, друзья, «прикормленные» места, где можно заработать. Здесь – обэриуты, с которыми поэт разошелся в художественном плане, не принимая их абсурдизма, но сохранил личные контакты. Стихи Заболоцкого публикуются в ленинградских литературных журналах «Литературный современник» и «Звезда», а также в экзотических изданиях, например, в журнале «Ленинградский динамовец». В центральной московской печати стихи Заболоцкого несколько раз появляются на полосах газеты «Известия» с 1934 по 1937 год – то есть в период, когда главным редактором газеты был Н. И. Бухарин. (Напомним, хотя это ничего не дает для истории отношений журнала и Заболоцкого, что «Новый мир» был создан «на базе» газеты «Известия» и первым главным редактором журнала на пару с А. В. Луначарским стал редактор «Известий» Ю. М. Стеклов.)

Впервые имя Заболоцкого появляется на страницах журнала в VI номере 1929 года. 

Н. А. Заболоцкий. Ленинград, 1929 (фотография из книги: Никита Заболоцкий. Жизнь Н. А. Заболоцкого. Москва, «Согласие», 1998). Архив семьи Заболоцких (Москва)

В разделе «Литература и искусство» публикуется статья бывшего акмеиста, а теперь по всем признакам и параметрам соцреалиста [1] Михаила Зенкевича, с нехитрым названием «Обзор стихов» – о восьми поэтических книгах. Обзор довольно оперативный: со дня появления знаменитых «Столбцов» Заболоцкого не прошло и полугода – и автор не так уж известен (а по сути и вовсе еще неизвестен), чтобы критик набрасывался на его книгу в первые же дни после выхода ее в свет. «Соседи» Заболоцкого по обзору – Илья Сельвинский, Владимир Луговской, Николай Зарудин, Николай Панов (он же – Дир Туманный), Виссарион Саянов, Николай Браун, Владимир Заводчиков (этот автор, создатель поэтической книги «Лошадь и человек», канул затем в совершеннейшую безвестность). В выходных данных этих книг вместо нынешнего обязательного числа страниц трогательно указана цена. «Столбцы» стоили 1 рубль 10 копеек. Первая в литературной биографии книга здесь только у Заболоцкого.

До кондового соцреализма с его языком, не позволяющим себе шага влево-вправо, еще остается время, рецензии и обзоры порой пишутся хлестко, как нынешние яркие литературные статусы в сети.

Заболоцкий явно интересен Зенкевичу. Это один из первых откликов на «Столбцы» вообще, и тон этих ранних отзывов (их всего ничего, по пальцам руки пересчитать), разительно отличается от того, что начнется через несколько месяцев, когда пролетарские писатели и околопартийная печать устроят Заболоцкому настоящую травлю («Творчество Заболоцкого – это огоньки на могилах. В процессе гниения трупа на поверхность земли прорываются газы, вспыхивающие голубым свечением <…> Н. Заболоцкий – один из наиболее реакционных поэтов, и тем опаснее то, что он поэт настоящий. Идеалистическое реакционное мировоззрение Заболоцкого сильнее его волевых импульсов» (А. Горелов – журнал «Стройка». 1930. №1) [2]. Обратим внимание на соответствующий духу времени вывод: Заболоцкий должен быть устранен (по крайней мере – из литературы), ведь даже если он примет «пролетарскую» сторону, его «воля» все равно не исправит его сути.

Михаил Зенкевич пишет:

«“Столбцы” Заболоцкого (“Изд. писателей в Ленинграде”) привлекает (sic – М.Б.) внимание необычным в нашей молодой поэзии “лица необщим выраженьем”. Заболоцкий взял благодарную для сатирика или юмориста, но трудную и неблагодарную для поэта тему: быт. Жанровые сцены и зарисовки принимают у Заболоцкого форму гротеска, преломляются в “горбатом зеркале”:

Другой же, видев преломленное
свое лицо в горбатом зеркале,
стоял молодчиком оплеванным,
хотел смеяться и не мог.

“Новый быт” у Заболоцкого только старый уродливый мещанский уклад, приспособившийся к новым условиям:

И новый быт, даруя милость,
В тарелке держит осетра…
И, принимая красный спич,
Сидит на столике кулич.

Пьяницы “в глуши бутылочного рая”, где “бокалов бешеный конклав зажегся, как паникадило” и “краснобаварские закаты в пивные днища улеглись”. Блистательные франты “в ботинках кожи голубой” фокстротирующие “в дыму гавайского джазбанда”. Рыночный маклак, “владыка всех штанов”, кричит и свистит уродом и “мечет штаны под облака”. Жених-жеребчик, “позабывший гром копыт”, и “поп, свидетель всех ночей с большой гитарой на плече”. Мир, зажатый плоскими домами спешащих на службу Иванов и их разгуливающих по народному дому дам с мучительной думой:

…Куда итти?
Кому нести кровавый ротик,
Кому сказать сегодня «котик»,
У чьей постели сбросить ботик
И дернуть кнопку на груди?
Неужто некуда итти?

А над этим “курятником радости” и болотом пошлости – “черные замки заводов” большого рабочего города:

А там – молчанья грозный сон,
Нагие полчища заводов,
И над становьями народов –
Труда и творчества закон.

Несмотря на крайнюю прозаичность своих тем, близких к темам Зощенко, Заболоцкий не впадает в стихотворную юмористику типа Саши Черного и держится на высоте “станковой” лирической поэзии, продолжая линию акмеизма от “Аллилуйя” и “Плоти”. Заболоцкому нужно пожелать только более широкого кругозора (не одно “горбатое зеркало”) и более разнообразной и богатой формы (почти весь сборник написан четырехстопным ямбом с тусклыми часто рифмами)».

Других пересечений у «первого» Заболоцкого-поэта с «Новым миром» не сложилось. Однако отношения с журналом продолжились у Заболоцкого-переводчика.

Н. А. Заболоцкий. Последняя фотография перед арестом. Ленинград, Черная речка, осень 1937 (из книги Никита Заболоцкий. Жизнь Н. А. Заболоцкого…). Архив семьи Заболоцких (Москва)

В 12-м номере «Нового мира» за 1937 год публикуются отрывки из поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» в переводе Николая Заболоцкого. 

Празднование юбилея Руставели было назначено как раз на последние дни 1937 года («круглая» дата обозначалась как 750 лет, современные данные позволяют нам прибавить к этой цифре ещё 15).

Над адаптированным для юношества пересказом Заболоцкий работает с последних месяцев 1936 года, публикуя его частями в журнале «Пионер» (1937, № 4 – 12).

В «Новом мире» из «Витязя в тигровой шкуре» печатаются пять сказаний, с четырнадцатого по восемнадцатое: «О том, как Автандил разыскал витязя во второй раз», «О том, как Тариэл убил льва и тигра», «Моление Автандила планетам», «О том, как Автандил прибыл в Мультазанзар» и «Битва Автандила с пиратами». Журнал выходил тогда с некоторым числом иллюстраций (например, в том же номере помещены портреты Сталина, Молотова и Кагановича). Публикацию перевода Руставели сопровождают иллюстрации в 2/3 полосы «с картин» Сергея Соломоновича Кобуладзе (этот живописец иллюстрировал поэму Руставели не только в переводе Заболоцкого).

Заметим, что с начала 1930-х годов Заболоцкий уже делал переложения мировой классики для юношества: «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Тиль Уленшпигель», отрывки из «Путешествия Гулливера». Они выходили в журналах для подростков, печатались отдельными изданиями и стали известными. Но все они были прозаическими.

Поэма Руставели – первый поэтический опыт работы такого рода у Заболоцкого.

В статье «Рабле – детям» поэт писал о переводческих принципах, сформировавшихся у него в процессе работы над этими переводами-переложениями: «В детском издании было необходимо прежде всего очистить книгу от всех <…> устаревших художественных элементов. Но этого мало: пришлось переработать весь язык книги». И далее: «Все это позволило мне начисто освободиться от переводного языка с его неизбежной искусственностью. Его заменила некоторая собственная языковая система, хотя и более далекая от подлинника в его дословном понимании, но по существу более близкая к нему. Меня здесь интересовала не формальная точность, а внутренняя близость <…>»[3].

В адаптированном для юношества переводе Заболоцкий передал шестнадцатисложные катрены Руставели регулярным пеоном III c парной рифмовкой и чередованием женских и мужских окончаний. Вероятно, он предполагал, что такая форма, сохранив ощущение восприятия средневекового текста, все же окажется более привычной для читателя в контексте русской поэзии.

«Взрослый» перевод «Витязя в тигровой шкуре», выполненный Заболоцким, увидит свет в 1957 году. Нужно заметить, что он ни в коей мере не является переработкой, переформатированием, «расширением» детского, – это совершенно другая книга, с другим словесным составом. Метр во взрослом переводе сохранен тот же, но в каждом катрене выдержана единая рифма с чередованием: два катрена с женской рифмой – один катрен с мужской.

