Все эссе на Конкурс к 120-летию Андрея Платонова


20 мая 2019
 
На этой странице размещаются эссе, принятые на Конкурс к 120-летию Андрея Платонова.

28 августа 2019 года исполняется 120 лет со дня рождения Андрея Платонова. Редакция «Нового мира» проводит конкурс эссе, посвященный этой дате. Эссе должны быть посвящены биографии и творчеству Андрея Платонова. Эссе победителей будут опубликованы в «Новом мире» в августовском номере 2019 года.

С условиями Конкурса можно ознакомиться здесь.
  

34. Арина Егорова, муниципальное автономное образовательное учреждение средняя общеобразовательная школа № 9. Московская область, город Домодедово

Жизнь

Жизнь – далёкая дорога,
Неустанный путник я.
И у неба голубого
Я любимое дитя.

Россия, Воронеж. 28 августа 1899 года в многодетной семье железнодорожного мастерового на свет появляется талантливый ребёнок – Андрей Платонович Климентов. Тогда никто не мог представить, что именно он станет писателем, поэтом и драматургом, чьи произведения будут актуальны, а главное не забыты и посей день. В подростковом возрасте мальчик был вынужден помогать родителям, содержать и воспитывать младших братьев и сестёр. Впечатлительная детская душа, развивалась на фоне революции, Первой мировой и Гражданской войны. Сколько переживаний, впечатлений и осознанных решений приходилось ей принимать, постоянно ставить себя перед выбором добра и зла справедливости и неправды.

В мире есть чудо – свобода,
Мир – это сердце, мой друг.
В мире есть нежность – природа,
Есть человек – разрушающий дух.

Мы можем только догадываться, до каких вершин философских осмыслений поднимался взрослеющий ум будущего писателя. Его творчество и есть биография. Спустя несколько лет Андрей Климентов становится Платоновым. Изменяется не только его фамилия, но и виды деятельности. Поэт, критик, военный корреспондент, журналист, обозреватель, всё это перепробовал писатель. После переезда в Москву начался рассвет в творчестве Андрея Платонова. Именно в это время и появились главные произведения писателя: роман, сочетающий в себе - «Чевенгур» и социальная притча - «Котлован». Эти произведения не были изданы при жизни автора, отношения с властью были очень напряженные. В 1929 году становится известным, что мать Андрея Платонова, Мария Васильевна Лобочихина скончалась. Любящий сын посвящает ей произведение и называет его «Третий сын». В нём раскрывается актуальная проблема современного мира, отношения между родителями и детьми. Читая это трагичное произведение, мы можем понять, как автор любит и дорожит своей семьёй. Жизнь сына писателя, Платона Андреевича обрывается довольно быстро. В детстве, будучи капризным юношей, попадает в тюрьму. Вернувшись от туда, молодой человек заболел туберкулёзом. Несмотря ни на что, Андрей Платонов ухаживал за сыном до его последнего вздоха. После смерти ребёнка писатель долго оставался подавленным, словно огонёк внутри него погас. Во времена Второй мировой войны прозаик работал военным корреспондентом в газете «Красная звезда», активно принимал участие в боевых действиях и никогда не отсиживался в тылу. Писатель был истинным патриотом своей Родины. Измотанный организм писателя был заражён туберкулёзом, на появление этой болезни повлияло два фактора: болезнь сына и трудные годы войны. Все произведения писались на последнем вздохе. Главные герои чётко отображают состояние автора. В последние годы жизни Андрей Платонов написал произведение «Неизвестный цветок» по мотивам, которого был снят мультипликационный фильм. Главным героем является маленький цветок, которому приходилось трудиться, чтобы «жить и не умереть». Казалось бы растение было обреченно на гибель, но тот не сдавался и стремился избавиться от ужасных чувств – голода и боли. 5 января 1951 года на 51 году свой жизни умирает Андрей Платонович Платонов. Вместе с его смертью уходит эпоха самых тяжёлых испытаний для нашей страны: Первая и Вторая мировая, Гражданская война, революция. Писатель не забывал о своём любимом деле. Уход из жизни Андрея Платонова не оставил равнодушными многих известных людей. На одном из съездов союза русских писателей Валентин Григорьевич Распутин вспоминал о прозаике «Один из его героев говорит: «А без меня народ неполный». И никому не приходит в голову не доверять этим словам или сомневаться в этой наивной простоте, которая составляет у Платонова приземлённую, как бы сознательно не поднимающуюся над землёй мудрость».

Я поэт разрушающих Вечность времён,
Вождь железных бессмертных племён,
Знаменосец горящих знамён...
Во мне много песку золотого,
Как безумие, разом глубок,
Миллиарды послали вперед вестового –
Ночи навстречу – в звёздный поток.
Во мне души живут, шевелятся
Человеческих мёртвых пустынь,
Мои сны всей вселенной приснятся,
Я всех девушек сын.
В моём сердце поёт человечество,
Аэропланы на небе кричат,
Это не я, а оно во мне мечется –
Чтобы воскреснуть, каждый распят...



33. Ульяна Бойкова, гимназия № 34, 5 класс. Минск

Мама

Меня зовут Ульяна. Я люблю читать. Однажды мне на глаза попался рассказ Андрея Платонова «Уля», который я не могла не прочесть, ведь он посвящен девочке с таким же именем, что и у меня.

В рассказе «Уля» больше всего мне понравилась последняя сцена, когда родная мама поцеловала дочку, и у Ули пропал дар видеть все наоборот: плохое хорошим и хорошее плохим; люди перестали видеть в ее чистых глазах правду и бояться. Эта удивительная и одновременно странная способность была с ней на протяжении всей разлуки с родной мамой. Как ни любили ее приемные родители, ничего не помогало, но только материнская любовь избавила ее от этого дара. Так и любовь моей мамы оберегает и защищает меня с братом.

После «Ули» я захотела прочитать другие рассказы Андрея Платонова. Одним из них стал «Еще мама». Главный герой – Артем – очень боялся идти в школу, чтобы не расстаться с мамой. Ведь мама может начать скучать! Но, оставшись после уроков, мальчик с удивлением открыл для себя значением этого слова – «Мама». Вот, что такое мама! Это слово очень широкое, в нем хранится много разных смыслов: мама это не только та, которая тебя родила, но и учитель, Родина.

После прочтения этих рассказов мне стало интересно узнать о маме самого писателя. Мария Васильевна была дочерью часового, а выйдя замуж, посвятила всю свою жизнь мужу и одиннадцати детям. Она оказала большое влияние на своих детей. Поэтому Андрей Платонов изображает ее только с хорошей стороны, как источник любви, заботы и тепла, ведь он очень ее любил. Мне кажется в этих двух произведениях он и это показал: в рассказе «Уля» то, как сильна материнская любовь для ребенка, а в рассказе «Еще мама» то, что значит это слово и каких оно размеров.

Моя мама тоже всегда мне и моему брату во всем помогает и поддерживает во всех наших начинаниях. Я считаю, что мама – это единственный человек, который будет с нами всегда. Я ее очень люблю.

Я советую познакомиться с творчеством Андрея Платонова всем моим друзьям, потому что оно показалось мне оно очень необычным, а его произведения запоминаются с первого прочтения. Они могут многое рассказать о доброте, любви и душевных силах тех, кто рядом с нами.




32. Надежда Любченко, факультет журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова. Москва.