В последующих изданиях адаптированного «Витязя в тигровой шкуре» имеют место некоторые изменения в сравнении с новомировским текстом – слово или несколько слов, одна-две строки.

«Витязь в тигровой шкуре» – еще у самых истоков долгой и полнокровной переводческой работы, к которой Заболоцкий относился чрезвычайно серьезно и которую ценил практически наравне со своим собственным поэтическим трудом. Прежде всего это касалось переводов с грузинского. С Грузией у Заболоцкого устанавливается особая связь, быстро складываются тесные контакты и дружеские отношения с грузинскими поэтами. Для него это место притяжения.

Именно работа над грузинскими переводами станет для Заболоцкого главным делом после 1948 года, когда он на значительное время откажется от сочинения собственных стихов.

*

В марте 1938 года Заболоцкий был арестован.

Через восемь лет, в 1946 году, он возвращается уже не в Ленинград, а в Москву. И где-то в конце года передает в «Новый мир» рукопись написанной осенью поэмы «Творцы дорог». Это уже совсем другой Заболоцкий. Знаменитые гротески «Столбцов» – в прошлом, натурфилософия тридцатых если не исчезла совсем, то претерпела существенные метаморфозы. Теперь в стихах Заболоцкого – своего рода ренессансная завороженность человеческим усилием, трудом и даже техникой, преобразующими мир.

Первая фотография после приезда из Караганды, сделана для получения документов, разрешающих жить в столице. Москва, апрель 1946 (фотография из книги: Николай Заболоцкий. Метаморфозы. Сост., подгот. текста, вступит статья и коммент. И. Е. Лощилова. Москва, ОГИ, 2014). Архив семьи Заболоцких (Москва)

«Творцы дорог» («Новый мир», №1, 1947) – первые оригинальные строки Заболоцкого, появившиеся в печати после 1937 года (чуть раньше, в конце 1946-го, журнал «Октябрь» опубликовал его перевод «Слова о полку Игореве»).

Сегодня к этим стихам отношение двойственное. Одни считают их началом нового этапа в творчестве поэта, другие – «прогибом» под советскую власть и ее требованиям к литературе. Но в любом случае, вынося оценки, не следует забывать, что перед поэтом, только что вернувшимся из лагеря и ссылки, стояла невыдуманная цель сохраниться физически, не отправиться обратно за колючую проволоку, не погибнуть (а опасностям со стороны карательных органов он будет подвергаться еще долгие годы).

К тому же он мечтал об издании книг, содержащих стихи, безусловно важные для него.

Кстати, ни одно из напечатанных в «Новом мире» стихотворений этого периода не было впоследствии исключено Заболоцким из того рукописного свода текстов, который, составив в 1948 году, он впоследствии непрерывно редактировал, иногда полностью уничтожая предыдущий; предполагая, что только окончательный состав произведений (и именно в таком виде) должен публиковаться после его смерти.

Последнюю версию свода (1958), будем называть Литературным завещанием поэта.

К описанию состава этой версии Заболоцкий сделал примечание: «…Эта рукопись включает в себя полное собрание моих стихотворений и поэм, установленное мной в 1958 году. Все другие стихотворения, когда-либо написанные и напечатанные мной, я считаю или случайными, или неудачными. Включать их в мою книгу не нужно. Тексты настоящей рукописи проверены и установлены окончательно; прежде публиковавшиеся варианты многих моих стихов следует заменять текстами, приведенными здесь» [4].

Примечания Н. А. Заболоцкого к его Литературному завещанию. Автограф. 6 октября 1958 г. (из книги: Николай Заболоцкий. Метаморфозы….). Архив семьи Заболоцких (Москва)

Две копии свода Заболоцкий передал в 1948 году на сохранение друзьям: Е. Л. Шварцу и Н. Л. Степанову (прежде им были переданы копии раннего свода 1936 года, очевидно, уничтоженные после ареста автора).

С течением времени Заболоцкий старался вносить «актуальные» изменения в переданные копии, тем не менее в них сохранились некоторые старые редакции и забракованные автором стихотворения[5].

Сын и биограф поэта Никита Николаевич Заболоцкий пишет:

«… Заботясь о будущем поэта, друзья, и в первую очередь Н.Л. Степанов, стали ему настоятельно советовать написать что-нибудь такое, что можно было бы сразу напечатать и тем самым упрочить свое официальное положение в литературе и продвинуть дело с книжкой. Симон Чиковани, прекрасный грузинский поэт, тогда или позднее, ссылаясь на свой опыт, говорил, что у каждого поэта должны быть “стихи-паровозики”, с помощью которых можно было бы проталкивать в книжку или журнальную подборку свои лучшие стихотворения.

Вопрос о приспособлении своих литературных интересов к официальным требованиям был для Заболоцкого мучителен. Он понимал, что в создавшихся условиях друзья были правы, и, конечно, мог без особого напряжения написать такое стихотворение, которое принял бы к печати любой журнал. Но если писать с заранее заданной себе конъюнктурной целью, можно ли написать подлинное произведение и не будет ли это изменой самому ценному, что у него есть, – поэтическому призванию? В свое время в Ленинграде он написал два-три стихотворения специально для публикации в газетах и тогда уже понял, что они получились чужими, слабыми. В конце концов поэт решил, не отказываясь от своих творческих позиций, написать о грандиозном столкновении разума и воли человека с хаосом дикой, неорганизованной, но могучей природы. Причем использовать для этой цели материал, знакомый ему по тяжелой работе на дальневосточных стройках. Осенью 1946 года он пишет поэму “Творцы дорог”, а в 1947 году стихотворения на ту же тему – “Начало стройки”, “В тайге”, “Город в степи”»[6].

И вот что впоследствии становится одной из главных претензий к этой поэме: там нет, мол, и намека на то, что строительство ведется заключенными, – и эта фигура умолчания как бы исключает «Творцов дорог» из разряда серьезной, большой поэзии.

…Что описание каторжного, в буквальном смысле, труда, – приобретает у него пафос, который можно соотнести только с трудом радостным, добровольным, способным обеспечить переживание осмысленности и завершенности (что вряд ли доступно рабочему, возвращающемуся вечером со смены в лагерный барак).

Разумеется, речи о том, чтобы написать откровенно и правдиво о реалиях времени –идти не могло. Таким образом, представленное мнение – эквивалентно мысли, что лучше бы «Творцам дорог» и вовсе не появляться на свет.

Однако современники поэта – и отнюдь не официозной советской «заточки» – считали иначе. Да и как бы там ни было, но средняя, «природная» часть поэмы – это, конечно же, истинный, «полнокровный» Заболоцкий.

Благодаря дневниковым записям Лидии Чуковской («Полгода в “Новом мире”») нам известны некоторые любопытные эпизоды, связанные с публикацией «Творцов дорог» в «Новом мире». Кстати, первое, что с интересом оттуда узнаешь: работа со стихами, их обсуждение, выбор, одобрение и т.д., чаще всего проходили в редакции «на слух», а не «с бумаги», как это происходит сейчас.

При этом стихи не обязательно зачитывались автором, но чаще – редактором.

Сегодня представить такой метод работы достаточно сложно. Суть его, видимо, в том, чтобы никто, кроме автора и готовящего публикацию редактора, не тратил своего времени вне редакционных совещаний. Пришли – ознакомились – решили. Далее начальство едет на партийное мероприятие или в ресторан.

Л. К. Чуковская служила в «Новом мире» в 1946–1947 годах. Недолгое время она заведовала отделом поэзии и ушла из редакции в апреле 1947-го (то есть в том самом году, когда на страницах журнала появилось сочинение Заболоцкого).

«Поэма великолепная» – записывает Чуковская, впервые прочитав «Творцов дорог»[7].

Любопытно, что в 1947 году «Новый мир» испытывает трудности, схожие с проблемами 1990-х, хотя их подоплека иная: вовремя не поступает бумага, давят финансовые затруднения, журнал нередко выходит с опозданием. Так, в 1952 году принявший «Новый мир» у Симонова Твардовский выступает на секретариате Союза писателей СССР и приводит следующие цифры: в 1949 году журнал принес государству 150 миллионов рублей убытка, а всего год спустя (уже при Твардовском) – аж 3 миллиона прибыли![8].

Лагерное прошлое, как ни удивительно, теперь, скорее, сыграло Заболоцкому на руку:

«Симонов прочел сам [поэму]. Прочел хорошо. Вчера он отозвался об этой поэме не очень восторженно – сегодня, кажется, она ему понравилась. Он сказал:

– Человек восемь лет был там… Надо его печатать»[9].

Ради публикации «Творцов дорог» даже были перемещены уже поставленные в номер новые стихотворения А. Яшина.

Чуковская представляет процесс подготовки поэмы к публикации в драматическом ключе. В существенном смысле так оно и было, поскольку стихотворный текст подвергался редакторской правке, обусловленной не художественными, а чисто идеологическими причинами, многие из которых сегодня представляются совершенно абсурдными, – их не всегда можно не то чтобы принять, а хотя бы и понять.

Интересно, что сам Заболоцкий, как можно судить из тех же воспоминаний Чуковской, – относился к происходящему – по крайней мере, внешне – куда спокойнее, чем его молодой редактор. Поэт с тяжелым лагерным опытом, живущий в постоянном страхе нового ареста, понимает правила игры. Что действительно происходит у него внутри, нам не позволяет узнать его понятная скрытность: судя по всему, Заболоцкий ни с кем не обсуждал эти редакционные истории (во всяком случае, с теми, кто оставил потом воспоминания о нем; и в его переписке они отразились скудно).

Насилие над стихами Заболоцкого (а также Пастернака и многих других) Чуковская ставит в вину главным образом Александру Кривицкому – журналисту, создавшему один из главных советских военных мифов – о 28 героях-панфиловцах. Кривицкий работал при Симонове заместителем главного редактора (а по сути – партийным «комиссаром»).

Несколько приведенных Чуковской эпизодов дают полезный материал для понимания процесса и технологии идеологической редактуры.

Обратим внимание, что это происходит до отправки текста в официальные цензурные органы, то есть перед нами – чистый образец ненормированной партийной цензуры. И поскольку документов, по которым можно определить правильность действий, не было, – границы допустимого измерялись по уловлению флюидов невидимыми вибриссами.

Вот продолжение разговора, начало которого приведено выше:

« – Там есть недопустимая строка, – сказал Кривицкий.

– Какая? – прислушался Симонов.

– Вождь и господин.

(Это о природе, о власти человека над природой). Симонов согласился. Я не возразила.

– И виола, – сказал с дивана мерзавец, и я узнала по голосу К. (Это некий другой мерзавец, автором воспоминаний расшифрованный позже как А. М. Борщаговский – М.Б.).

– Какая виола? – спросила я, озадаченная.

– Да, это не надо, – сразу согласился Симонов.

Я не стала спорить, хотя замечание крайне глупо. Присутствие К. душило меня»[10].

О виоле – чуть ниже, а вот разъяснение по поводу «вождя и господина», сделанное дочерью автора, Еленой Чуковской, при издании этого мемуара:

«…Это сочетание слов могло вызвать политические обвинения. Вождем называли тогда только Сталина. Строфа была переделана так:

Нет, не напрасно трудится народ,
Вооруженный лампой Аладдина!
Настанет час – веществ круговорот
Признает в нем творца и властелина.

Впоследствии, публикуя “Творцы дорог” в сборнике 1957 года, Заболоцкий в числе многих строф снял и эту»[11].

Справедливости ради отметим, что снятые строфы не пропали совсем уж даром. В 1951 году на их основе Заболоцкий написал текст для кантаты своего соседа по дому на Беговой улице – композитора Николая Пейко. Кантата для меццо-сопрано, смешанного хора и симфонического оркестра называлась «Строители грядущего» и была впервые исполнена в 1959 году. Текст ее, конечно, служил нуждам вокальных партий и сильно отличался от текста поэмы (там были, например, строки: «Нам ли милостей ждать от природы / Нужно взять их рукою своей» с рефреном «Их нужно взять рукой своей», повторенном четыре раза). Но связь текстов заметна сразу.

Правда, Аладдину и вождю-творцу не нашлось места и здесь[12].

Первоначальный текст «Творцов дорог», который Заболоцкий принес в «Новый мир», нам неизвестен. За исключением нескольких строк, о которых рассказывает Чуковская, мы не можем сказать с уверенностью, что именно было навязано поэту идеологической редактурой. И вряд ли можно приписывать редактуре всю вторую часть (в новомировской печатной версии), которую поэт из следующей публикации изъял. Это, конечно, служит определенным сигналом, однако трудно поверить, например, что следующие строки были предложены журналом:

Кто днем и ночью слышал за собой
Речь Сталина и мощное дыханье
Огромных толп народных, – тот не мог
Забыть о вас, строители дорог.

Такие вещи настоящий советский поэт должен был чувствовать и генерировать сам.

А Заболоцкий, конечно, стремился быть советским поэтом, потому что невозможно было в эти годы быть никаким другим, выбора не существовало.

А не быть поэтом он не мог в силу самой своей природы.

И, напомним, речь все-таки шла о самой первой – обреченной пристальному и не самому доброжелательному вниманию – публикации после его заключения.

Но заметим: пускай эти строки и отвечают задаче, которая была, скорее всего, назначена этим стихам самим Заболоцким – стать «паровозом» для других (но не с расчетливым цинизмом, а в искренней попытке «нащупать область совпадения собственных творческих интересов и требований официальной идеологии»[13]), – возможно и двоякое их прочтение.

Впрочем, это второе, «теневое» прочтение, было тогда настолько немыслимо и непредставимо, что никакие самые чуткие контролеры его не заметили бы. Это уже наше «сегодняшнее».

Вот любопытная история еще двух строк:

Чуковская пишет:

«Я сказала ему (Симонову – М.Б.): если у вас нет возражений против мысли, которую выражает Заболоцкий о хоре светил и цветов, почему вы возражаете против силы выражения его мысли? А виолы усиляют – им действительно откликается следующая строка.

Колокола, виолы и гитары
Им нежно откликаются с земли.

– Я никогда не обращаю на это внимания, – сказал он.

“Ну так пишите тогда статьи и не трогайте стихов”, – надо было ответить, но я смолчала.

Поэма была за мной.

– Передайте Заболоцкому, – сказал Константин Михайлович, – что Симонов просит его переделать кусок, чтобы не было архаизмов: виолы, лилеи…»[14].

Примечание Е. Чуковской: «“Виолы” были изъяты, вместо них появились “сонные гитары”: “Колокола и сонные гитары”. Все эти требования были вызваны объявленной партийной борьбой с архаизмами»[15].

Автор этих заметок, не совсем чуждый гуманитарным знаниям, должен признаться, что про партийную борьбу с архаизмами слышит впервые и не способен так с ходу сочинить привязку архаизмов к искажению правильной идеологии. Впрочем, эта история и не удивляет. Партии было необходимо беспрерывно с чем-нибудь бороться, ведь это, в сущности, и оправдывало ее существование.

«На площади встретила Заболоцкого, – рассказывает Чуковская, – и вернулась с ним в редакцию опять.

Он решил исполнить оба требования, хотя от одного я отбилась. Как он боится, бедняга; и – прав.

“Исправил” он хорошо; и виолы хорошо; но с лилеями беда: заменил хвощей – ночей, а хвощ по звуку – это борщ и никак не верится, что он издает какое-нибудь пение… Я собственноручно восстановила лилеи и буду снова объясняться с Симоновым – если Заболоцкий до его приезда не найдет чего-нибудь хорошего для замены»[16].

Итак, лилеи удалось отстоять. Но вот виолы уже никогда не вернутся в поэму.

В сборнике 1957 года остались сонные гитары, и Заболоцкий обратно исправлять ничего не стал.

*

В третьем номере «Нового мира» за 1947 год в переводе Заболоцкого напечатана поэма живущего в СССР венгерского поэта Анатоля Гидаша «Стонет Дунай», посвященная страшным картинам войны и личной трагедии автора, чьи престарелые родители были убиты немцами в собственной квартире.

Поэме предпослан несколько странный поэтический эпиграф с адресом «Русскому поэту». Язык своей «родины дальней» – то есть венгерский – автор уподобляет «малой скрипке», а русский язык переводчика – виолончели. Дальше говорится об оркестре, но оркестр явно должен состоять из большего числа инструментов. Возникает вопрос, каким музыкальным инструментам следует уподоблять другие языки. Какой, например, соответствует контрабасу? А трубе?

В посмертных изданиях Заболоцкого, как и в последующих книгах самого Гидаша, части переведенной поэмы публиковались в виде отдельных стихотворений (со своими, оригинальными названиями).

*

А в пятом номере за тот же 1947 год, опубликовано стихотворение Заболоцкого «Город в степи», родственное «Творцам дорог» общим духом и сходное в идее: метафизическое противопоставление-соединение природы и меняющего ее труда, понимание преобразующего импульса человека как необходимого элемента мира.

«Город в степи» – это Караганда, где Заболоцкий провел последние месяцы неволи: сюда лагерь переместился с Дальнего Востока через промежуточный Алтай. Поэт уже не являлся заключенным, но был оставлен работать при лагере. Он не имел права перемещения и жил в городе с приехавшей к нему семьей.

На протяжении 76 строк новомировской версии стихотворение трижды возвращается к воздвигнутому «на холме Караганды» памятнику Ленина, который стоит «В седые степи руку простирая», собственно, и порождая своим жестом импульс преображения природы.