Однажды любивший

Москва, Казанский вокзал, 8 утра. Незадачливому путешественнику, прибывшему к самому отправлению пассажирского состава, понадобится чуть больше 6 часов, чтобы из столицы, где прервалась жизнь Андрея Платонова, добраться до города, в котором прошло детство писателя. В Воронеж стоит приезжать на поезде, конечно, если позволяет географическое положение родного города. Тогда уже на вокзале вы увидите первое напоминание о писателе – мемориальную доску, установленную к 100-летию со дня его рождения. Надпись на ней гласит: «Воронеж – родина писателя Андрея Платонова» - автора многих произведений о железнодорожниках». Здесь сразу вспомнятся и герой повести «Сокровенный человек» Фома Пухов, и машинист Мальцев из рассказа «В прекрасном и яростном мире», и другие труженики, о которых с такой любовью писал этот удивительный человек. От главной железнодорожной станции Воронежа нужно пройти совсем недолго, чтобы оказаться напротив высокого мужчины в пальто, уже почти как 20 лет идущему в небольшом сквере наперекор ветру.

Андрей Платонов делал все в полную силу. Если работал (а делал он это с самого детства), то упорно, для общего блага. Если писал, то честно, за что не раз пострадал. Если любил, то искренне, однажды и на всю жизнь. Свидетелями его первых чувств были родители. Затем - братья и сёстры. Ради них он полюбил труд с ранних лет. Ещё совсем мальчиком он успел перепробовать несколько технических профессий, и они тоже стали его любовью на всю жизнь. Благодаря этому опыту и, как покажут годы, таланту трудиться, он не раз спасал свою семью от голода даже тогда, когда власть и некоторые ненадежные приятели отворачивались от него. Платонов любил свою страну, без привязки к государственному аппарату, любил людей и землю, которая даёт жизнь всему на свете. Но его главным источником сил и света стала жена Мария. Он писал ей: «…Любовь может быть только к вам, и только у меня. До сих пор любви не было, и после нас её не будет никогда. Всё, что было у людей, это было тенью или предчувствием моей любви…» (1921 г. Воронеж; 109). На эти слова она отвечала, что он слишком превозносит её из-за переизбытка чувств в вечернее время. И подписывала своё письмо ласковым именем, так, как самый близкий человек называл её. Платонов писал имя жены в различных вариациях – он любил его, как самое светлое в мире слово. Письма 1921 года к Марии наполнены нежностью и всепоглощающей любовью. Со временем Платонов станет сдержаннее, но каждое предложение по-прежнему будет передавать все чувства. 25 сентября 1922 года жена подарила писателю сына Платона. Его ранняя смерть потрясет Платонова навсегда, но не заберёт его любви. Во время войны, 11 октября 1944 года родилась дочь Мария, последняя радость и любовь в его жизни. Позже она докажет свою преданность отцу упорной работой.

Она была направлена к детям, к родителям, к природе, к человечеству, к технике, к жизни. Одна любовь разрушала, другая воскрешала. Любовь мешала и заставляла жить. Она могла быть как эгоистичной, так и всепрощающей. Писатель в рассказе «По небу полуночи» рассказывает нам о ситуации, когда девушка докладывает на своего жениха в тайную полицию. Не из-за злости или обиды, а потому, что не считает рассуждения Эриха достойными лейтенанта германского военно-воздушного флота. Его не арестовывали из-за непорядка в полиции, но их встречи с девушкой более не возобновлялись. Позже он так рассуждал о чувствах к Кларе, которую он, как ему казалось раньше, любил: «…любят ведь только тогда, когда человек прощает любимому всё, даже смерть от его руки, а ты не вытерпел, ты – подлец, ты ничего не понял…». В самом известном рассказе Платонова «Возвращение» капитан Алексей Иванов уезжает от своей жены, разозлившись на неё за Семена, приходившего играть с детьми, и инструктора райкома, с которым она один раз была близка. Покидая родной город на поезде, герой размышляет: «…вся любовь происходит из нужды и тоски; если бы человек ни в чем не нуждался и не тосковал, он никогда не полюбил бы другого человека…». Из-за мыслей Иванов не сразу признает своих детей, бегущих, падающих и снова бегущих за ним по дорожке около рельсов. Любовь к ним оказывается сильнее мыслей, обиды и желания новой жизни. Он сходит с поезда к сыну и дочери.

Мужчине, стоящему на гранитном пьедестале, сойти к своим читателям уже не суждено. Его голосом сейчас говорят другие. Те, кто вкладывают в свою деятельность что-то, что вдохновляет их в этом писателе. И, конечно, те, кто посвящают ему свои научные работы. И даже жизни. Вечно спешащий и всюду опаздывающий путешественник перестает куда-то бежать, смотрит на памятник и думает об этих людях. Он видел некоторых из них и, кажется, именно тогда отбросил свой юношеский максимализм и понял, что такое любовь однажды и навсегда. Ему и не приходило в голову спрашивать, почему они выбрали для себя такую дорогу. Он говорил с ними о чем угодно, иногда даже жалел, что не безъязык, но самый главный вопрос так и не задал. Наверное, потому, что подсознательно понимал – любви не нужно отвечать на вопросы.

Любой поклонник русской литературы будет прощаться с Воронежем там же, у памятника. Горожане тоже любят этот небольшой сквер как маленькое спасение от шумного проспекта Революции. Но один значительный минус в нём все же есть. Поиграть и побегать совсем негде. Даже поздним вечером, когда людей не так много. Об этом, возможно, думает девочка, привлекшая внимание человека, рискующего не выспаться и второй раз опоздать на поезд. Она запрыгивает на основание памятника и быстро бежит прямо к Платонову, пока мама не заметила и не отругала её. Бегать у дороги все же опасно. Возможно, девочке просто захотелось схватить большого мужчину за пальто, но это занятие точно принесло много радости. Несмотря на то, что мама все же оказалась недовольна. Перед тем, как уйти, девочка взялась за каменную плитку и, несколько раз обернувшись назад, чтобы проверить, не отругают ли её и за это. Никто не возражал. Тогда она посмотрела в лицо этому большому человеку, немного закинув назад голову. Скоро девочка подрастет и пойдет в школу, где сама прочитает «Корову», «Никиту» и другие рассказы Платонова. Может быть, она полюбит его также сильно, как те, кто занимается этим писателем сейчас. Или сильным чувством внутри тексты отзовутся у кого-нибудь из её друзей. А может быть, в каком-нибудь далеком от Москвы и Воронежа городе, кто-то однажды возьмёт книгу с полки и прочтёт её, а потом объездит все знаковые города и посвятит писателю свою жизнь. И, главное, полюбит. Как любил сам Платонов. Однажды и навсегда.

Текст письма цитируется по: Платонов А.П. Я прожил жизнь. Письма. 1920-1950. ред. Корниенко. Н., Шубиной Е. -М.: Аст, 2014. с.109-110.

Тексты произведений цитируются по электронному ресурсу: http://platonov-ap.ru/




31. Игорь Фунт

Танатология «Чевенгура», «Котлована» и «Чернобыля»

Всегда было для меня загадкой — кто же покупает квартиры в новостройках, к примеру, вблизи кладбищ, тюрем или тубдиспансеров? Либо напротив котлованов будущих крематориев-моргов?

Хотя потусторонняя та энергия нами не ощущается, — аналогично излучению изотопов урана: — она обязательно повлияет на рассудок, самочувствие, здоровье детей в дальнейшем. Нет?

Не знаю, лично мне кажется, повлияет. Ведь призраки иногда выходят за установленные границы дозволенного: справлять неутолённые в отражении минувшего — страсти. А уж вездесущие химерические бесы сталинизма — тем более. Они — повсюду. Вокруг.

Жизнь коротка. Посему надобно избегать подобных непонятных гносеологических практик. Чего никак не могли сделать герои нашего повествования. Неумолимо подплывая (иносказательно) по «радиоактивному» Стиксу к единственно возможному, единственно доступному (и лучшему) им — финалу.