Сравнивая опубликованный текст в журнале с рукописным (стихотворение внесено Заболоцким в Литературное завещание, сохранился и первоначальный автограф), можно определить сделанные в журнале редакторские правки. Самой существенной переделке подверглась та единственная часть стихотворения, в которой Ленина нет (третья).

Сохранилось письмо Заболоцкого от 11 мая 1947 года – О. В. Ивинской, работавшей тогда в «Новом мире»:

«Дорогая Ольга Всеволодовна! Посылаю “Город в степи” – исправленный вариант. Думаю, что теперь возражений не будет. Но верблюд, конечно, стал беднее. Простите за плохо переписанные стихи. Здесь, по правде говоря, пока не до стихов, т.к., прилетев вчера, мы попали в шум и суету первых встреч, что продолжается и сегодня. Прошу передать мой привет Лидии Корнеевне. Будьте здоровы и пишите мне по адресу Симона Чиковани. Н. Заболоцкий»[17].

«Полноценный верблюд» (автограф сохранился в архиве знаменитого футуриста Алексея Крученых) выглядит так:

И вот, ступив ногой на солончак,
Стоит верблюд – Ассаргадон пустыни,
Дитя печали, гнева и гордыни,
С тысячелетней тяжестью в очах.
Косматый лебедь каменного века,
Он плачет так, что слушать нету сил,
Как будто в этом царстве человека
Остаток жизни стал ему не мил.
Как будто все отчаянье природы
Он воплотил в надменности своей.
И чтó ему высокий мир свободы,
Коль нет ему свободы от скорбей?
Он – азиат, он с головы до ног
Пропитан черной мглой магометанства,
Преодолев пустыни и пространства,
Он сам себя преодолеть не мог[18].

А вот – действительно «обедненный», «новомирский верблюд» (после стиха «Косматый лебедь каменного века»):

В сухих волнах тяжелого песка
Преодолевший, рядом с человеком,
Пустыни дикие и грозные века.

Другие правки произведены на уровне единичных слов. Одна из них привлекает особое внимание.

В первоначальном варианте строфы

И далеко, в сиянии зари,
В своих широких шляпах из брезента
Шахтеры вторят звону инструмента
И поднимают к небу фонари

– редактор требует исправления «широких» шляп на «тяжелые».

Нужно заметить, что особых претензий редактору предъявить здесь нельзя (если мы вообще признаем возможной процедуру редакторского вмешательства в поэтический текст и не посчитаем его безусловным злом). Даже наоборот, это предложение вполне точное, правильное. Широкие шляпы ну никак не ассоциируются с шахтерской одеждой: то, что носят шахтеры на голове, вообще вряд ли можно назвать шляпой. А вот материал их головных уборов совершенно точно выглядит тяжелым.

Но правка привлекает наше внимание именно к этой «реперной точке» в тексте, и мы вдруг видим, как неоднозначные слова поэта широким жестом широкой шляпы подают сигнал в будущее: одному из самых чудесных стихотворений Заболоцкого вообще, его «Прощанию с друзьями» (1952):

В широких шляпах, в длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений…

Стихотворение «Город в степи» Заболоцкий включит в книгу «Стихотворения» (1948).

В авторском своде 1948 года появляется третий вариант «верблюда», его принято считать окончательным.

После строки «с тысячелетней тяжестью в очах» теперь следует:

Косматый лебедь каменного века,
Он плачет так, как будто нету сил,
Как будто он, скиталец и калека,
Вкусив пространства, счастья не вкусил.
Закинув череп за предел земной,
Он медленно ворочает глазами,
И тамариск, обрызганный слезами,
Шумит пред ним серебряной волной.

Еще позже, в 1957-м, верблюд поменяет череп на темя. В дальнейшем так и будет переиздаваться. Вернутся на свое, назначенное им от начала место, и широкие шляпы.

*

В № 10 за 1947 год напечатаны еще два стихотворения Заболоцкого.

Об обстоятельствах появления «Воздушного путешествия» упоминал Павел Антокольский: «… мы оба вошли в группу писателей, ехавших по командировке СП СССР в Грузию. Дело было весной 1947 года. Группа состояла из Тихонова, Заболоцкого, Гольцева, Межирова и меня. Заболоцкий впервые тогда летел в самолете»[19].

При публикации из стихотворения изъята одна – третья – строфа:

Лентообразных рек я видел перелив,
Я различал полей зеленоватых призму,
Туманно-синий лес, прижатый к организму
Моей живой земли, гнездился между нив.

Уже в книге «Стихотворения» 1948 года «Воздушное путешествие» напечатано полностью. Глядя на журнальную верстку, можно, вроде бы, предположить, что удаление совершенно невинной строфы вызвано техническими проблемами: желанием уместить поэтические тексты на отведенных им двух полосах. Об этом, кажется, говорит и то, что стихотворение напечатано без графической разбивки на четверостишия – в последующих публикациях разбивка появится. С другой стороны, можно было бы решить проблему и как-то иначе, например, подтянуть повыше заголовок…

Второе стихотворение – «Храмгэс» – тоже написано о впечатлениях от той грузинской поездки и посвящено гидроэлектростанции на реке Храми.

Таким образом, в 1947 году Заболоцкий в «Новом мире» публикуется со своими стихами трижды. Должен сказать, что за двадцать пять лет моей работы в журнале я подобного случая так сразу и не вспомню[20]. Впрочем, стоит учитывать, что стихотворные публикации того времени были совсем небольшими: одно-два стихотворения – это скорее норма, чем исключение (в отличие от наших дней, когда журнал чаще публикует довольно обширные стихотворные подборки).

*

Тем не менее на этом временном промежутке сотрудничество Заболоцкого с журналом «Новый мир», да и вообще с журналами – на много лет практически прекращается.

Исследование причин этого (как и того, что после 1948 года поэт почти полностью и надолго отказывается от сочинения стихов, концентрируясь на переводах) – не уместить в рамках настоящих заметок.

В новой квартире (ул. Беговая, д. 1-а, корп. 29, кВ. 1), полученной в июне 1948 г. Фото Н. Н. Заболоцкого (из книги: Николай Заболоцкий. Метаморфозы….). Архив семьи Заболоцких (Москва)

7-й номер журнала за 1949 год открывается большой поэтической сборкой «И песня и стих – это бомба и знамя (В. Маяковский). Поэзия народов в борьбе за мир и демократию против поджигателей войны». В нее входит стихотворение Луи Арагона «Тысяча девятьсот сорок шестой год», переведенное Заболоцким.

В 12-м номере того же года – подобная сборка под названием «Вождю народов И. В. Сталину в день его семидесятилетия. Стихи поэтов шестнадцати Советских республик и стран народной демократии». Здесь в переводе Заболоцкого напечатано стихотворение Симона Чиковани «В Потсдаме».

*

В 1953 году между «Новым миром» и Заболоцким происходит история, вошедшая в литературный миф.

Александру Твардовскому, новому главному редактору журнала, сменившему в 1950 году Константина Симонова, творчество Николая Заболоцкого было издавна и глубоко чуждо (в этом, кстати, он был не одинок, поэтику Заболоцкого не принимала, скажем, и Анна Ахматова).

Поэт Лев Озеров вспоминал: «В Институте истории, философии и литературы (ИФЛИ), где я учился, и в останкинском общежитии, где я жил, Николая Заболоцкого знали. Стихи его нас, молодежь, студентов, не оставляли равнодушными. Одни студенты были в восторге и с каким-то особым удовольствием читали вслух… (цитируется стихотворение «Меркнут знаки Зодиака» – М.Б.). Забавляло, что луна – небесное тело – писалось у Николая Заболоцкого с малой буквы, а Паук (животное!) – с большой. Лихо, молодо, задиристо. Что он еще придумает, этот автор? Какое еще коленце покажет? Какие замыслит еще выкидывать кренделя?

Другие студенты спрашивали: а серьезное ли это творчество? А не появился ли у капитана Лебядкина (из Достоевского) двоюродный брат? И не эпатаж ли это, перекликающийся со временами футуристов?

Споры не утихали.

Авторитетный в ифлийской среде (да и не только в ней!), уже к тому времени известный своими “Страной Муравией” и “Сельской хроникой”, наш студент и товарищ Александр Твардовский подтрунивал над нашей (в том числе – и моей) увлеченностью. Со спокойной, можно даже сказать – тихой иронией он говорил: “Книжное все это, не от жизни”. И осуждал нас, и охлаждал наш пыл. У Трифоныча (как называли мы Твардовского) были свои сторонники. Неприятие Заболоцкого было мирным, без улюлюканья и свиста»[21].

У нас сформировалось несколько романтичное представление, будто литераторы «высшей гамбургской лиги», плохо вписывавшиеся в общую литературную среду эпохи, самим своим существованием постоянно смущали умы официальных литературных «генералов». Однако это не так.

До тех пор, пока дело не доходило до откровенно политического резонанса (как в случае с «Доктором Живаго», например), в мыслях начальников эти авторы просто не присутствовали. На собраниях верхушки Союза писателей и на партийных совещаниях обсуждались – и порой жестко критиковались, в том числе и с идеологических позиций – совсем другие сочинения и авторы. Куда более «духовно близкие».

В «новомирских» дневниках Твардовского с 1950 по 1970 год имя Заболоцкого встречается всего один раз, и то через десять лет после смерти поэта (в 1968 году, по поводу выхода книги Адриана Македонова о Н.З.[22]).

Итак, в 1953 году, после многолетнего перерыва и несмотря на равнодушие к поэту главного редактора, – к Заболоцкому обратились из «Нового мира» с предложением дать свои стихи.

У Николая Алексеевича к тому времени накопилось много стихов, которые он считал основной частью своего поэтического корпуса и которые ему нигде не удавалось напечатать: многие были исключены издательством из составленной поэтом книги «Стихотворения» (1948).

Среди текстов, представленных в «Новый мир» в этот раз, было и написанное в 1948 году стихотворение «Лебедь в зоопарке», включавшее такие строки:

Плывет белоснежное диво,
Животное, полное грез,
Колебля на лоне залива
Лиловые тени берез.

Семен Липкин вспоминал:

«Случилось так, что Твардовскому стихи не понравились, но, уважая Заболоцкого, он решил с ним переговорить, и в разговоре он как бы призывал автора разделить его, редактора, здравомысленную точку зрения. Мне запомнилась в передаче Николая Алексеевича фраза, которую с добротой, но укоризненно произнес Твардовский: “Не молоденький, а все шутите”. Можно себе представить, что почувствовал в эти минуты Николай Алексеевич. Как это нередко бывает с большими поэтами – современниками, оба они, Твардовский и Заболоцкий, относились тогда холодно к творчеству друг друга. Потом, после совместной поездки в Италию, в их отношениях, насколько я знаю, наметилась какая-то близость, но в тот давний день, видя, что автор вежливо, но без интереса относится к ходу его рассуждений и даже тяготится ими, Александр Трифонович обратился к кому-то из сотрудников журнала, как бы ища поддержки: “Он говорит о лебеди, что она – животное, полное грез”. Сотрудники рассмеялись. Николаю Алексеевичу было больно и обидно»[23].

К этому несомненно неприятному для поэта эпизоду литературная молва привязала разные последствия и события.

…Что реплика Твардовского (действительно несколько хамская) для Заболоцкого прозвучала почти так же, как для Радищева слова его начальника графа Завадовского. Этот граф, как написал в своей известной статье 1836 года Пушкин, «…удивился молодости его седин и сказал ему с дружеским упреком: “Эх, Александр Николаевич, охота тебе пустословить по-прежнему! Или мало было тебе Сибири?”». (Существует стойкая версия, что именно после сей реплики Радищев и наложил на себя руки)[24].

…Дескать Заболоцкий объявил, что не будет более печатать стихи, а только переводы (это возможно; публикация 1953 года в журнале прошла, но следующая состоялась, действительно, только через три года; не публикуются стихи и в других изданиях). Хотя как раз в это время своеобразный «пост» конца 1948-го – у Заболоцкого – уже позади.

…Якобы у поэта после всех этих событий случился инфаркт. На самом деле, инфаркт произошел в сентябре 1954-го.

…Что вообще именно от этого потрясения Заболоцкий и умер (спустя 5 лет?).

Так или иначе, в 1956 году публикации Заболоцкого в «Новом мире» возобновляются.

Стоит, кстати, отметить, что, готовя стихотворения для последующих изданий и сохраняя их в Литературном завещании, – Заболоцкий по большей части оставляет в них редакторские правки, сделанные в «Новом мире».

Упомянутая выше зарубежная поездка 1957 года, несколько сблизившая Заболоцкого и Твардовского – это специальный визит по приглашению итальянских поэтов. В делегацию советских литераторов вошли, помимо Заболоцкого: Микола Бажан, Вера Инбер, Михаил Исаковский, Леонид Мартынов, Александр Прокофьев, Борис Слуцкий, Сергей Смирнов, Александр Твардовский и специалист по итальянской литературе Г. С. Брейтбурд.

Возглавил делегацию Председатель Союза Писателей СССР Алексей Сурков.

Изначально Заболоцкого в этом составе вовсе не было (что не удивительно), однако его включили по решительным требованиям итальянского слависта, переводчика и поэта Анджело Марии Реппелино, автора эссе о поэте (опубликовавшего в Италии семь своих переводов стихов Заболоцкого[25]).

Итальянская записная книжка Н. А. Заболоцкого. Л. <27 (об.) – 28> (из книги: Николай Заболоцкий. Метаморфозы….). Архив семьи Заболоцких (Москва)

Возвратимся к 1953-му году.

В десятом номере журнала выходит публикация под названием «Два стихотворения».

Это – «Оттепель» и «Жена» (второе публикуется без заглавия, в содержании оно обозначено по первой строчке «Откинув со лба шевелюру…).

Оба стихотворения написаны в 1948 году и оба принадлежат «новому стилю» Заболоцкого, своего рода сдержанному неоклассицизму. Здесь нет парадоксальной метафоры, взрывной образности, сближений вещей, когда смысл начинает зиять в расщелине между ними, – в общем, тех радиоактивных вспышек, которыми и ранний, и зрелый Заболоцкий способен – и будет еще – «бить по глазам».

Этот, очень умеренный, сдержанный Заболоцкий – одно из поэтических лиц поэта в последний период его жизни. Зато – прошло всего полгода со смерти Сталина – и для поэта стало возможно публиковаться без пафоса перекраивания ландшафтов (этот извод натурфилософии к 1953-му остался для Заболоцкого далеко позади) под дланью минерального Ленина. Хотя еще одно «ленинское» стихотворение – «Ходоки» – впереди.

За работой. Сентябрь 1953. Снимал Никита Заболоцкий (из книги Никита Заболоцкий. Жизнь Н. А. Заболоцкого…). Архив семьи Заболоцких (Москва)

В стихотворении «Оттепель» последняя строфа, написанная в 1953 году («Скоро проснутся деревья, / Скоро, построившись в ряд, / Птиц перелётных кочевья / В трубы весны затрубят»), заменила собою две других, известных нам благодаря своду произведений, составленному Заболоцким в 1948 году:

Около снежных закуток
В первый весенний сосуд
Толпы весенних малюток
Влагу в ладонях несут.

Кто вы, малютки вселенной?
Вам ли обнять суждено
То, что для жизни мгновенной
Нашему сердцу дано?

Изменить финал Заболоцкому при подготовке публикации настоятельно рекомендовал Твардовский. Возможно потому, что эти строфы были связаны с теорией гистолога О. Б. Лепешинской о новообразовании клеток из бесструктурного «живого вещества», объявленной рядом критиков политизированной и антинаучной[26].

В последующих изданиях стихотворение публиковалось в новомирской версии.

*

1955 год.

В № 10 – в разделе «Литературная критика» – вышла статья Заболоцкого «Давид Гурамишвили (К 250-летию со дня рождения поэта)». В этом же году вышла и книга – корпус лирики Гурамишвили «Давитиани» в переводах Заболоцкого.

В № 11 – публикуются три стихотворения современного украинского поэта Миколы Бажана из цикла «Мицкевич в Одессе». Одно из них в – переводе Михаила Матусовского, два других – «Над морем» и «Буря» – в переводе Заболоцкого.

*

1956 год.

В №6 – большая подборка стихотворений: «Утро» (1946), «Лесное озеро» (1938), «Портрет» [«Любите живопись, поэты!...»] (1953), «Читая стихи» (1948), «О красоте человеческих лиц» (1955). Заметим, что здесь печатается одно из двух стихотворений («Лесное озеро»), написанных или, во всяком случае, окончательно оформленных в годы неволи (две строки остались в автографе от 1937 года, авторская датировка – 1938-й, целиком записано в 1944-м)[27]. В этой же подборке – и первое стихотворение, написанное после освобождения, обозначившее возвращение Заболоцкого к поэзии («Утро»).

В №10 опубликовано стихотворение «Противостояние Марса» (1956).

И переводы: в №7 – стихотворения Тициана Табидзе в переводах Пастернака и Заболоцкого.

Вообще ситуация для Заболоцкого в 1956 году решительно меняется. Редакции разных периодических изданий активно просят у поэта стихи. Только за один этот год им было впервые опубликовано тридцать стихотворений, а создано – девять[28].