Но приступим…

Нашумевший недавний английский сериал представился мне платоновской фантасмагорией двух его главных повестей. Смешавшихся в восприятии действительности одним плотным комком хайдеггеровского экзистенциала: — размытого широким диапазоном коннотаций. Близких-далёких, незримых…

Коротко проанализирую некоторые. Привидевшиеся в час галлюцинативных раздумий о непрошедшем.

1. Смысл жизни. В утилитарном значении его нет в этих трёх произведениях. Как нет у Сартра, Джойса. Как нет в «Бытии и времени» упомянутого Хайдеггера — с тотальной «вброшенностью» в космическую бесприютность.

Отсутствие смысла жизни ввергает читателя, публику в ощущение абсолютного сиротства, жуткого мучения. Обезображивания-обезбоживания. Обезвоживания. В итоге — к смерти.

Протагонисты Платонова-Ренка, конечно, размышляют о смысле жизни. Но — в контексте судьбы всего Мироздания в целом, неотъемлемой частью коего они себя считают. И в том, кстати, их проклятие и — силой непреодолимых обстоятельств: — беда.

2. Беспросветная тоска. Пусть юмором нигде и не пахнет, тем не менее вселенская сия депрессуха, — истекающая из (непоправимой) недостижимости коммунизма у Платонова, ходячих ли чернобыльских «мертвецов» Ренка, — переформатируясь в бушующем кризисном процессе, делается… антидепрессантом.

Обращаясь в апофегму: «Опыт разочарования цивилизацией модерна» (в случае СССР — постмодерной) = «Катастрофическая меланхолия». Причём похлеще фонтриеровской.

3. Смерть. Точнее, её метафизическое отсутствие. Персонажи и Платонова, и Ренка не боятся её. В онтологическом ракурсе — костлявой: — нет.

Тут и классическая фёдоровская жертвенность, приводящая к бессмертию. Тут и возврат-воззвание к мифологии — вплоть до фольклора. Не зря в фильме ярко звучат народные напевы-мелодии.

В свою очередь, сам Платонов решительно, насквозь мифологичен: в течение всей «жёсткой» антропологии в литературном эволюционизме. От мизогинии — к биофилии.

Гибель, по Платонову, лишь обычный возврат в минеральное состояние, и всё.

Радиационное сожжение людей в Чернобыле — во-первых, чевенгурское неведение; во-вторых — благая «котловановская» жертва во имя грядущих поколений.

Ничего не изменилось с тех времён, — смахиваю я трагические слёзы. Порушенная атомная станция — тот же Котлован.

Стройка, которой не могло не быть. Стройка, длящаяся вечно. Оставшаяся в веках. Стройка, — несущая смерть.

4. Секс. Его ирреальный абсентизм.

Половая эротика в предложенных условиях оборачивается в пролетарскую дружбу и товарищество — ради высших целей.

Да, в иных работах Платонов включает тему плоти: «Река Потудань», «Фро», «Джан». Касаемо же наших трёх: — увы, секса нет. Слишком напряжена отрицательная сценарная фабула этих по-платоновски ужасно разложенческих вещей.

5. Достоевщинка. Куда ж без неё.

Сектантство с аскетизмом Толстого сливаются в экстазе отрицания телесности в спекулятивную (практическую) концепцию противопоставлений. От семейного романа «Война и мир» — до антигенеративного «Подростка» Достоевского. Где домашние ценности бьются с единоличным подвигом. Где Платон пресекается с Платоновым. Травестийно: софийская голова бьётся с центральным органом человеческого организма — животом. Пустота с наполненностью — физиологическое с духовным.

В этом отношении горбачёвские партсобрания с отвратительной ложью о реальности — вполне бы уместились в убогий вагончик для руководства строительством платоновского котлована.

6. Виктимизация животных и людей. Они гибнут.

В Припяти и пригороде убивают ненужных заражённых собак. У жены облучённого пожарного рождается мёртвый ребёнок. Принявший, впитавший в себя горькую цену материнской беспечности. В Котловане умирает девочка-талисман — Настенька.

Платонов прогрессивно развил в литературе булгаковские метаморфозы тех и других. От антропоморфного сближения — до шариковской трансформации наоборот: из человека в гипотетическую свинью.

7. Пародийность. Равная утопичности произведений.

Расстроенным клавикордом она играет некую реминисценцию мотива сталинских статей типа «Вопросов ленинизма». С последующим онтологическим выводом — непременным обрушением земного рая. Невзирая на канцелярский штамп «Исполнено» на марксовом «Капитале» (в «Чевенгуре»).

Чудовищнейшие, грубейшие просчёты учредителей всемирной гармонии, — несмотря на едкий трупный запах: — вселяют в зрителя саркастическую иронию. Кончающуюся гримасой Аида. Адаптируя замогильную платоновскую утопию к новому времени, вызовам. И новым катастрофам. Модифицируя неисчерпаемое, бессрочное возведение циклопических мегалитов, — смердящих смертью, — в… антиутопию. Ведь если б не было большевицкого мнемонически «недоделанного» Чевенгура — в виде Союза соцреспублик: — не было бы и советской Хиросимы. (Это я эксплицирую Платонова в конец XX в.)

Превращая донкихотствующих платоновских чудаков-преобразователей — в воландовских призраков припятских ликвидаторов с глазами из противогазов. Медленно бредущих по освещённой Богом дороге — вверх, к Луне. Навстречу булгаковской Вечности. Перемещая акцент с утопии — на незабвенную память о погибших. И о — непрошедшем горе.

8. Философия. Изрядно искажённая пламенными пионерско-комсомольскими кричалками, философия была очень популярна в СССР. Особенно на бытовом уровне.

Оттого всевозможные видоизменения и приложения лозунга «человек-земля-общество-галактика» использовался партверхушкой по необходимости — в зависимости от ситуационных вариантов.

И всё-таки фундаментальный, теоретический базис этих творений, как и философский базис счастливого будущего — несомненно свободная и неуничтожимая воля свободного(!) индивидуума к добру, истине, красоте. Роднящиеся в светозарной энергии «мысле-любви» — костяке существования мировой субстанции.

Поэтому Платонов совершенно оправданно (с позиции власти) записан комиссарами в антисоветчики. Поэтому нынешние коммунисты взъярились на кинокартину телеканала HBO — как порочащую великую страну. Всей грудью героически вставшую на ликвидацию страшной аварии.

Ведь у гражданина России не может быть простой нормальной (спокойной) повседневности. Он постоянно должен воевать, бороться, драться. Доблестно и под барабан — погибать за идею. На тракторе. На танке. На ракете.

В Чевенгуре. Котловане. Реакторе…


30. Денис Кензин-Баландин, федеральное государственное казенное учреждение «14 отряд федеральной противопожарной службы по Свердловской области». Екатеринбург

Без меня народ неполный…

Жизнь людей в начале ХХ века (как и на всём его протяжении!!!) подобна одному большому испытанию. Испытанию стойкости людей, их терпения и воли. Испытанию всевозможными непредсказуемыми и выходящими за рамки приемлемого и мирного ситуациями и условиями, граничащими начиная с убийственной бедности и заканчивая неестественной смертью. Это и войны, и кризисы, идеологические противостояния и кровавые революции; даже атмосфера того времени буквально находилась в постоянном предгрозовом, предсмертном состоянии как для народа в целом, так и для каждого человека в отдельности. В первую очередь трагические события и периоды касались обычного простого человека, потому что на протяжении всей многовековой истории общества, государства, страны главным героем и основным действующим лицом на сцене жизни был именно он – крестьянин, рабочий.