Хорошее настроение. Таруса, 1958. Снимала Наташа Заболоцкая (из книги Никита Заболоцкий. Жизнь Н. А. Заболоцкого…). Архив семьи Заболоцких (Москва)

20 сентября 1956 года в «Литературной газете» была напечатана статья молодого критика Аллы Марченко «Взыскательный мастер» – первая за долгие годы серьезная работа о поэте. В 1990-х Марченко будет некоторое время занимать должность заведующего отделом прозы «Нового мира».

А несколько лет спустя, к сожалению, уже после смерти поэта, в журнале «Вопросы литературы» (№1, 1959 год) выйдет статья Ирины Роднянской «Поэзия Н. Заболоцкого».

Впоследствии Ирине Роднянской предстоит многие годы – в последние десятилетия ушедшего века и в начале нового – работать в «Новом мире» заведующей отделом критики.

*

В 1957 году в новомировскую подборку под названием «Лирика» (№ 12) вошли стихотворения «Вечер на Оке» (1957), «Над морем» (1956), «Казбек» (1957) и «Гомборский лес» (1957).

*

В апрельском номере за 1958 год в публикации «Из стихов современных итальянских поэтов» в переводе Заболоцкого вышло стихотворение Умберто Саба «Мое достояние».

14 октября 1958 года Николая Заболоцкого не стало. Ему было 55 лет.

Его последняя запись: « 1. Пастухи, животные, ангелы. 2…»

Второй пункт он не успел заполнить.

Его последние слова: «Я теряю сознание».

В ванной комнате своей квартиры. Через год на этом месте Заболоцкого настигнет роковой инфаркт. 1957. Снимала Наташа Заболоцкая (из книги Никита Заболоцкий. Жизнь Н. А. Заболоцкого…). Архив семьи Заболоцких (Москва)

Посмертная публикация в декабрьском номере «Нового мира» озаглавлена «Два стихотворения (Из стихов 1958 года)».

В неё вошли стихотворения «Закат» (впоследствии публиковалось под названием «На закате») и «Не позволяй душе лениться».

Это второе стихотворение завершает корпус текстов Литературного завещания Николая Заболоцкого.

*

В четвертом номере «Нового мира» за 1959 год подборка Заболоцкого «Из стихов последних лет» включала стихотворения: «Одинокий дуб» (1957), «Зеленый луч» (1958), «Летний вечер» (1957) (в книге «Стихотворения» [1959] опубликовано под названием «Первый вечер на Оке») и «У гробницы Данте» (1958).

Последнее – «…единственное из трех, связанных с упоминавшейся поездкой в Италию, стихотворений, включенное в последнее (1958-го года) Литературное завещание Заболоцкого. Советская делегация посетила могилу Данте 13 октября 1957 года. Записная книжка сохранила попытку передать смысл надгробной надписи со слов переводчика: “РАВЕННА / 1120 у могилы Данте / Венок “Когда я умер / я пошел туда, глядя / <нрзб> Далеко от / Флор.<енции> кот.<орая> для меня / мать, кот.<орая> меня мало / любила”» (Заболоцкий Н. А. Итальянская записная книжка // Образы Италии в русской словесности / Под ред. О.Б. Лебедевой, Т.И. Печерской. Томск, 2011. С. 608)»[29].

Н. А. Заболоцкий среди делегации советских писателей (В. М. Инбер, А. А. Прокофьев, Л. Н. Мартынов, Б. А. Слуцкий, С. В. Смирнов, А. Т. Твардовский и др.) перед возложением венка на могилу Данте. Равенна, 13 октября 1957 г. (из книги: Николай Заболоцкий. Метаморфозы…). Архив семьи Заболоцких (Москва)

В 1968 году в № 10 (раздел «Книжное обозрение») – благоприятная рецензия Андрея Туркова на книгу Адриана Македонова «Николай Заболоцкий. Жизнь. Творчество. Метаморфозы»[30], которая, по словам рецензента, «бесконечно долго совершала путь от рукописи до книги», но все-таки увидела свет к шестидесятипятилетию со дня рождения и десятилетию со дня смерти поэта.

Македонов, который много лет спустя напишет книгу и о Твардовском[31], вспоминал:

«И там же, в Заполярье, я написал следующую, большую статью о нем (о Заболоцком – М.Б.), которая вошла в книгу, изданную в 1960 году. Упоминаю об этом потому, что эту статью первоначально хотел напечатать в “Новом мире” Твардовский.

К этому времени Твардовский уже существенно изменил то мнение о поэзии Заболоцкого, о котором упоминалось и в некоторых воспоминаниях, – то отрицательное мнение, которое он высказал когда-то и в беседе со мной в 1948 году, но которое нигде не публиковал. К сожалению, сам Заболоцкий уже не мог узнать об этой перемене. Но не случайно именно Твардовским в номере двенадцатом “Нового мира” за 1960 год (за 1958-й – М. Б.) были опубликованы два последних стихотворения Заболоцкого, в том числе его стихотворное завещание – “Не позволяй душе лениться”. В 60-е годы эта эволюция отношения Твардовского к Заболоцкому продолжалась, и когда в 1968 году вышла моя книга о Заболоцком, Твардовский целиком – уже без оговорок – согласился с ней и в беседах, и в письмах. Хочу здесь подчеркнуть этот факт, так как он вносит существенное дополнение и коррективы к многочисленным – и, бесспорно, достоверным – свидетельствам современников о взаимном расхождении этих поэтов, их взаимной недооценке, несмотря на то что, как мне уже приходилось писать, в их творчестве, при всем действительном различии, были если и не переклички, то конвергенции. Как известно, это далеко не первый случай в истории литературы, когда большие поэты, по сути своего творчества не враждебные, а скорее взаимодополняющие друг друга и даже чем-то перекликающиеся, друг друга не понимали или даже не принимали.

Особенно наиболее крупные художники с очень избирательными вкусами, какими были и Заболоцкий и Твардовский.

А нам теперь, их современникам и их потомкам, нужно с полной объективностью и любовью разобраться в сложности этих отношений, взаимодействии, взаимоотталкивании, и особенно отмечать ниточки взаимопонимания и перекличек, если они в конце концов все же намечались»[32].

*

В 1971 году (главный редактор «Нового мира» – Валерий Косолапов) в двенадцатом номере – публикация «Стихи и переводы. Из литературного наследия», подготовленная вдовой поэта Екатериной Заболоцкой. Комментарии к публикации отсутствуют.

Сюда вошли:

cтихотворение «Руки» (впервые напечатано в Литературном приложении к газете «Ленинградская правда» 10 марта 1928 года), новомировский вариант – с небольшими разночтениями;

фрагмент поэтической обработки былинного сюжета «Исцеление Ильи Муромца»: одно из свидетельств «былинного проекта» поэта, который он собирался предложить литературному начальству и издательствам. Полный текст уже был напечатан в томе Заболоцкого из серии «Большая библиотека поэта» в 1965 году[33], но в «Новом мире» – существенно отличающаяся версия;

отрывок «– Смерть, не трогай человека…», часть ранней версии стихотворения 1929 года «Искушение». В Литературное завещание это стихотворение вошло в коротком и измененном варианте. Однако в 1957 году Заболоцкий подарил машинопись ранней версии поэту и переводчику А. Я. Сергееву. После смерти Сергеева в 1998 году эти страницы найти не удалось, однако ранее сын поэта Н. Н. Заболоцкий переписал (и впоследствии опубликовал) полную версию раннего двухчастного варианта[34];

переводы из Вальтера Скотта («Песнь Элен» [из «Девы Озера» (в журнале дикая опечатка: Из «Девы Озеза» – М. Б.)]) и из Шиллера («Прощание Гектора» и «Порука»).

В 1946 году пианистка Мария Юдина, с намерением сделать возможным исполнение классических западных вокальных музыкальных произведений на русском языке, готовила сборник Ф. Шуберта «Песни» (куда композитор включил два десятка песен на слова Шиллера) и увлекла этой идеей Заболоцкого. Тогда было сделано много переводов, однако проект не вполне удался. Заболоцкого не устраивало подчинение стиха требованиям эквиметрии, стихотворной речи – внешней музыкальной «сетке». Словом, он отказывался «портить перевод», так что в итоге в сборник вошло немногое (в том числе «Прощание Гектора»)[35].

*

В №12 1972 года – стихотворение «Начало стройки. Из литературного наследия» (публикация Е. Заболоцкой).

«Начало стройки» было написано в 1947 году и тесно связано, тематически и биографически, с другими сочинениями тех лет, публиковавшимися в «Новом мире»: поэмой «Творцы дорог», стихотворениями «Город в степи» и «Храмгэс», – которые, как надеялся поэт, должны были помочь ему быстрее и полнее вписаться в советскую литературную жизнь. Однако после неоднозначной – и потому тревожащей совсем недавно освободившегося из неволи Заболоцкого – реакции критики на «Творцов дорог», предлагать к печати «Начало стройки» Заболоцкий не стал. Он включил стихотворение в рукописный корпус 1948 года, но потом изъял и уничтожил. Однако этот текст сохранился в копии машинописного свода 1948 года, отданной Заболоцким на хранение другу, литературоведу Н. Л. Степанову.