Вот и Андрею Платонову, простому разнорабочему из Воронежа, но в то же время выдающемуся русскому советскому писателю, пришлось не просто пройти и прожить этот период времени, но и активно принять в его течении, в минимизации, а где-то и исключении, его гибельных событий и пагубных действий самое непосредственное участие. И заключалось это участие в творчестве великого писателя, в его отношении к своим соплеменникам, друзьям, коллегам. Ни для кого не секрет, что «родиной и будущим» поэта и публициста был и остался пролетариат, рабочий класс. Ему посвящал он свои произведения, заметки, очерки и статьи. Его восславлял и увековечивал на листе бумаги Платонов, понимая, что предать его он не в состоянии:

- … я классовым врагом стать не могу, и довести меня до этого состояния нельзя, потому что рабочий класс — это моя родина, и мое будущее связано с пролетариатом. Я говорю это не ради самозащиты, не ради маскировки — дело действительно обстоит так…
Из письма Максиму Горькому 24 июля 1931 года

Сколько бы не было гонений, запретов, критики, даже со стороны самого руководителя Советского государства, Иосифа Виссарионовича Сталина, преданность своему творчеству и ратному делу сохранила в душе писателя смелость и решимость на отстаивание в своих произведениях идеологии и свободы рядовых граждан измученной страны. Несмотря на жизненные трудности и лишения, смерть своего двадцатилетнего сына и тяжёлую прогрессирующую болезнь Андрей Платонов не сдавался, не опускал руки, шёл твёрдо и уверенно вперёд, потому что верил в то, что однажды уставший от терзаний и мучений народ всё-таки сможет выйти победителем из этой суровой нещадной действительности. Сможет выйти благодаря своей правоте и правде, которая сводится к защите своей семьи и своих интересов, заслуженному праву на завтрашний реальный и достойный день.

Кроме того, писатель постоянно акцентирует внимание на подрастающем поколении. Именно его он связывает с прекрасным и счастливым будущим. Именно с ним, с детьми, связаны все светлые и радостные мечты Платонова. Платонова как отца, а впоследствии и как деда. Акцент этот у советского публициста зародился ещё в далёкие детские года, когда приходилось помогать родителям воспитывать и кормить многочисленных братьев и сестёр. Память о сыне, которого писатель не смог спасти, также наложила свой отпечаток на великую многострадальную душу этого своеобразно-необычного творческого человека.

Пусть сердце перестало биться его в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, я уверен, в наших сердцах Андрей Платонович Климентов навсегда останется народным борцом за справедливость и единение простых обычных людей, как рабочих, так и крестьян, а его произведения, несомненно, будут актуальны и в необозримом будущем.


29. Олег Сердюков, Новочеркасск

«Нас извлекут из-под обломков…»

Пролетарий Платонов как лишний человек

Каждый советский школьник назубок знал ленинскую периодизацию освободительного движения в России. Изложенная в статье «Памяти Герцена», она задавала и стандарты развития литературы. Вначале – дворянский этап, затем – разночинский. И, как вершина, - пролетарский. «Буря, это — движение самих масс. Пролетариат, единственный до конца революционный класс, поднялся во главе их и впервые поднял к открытой революционной борьбе миллионы крестьян».

Однако представители «единственного до конца революционного класса» не слишком торопились объявиться на литературных подмостках. Точнее, торопились, но все больше невпопад. Уж двадцать лет длился пролетарский этап, но яркие пролетарии отсутствовали. Сложно было объявить пролетарием Бунина, Брюсова или даже Маяковского. За неимением гегемона певцом рабочего класса был объявлен Горький, хотя анкета автора говорила не в пользу…

И вот Октябрь! Раскрепощение низов кажется неизбежным. Самое время представителям пролетарской массе влиться в бурный литературный поток. И что удивительно они это делают. Не сразу, но уже в начале 20-х на поверхности возникают три имени, которые с полным правом могли бы стать иконами пролетарской литературы. Могли бы. Но не стали.

Они, как учил любимый Вождь, пошли другим путем. Причем каждый своим. Они лишь озарили своим светом русскую литературу. Причем каждый по-своему. Двое из них сегодня бесспорные вершины. О третьем полемика не утихает до сих пор. И значит – он тоже подает признаки жизни.