*

1-й номер 1975 года – юбилейный: «Новому миру» 50 лет.

К этой дате журнал выпускает обширную – 100 с лишним страниц – подборку стихотворений «Из поэзии “Нового мира” за 50 лет». В нее вошло стихотворение Заболоцкого «О красоте человеческих лиц» и его же перевод стихотворения Миколы Бажана из цикла «Мицкевич в Одессе» («Буря»).

*

В 9-м номере 1986 года публикуется рецензия Г. Громана на вышедшее в 1983 – 1984 гг. трехтомное собрание сочинений Заболоцкого и на книгу Ирины Ростовцевой о поэте[36].

Вот несколько выразительных цитат оттуда.

«Поразительное впечатление произвел в свое время небольшой томик в сиреневой обложке: Н. Заболоцкий. “Стихотворения” (1957) – самое полное прижизненное издание лирики поэта. Многие впервые слышали это имя. Год спустя, в мае 1958 года, Николай Заболоцкий умер. В ту пору еще никто не мог предвидеть, какая посмертная слава ожидает поэта. Подобно тому, как чудом всплывает затонувший подводный материк, поэзия Заболоцкого как бы росла на наших глазах».

«Собрание сочинений Заболоцкого впервые дает нам полное и яркое представление о его подвижническом и многогранном труде».

«Главную особенность поэзии Заболоцкого критик (Ростовцева – М.Б.) видит в необычайной масштабности его взгляда на мир, в широте горизонтов. <…> Секрет долговечности поэзии Заболоцкого автор книги справедливо видит в том, что она одухотворена мыслью о нераздельности красоты и добра».

«Иногда И. Ростовцева слишком, на мой взгляд, увлекается сопоставлениями с поэзией прошлого. Кроме того, сосредоточив внимание на философской и моральной проблематике произведений Заболоцкого, она подчас воспринимает его поэзию в слишком созерцательных, “эфирных” тонах. <…> Иногда автор в эмоциональном порыве как бы отождествляет свою концепцию поэзии со взглядами самого Заболоцкого».

*

В 8-м номере 1989 года опубликована поэма Семена Липкина «Вячеславу. Жизнь переделкинская» (1981 – 1982), где один из эпизодов – это яркое воспоминание и редкое живое свидетельство того, как чувствовал себя Заболоцкий в первые годы – и еще долго потом – после освобождения.

Заметили ли вы, что выглядит порой
Насельник вятский, вологодский
Германцем истинным? Казался немчурой
И аккуратный Заболоцкий.

Но чисто русское безумье было в нем
И бурь подавленных величье,
Обэриутский бред союзничал с огнем
И зажигал глаза мужичьи.

Он у Кавериных нашел покой и дом,
Но помнил лагерь Казахстана,
А я квартировал вблизи, и мы вдвоем
Садились в поезд постоянно,

И возвращались мы в вечернем феврале,
Сходясь на Киевском вокзале.
Вольготно водочкой с икоркой на столе
При корифее торговали!

С подначкой, с шуточкой, – у каждого портфель, –
Откушали – я сто, он двести,
И в пригородный! Пусть шумит себе метель,
Мы будем через час на месте.

Но что с ним? Оборвал свой смех. Взгляд напряжен.
Смотрю туда же: грязь, окурки,
Две тетки на скамье, а третий – кто же он?
Очки. Треух. Тулупчик. Бурки.

«А в тамбуре – второй. Сейчас меня возьмут».
Застывший взгляд и дробный шепот.
О, долгий ужас тех мистических минут,
О, их бессмысленность и опыт!

Мы в Переделкине сошли. Сошел и тот.
А некто в форменной тужурке:
«Где будет Лукино?» – «Вон там». – И поворот.
И я оглядываюсь: бурки!

Оставили шоссе. Свернули в Лукино.
Дошли проулками до дачи.
Безлюдно и черно. Чуть светится окно.
Есть водка. Будет чай горячий.

Волнуются жена и дети. Впятером
Ждем час и два. Ну, слава Богу, –
Ошибка: не пришли! И он, дыша теплом,
В себя приходит понемногу

И улыбается: «Начальника признать
Легко, а бурки – признак первый».
А Катя: «Коленька, могу тебя понять,
В вагоне разыгрались нервы».

Я знаю, что собрат зверей, растений, птиц, –
Боялся он до дней конечных
Волков-опричников, волков-самоубийц,
Волчиных мастеров заплечных…

*

В №6 1996 года в разделе «Книжное обозрение» печатается материал заведующей отделом критики «Нового мира» Ирины Роднянской «Единый текст»[37].

Формально – это рецензия на первое издание монументального труда, составленного сыном поэта Никитой Николаевичем Заболоцким «Огонь, сияющий в сосуде». Книга объединила в себе наиболее полную на тот момент существующую биографию Заболоцкого (она остается таковой и сейчас, выдержав ряд дополненных переизданий) – с корпусом текстов поэта, избранных писем, а также – фрагментов воспоминаний о нем, организованных в биографическом порядке[38].

Однако на деле рецензия представляет собой обширную литературоведческую статью, в которой Роднянская не только демонстрирует новое – и убедительное – прочтение и понимание Заболоцкого, но и делает важные заявления.

Одно из них о том, что недопустимо делить наследие Заболоцкого не по периодам стилистическим (или, иными словами, по периодам характерных черт его натурфилософии в те или иные годы), – но по критерию его зависимости от установок власти. Скажем, нельзя отрицать его работы сороковых годов в силу «преображения темы, вызванной необходимостью» (В. Каверин). У каверинского определения есть и продолжение: «и рождение искусства, вопреки “социальному заказу”».

Впрочем, сама Роднянская считает, что в случае Заболоцкого эти «необходимость» и «социальный заказ» приложимы лишь к нескольким стихотворениям: сюда подходят «Творцы дорог» или – в выдержанном тоне восхваляющая Сталина – «Горийская симфония». Роднянская говорит, что наследие поэта дóлжно рассматривать как единый полноценный текст, структура которого с необходимостью была определена биографией автора, существованием в конкретных политических, идеологических, социальных реалиях.

Второе заявление критика – о статусе Заболоцкого в русской поэзии.

Роднянская пишет:

«Скажу только, что накануне перехода к “классичности” – перехода, подчеркнутого самим поэтом, разделившим в завещании написанное и отобранное на “Столбцы и поэмы” и на “Стихотворения”, – Заболоцкий как художник взял свою вершину – и не утерял ее в итоге освоения новых форм, но, пожалуй, и не превзошел: стихи, названные им на склоне дней «Смешанными столбцами» и поэму «Безумный волк» можно без оговорок счесть гениальными».

Думается, не будет преувеличением сказать (и я получал подтверждения этому мнению в личных разговорах с И. Б. Роднянской): речь о том, что в лице Заболоцкого мы имеем дело не просто с очень талантливым, возможно одним из наиболее выдающихся поэтов своего времени – но с подлинно великим русским поэтом, сопричастным «олимпийцам» русской поэзии.

Николай Заболоцкий. Середина 1950-х годов (из открытых источников)

В №9 2003 года в рубрике «Дневник писателя» публикуется небольшой, но весьма емкий материал Александра Кушнера «Заболоцкий и Пастернак» – заметки о различии поэтов, особенно в ранний период, и определенном сходстве в поздний.

Несмотря на то, что с мыслью Ирины Роднянской о «едином тексте» (см. выше) Кушнер явно не готов согласиться («Что же тогда говорить про типично “советские”, сюжетные, повествовательные, дидактические его стихи, мало чем отличающиеся от среднестатистического газетного стихотворения 40 – 50-х годов, такие, как “Смерть врача” <…> или “Генеральская дача”…»), – и статья Роднянской, и заметки Кушнера достойны войти сегодня в обязательный свод текстов о Заболоцком.

*

В №12 2004 года – рецензия сотрудника журнала Владимира Губайловского «Нежная дикость» на книгу «“Странная” поэзия и “cтранная” проза. Филологический сборник, посвященный 100-летию со дня рождения Н.А. Заболоцкого»[39], а также на 2-е издание биографии «Жизнь Н.А. Заболоцкого»[40] – более полного варианта жизнеописания из книги «Огонь, мерцающий в сосуде» (в этих изданиях Н. Н. Заболоцкий обозначен уже как автор, а не как составитель).

*

В № 6 за 2012 год в рубрике «Из наследия» публикуются два поздних стихотворных текста Заболоцкого из домашнего архива поэта, не включенные Заболоцким в Литературное завещание (публикация Н. Н. Заболоцкого, подготовка текста И. Е. Лощилова). Это отрывок примерно 1957 года «И куколку я видел, и она…», а также стихотворение 1958 года «Москва».

Внутри обширной сопроводительной статьи Игоря Лощилова публикуется dubia – перевод латинского текста «Реквиема» Моцарта. «Перевод явно выполнен для живого исполнения – для пения, а не для публикации», – пишет Лощилов. «Сомнения в принадлежности перевода Заболоцкому остаются, но сам факт его присутствия среди бумаг поэта создает новый контекст для таких стихотворений, как “Прощание с друзьями” и “Воспоминание” 1952 года, с их высокой траурной тональностью».

Здесь также впервые представлено письмо Заболоцкого О. В. Ивинской от 11 мая 1947 года, связанное с публикацией в «Новом мире» стихотворения «Город в степи» (см. выше) и историей его редактирования. Исследователь завершает свою статью перечнем еще не опубликованных на тот момент произведений Заболоцкого.

*

Ровно через год («Новый мир», 2013, №6), в рубрике «Из наследия» печатается стихотворение Николая Заболоцкого 1926 года «Дума» (публикация Н. Н. Заболоцкого, послесловие Игоря Лощилова и Ильдара Галева). 

Автограф стихотворения был обнаружен Ильдаром Галеевым среди бумаг художника Константина Ивановича Рождественского (1906 – 1977), ученика Казимира Малевича.

Публикацию сопровождает подробное послесловие.

«Место “Думы” – на границе между загадочной поэтикой опытов молодого филолога и зрелым поэтическим строем поэм и стихотворений, вошедших позднее в “Смешанные столбцы”».

Публикаторы цитируют мемуары Рождественского: «Первый творческий вечер Н. А. Заболоцкого состоялся в Ленинградском доме Печати на Фонтанке. Перед началом он одиноко сидел в совершенно пустом огромном зале-буфете. Сидел в шинели. Заказал рюмку водки. <…> Мне Н[иколай] А[лексеевич] подарил “Столбцы” – “В знак единения искусств”, а также несколько своих, переписанных его рукой и подписанных стихов».

«Нам остается, – подытоживают Лощилов и Галеев, – глубоко сожалеть, что из этих “нескольких” автографов до наших дней дошел лишь один. Радует, однако, что читатели впервые узнают “Думу” в пору особенного юбилея. В 2013 году исполняется 110 лет со дня рождения поэта, земной путь которого был до горечи краток: ровно половина этого срока – всего 55 лет…»

*

И есть еще одно особенное «направление», которым я хочу завершить свою хронику бытования «заболоцкой темы» на страницах «Нового мира». Это – современные стихи, посвященные великому поэту, поминающие его, отсылающие к его сочинениям.

Собрание таких произведений могло бы представить отдельный интерес для читателя.

Понадеемся, что со временем оно сложится, а мы пока обозначим начало подобного поэтического свода – двумя стихотворениями из новомирских публикаций последнего времени.

Первое было напечатано два года тому назад, второе – в декабрьском номере 2020-го.

Светлана Кекова

ФОТОГРАФИЯ

В суматохе, и шуме, и гаме
искупались в пыли воробьи.
Заболоцкий в очках и пижаме
тихо думает думы свои.

Он сидит, как в больничной палате,
у окна и не смотрит на нас,
но от ангела в белом халате
не отводит встревоженных глаз.

Да, Лодейников был на свободу
им отпущен – обманщик и лжец,
отвратительных таинств природы
соглядатай и тайный певец.

Но ведь есть и другие поступки –
ведь не зря же он Богом храним!

…И Мадонна в цигейковой шубке
на вокзале замечена им.

(«Новый мир», 2018, №4)

Виктор Куллэ

* * *

Народонаселенье злобствует,
привыкнуть не желает к маскам,
а я читаю Заболоцкого,
роскошно изданного Максом[41].

Какая уникальность оптики,
судьбы усмешливая милость
и тяжесть прожитого опыта
в кирпич увесистый вместилась!

Любви прерывистая линия,
предательство, что смерти паче,
а вот поди-ка: нет уныния
в Тарусе, на скрипучей даче.

Душа поэта впрямь не ленится:
не помышляя об отмщеньи,
она уводит ввысь, как лестница…
Всё круче под стопой ступени.

(«Новый мир», 2020, №12)

Н. А. Заболоцкий. Москва, 1958 г. (из открытых источников)

Примечания

[1] Тогда название еще не установилось. «Официально» термин «социалистический реализм» впервые был предложен в «Литературной газете» 23 мая 1932 года (до этого его употреблял А. В. Луначарский) И. М. Гронским, который на тот момент был главным редактором «Нового мира».

[2] Цит. по Заболоцкий Н.Н. Жизнь Н.А. Заболоцкого. М., «Согласие», 1998, стр. 145.

[3] Там же, стр. 218 – 219.

[4] Цит. по Заболоцкий Н.А. Метаморфозы. Сост., подгот. текста, вступ. статья и коммент. И. Е. Лощилова. М., ОГИ, 2014, стр. XXII (арабская нумерация страниц в издании начинается только с корпуса текстов Заболоцкого – М. Б.).

[5] Жизнь. Н. А. Заболоцкого, стр. 426 – 427.

[6] Там же, стр. 385.

[7] Чуковская Л. К. Из дневника. Воспоминания. М., «Время», 2014, стр. 86.

[8] См. Романова Р.М. Александр Твардовский. Труды и дни. М., «Водолей Publishers», 2006, стр. 367.

[9] Чуковская, стр. 88.

[10] Там же, стр. 88 – 89.

[11] Там же, стр. 88.

[12] Подробнее и полный текст см. Метаморфозы, стр. 856 – 860.

[13] Жизнь. Н. А. Заболоцкого, стр. 411.

[14] Чуковская, стр. 90.

[15] Там же.

[16] Там же, стр. 108.

[17] Метаморфозы, стр. 855.

[18] Игорь Лощилов. О неизданных стихах Николая Заболоцкого. Сопроводительная статья к публикации Николай Заболоцкий. Стихи. – «Новый мир», 2012, №6, стр. 151. 

[19] Метаморфозы, стр. 854.

[20] За исключением появления четырех стихотворных публикаций Дмитрия Данилова в 2020 году (№№ 5, 7, 9, 12).

[21] Озеров. Л.А. Труды и дни. – В кн. Труды и дни Николая Заболоцкого. Материалы литературных чтений. М., Издательство Литературного института, 1994, стр. 28 – 29.

[22] Александр Твардовский. Новомирский дневник. М., ПРОЗАиК, 2009, т. 2 (1967-1970), стр. 199.

[23] Жизнь. Н. А. Заболоцкого, стр. 444.

[24] См. Ирина Роднянская. Единый текст. – «Новый мир», 1996, № 6. 

[25] Метаморфозы, стр. 874.

[26] Там же, стр. 862.

[27] См. Заболоцкий Н. А. «Огонь, сияющий в сосуде…». Стихотворения и поэмы. Переводы. Письма и статьи. Жизнеописание. Воспоминания современников. Анализ творчества. Сост., Жизнеописание, прим. Н.Н. Заболоцкого. М., «Педагогика-Пресс», 1995, 944 стр. – См. стр. 378.

[28] Там же, стр. 709.

[29] Метаморфозы, стр. 876.

[30] Македонов А. Николай Заболоцкий. Жизнь. Творчество. Метаморфозы. Л., «Советский писатель», 1968, 363 стр.

[31] Македонов А. Творческий путь Твардовского: дома и дороги. М. «Художественная литература», 1981, 367 стр.

[32] Македонов А. Не позволяй душе лениться. – В кн. Воспоминания о Н. Заболоцком. Издание второе, дополненное. М., «Советский писатель», 1984, стр. 434-435.

[33] Н.А. Заболоцкий. Стихотворения и поэмы. . М.-Л., «Советский писатель», 1965, 504 стр. (Библиотека поэта. Большая серия) - Стр. 320.

[34] Метаморфозы, стр. 821 - 822.

[35] См. Н. Заболоцкий. Собрание сочинений в трех томах. М. «Художественная литература». Т 1. 1983, 655 стр. Т. 2. 1984, 463 стр. Т.3. 1984, 304 стр. – См. т.2, стр.453.

[36] И.М. Ростовцева. Николай Заболоцкий. Опыт художественного познания. М., «Современник», 1984, 304 стр.

[37] См. прим. 24.

[38] См. прим. 27.

[39] «Странная» поэзия и «cтранная» проза. Филологический сборник, посвященный 100-летию со дня рождения Н.А. Заболоцкого. М., «Пятая страна», 2003, 366 стр. («Новейшие исследования русской культуры». Выпуск третий).

[40] Н.Н. Заболоцкий. Жизнь Н. А. Заболоцкого. Изд. 2-е, дораб. СПб, «Logos», 2003, 664 стр.

[41] Максимом Амелиным, главным редактором издательства «ОГИ». 

 
Яндекс.Метрика