Андрей Платонов, Николай Заболоцкий, Александр Фадеев. Да, минимум двое были не вполне пролетарского происхождения. Но речь идет о мировоззрении. Революционном мировоззрении. Перед ними не стоял вопрос: принимать-не принимать. Тем более им не надо было становиться попутчиками или, как принято говорить теперь, «переобуваться». Они не были попутчиками, они были машинистами. Во всяком случае, Андрей Платонов.

Позвольте! – воскликнет проницательный читатель. Ведь один из них переломал хребет другому. Да, третьего он вытащил из лагеря и дал кров и работу. Но это ничего не меняет. Мы сейчас не об этом. Нас интересует, почему Кронос уничтожил своих детей. Самых лучших и самых любимых. Любивших своего отца, как сорок тысяч братьев. Почему пролетарские орфеи оказались лишними?

Судьба Платонова здесь наиболее показательна. Он, подобно Заболоцкому, не пытался превратиться из лишнего в полезного. Не возглавил, как Фадеев, стройные ряды, чтобы на финише получить послание: скрипач не нужен. Юноша, которому суждено было стать Андреем Платоновым, верил в «преображающую, пламенную силу человека». «Выше стоит над нами старое солнце, дальше открыта светлая бесконечность и быстрей мчится в синюю бездну новый, огненный мир, пущенный смелой рукой . . .»

Рано понял юноша силу и мощь Кроноса: «И земля в святом материнском страдании производила и уничтожала, рождала и умерщвляла . . . Чтобы сотворить наконец из зверя - человека, свое любимейшее и последнее дитя, и пустить его к небу, в бесконечность. В человеке темное и ужасное ушедшей вечности нашло свою последнюю могилу. Зверь больше не воскреснет на земле».

Радоваться пока преждевременно. Не о рождении нового человека идет речь. «Через тьму пронесся огонь чистого желания и вспыхнул непогасающим светом в душе последнего создания - человека. Вспыхнул со страшною разрушающей мощью, ибо человек - великий творец. Он одинаково радуется и при разрушении и при созидании: ведь разрушение - начало творения, а в конце творения уже оживает семя разрушения . . .»

К тем, кто радуется, что видел рождение нового мира, пролетарий Платонов обращается: будьте любезны! Любите кататься, любите и саночки возить. Недаром в заметке к юбилею Ленина есть и такие слова (которые, впрочем, вряд ли тогда кто-то заметил): «И Ленин еще с юности забил тревогу и всю жизнь бил в набат, звал отстающих и хилых, звал к победе и великой общей радости, к борьбе и новым страданиям». К новым страданиям.

Все верно. Если разрушение – начало творения, то страдание неизбежно. Не здесь ли истоки восхищения романом «Как закалялась сталь», судьбой его героя Павла Корчагина. «В этом романе обнаружился конечный результат долголетних, могучих усилий социалистической революции — новый, лучший человек, наиболее необходимая «продукция» советского народа, оправдывающая все его жертвы, всю его борьбу. Ведь главное и высшее назначение советского народа как раз и заключается в том, чтобы рождать Корчагиных».

Можно только пофантазировать, что за биографию Николая Островского он бы написал. Так или иначе формула была найдена: «Гениальный Пушкин доходил иногда до отчаяния, а полумертвый Островский был счастливым». Не забывает Платонов и о Кроносе, порожденном матерью Геей. «Образ Корчагина — «необратимый», Корчагин мог произойти только из материнской силы революции и существовать только вместе с нею».

Тут важна оговорка – мог существовать только вместе с материнской силой революции. Не иссякает ли она? Не готовят ли сыновья свержение Кроноса и тем самым новое разрушение, которое станет началом нового творения. Статья «Электрик Корчагин» была опубликована в 1937 году. И это многое объясняет. Впрочем, слово «электрик» в заголовке было заменено именем главного героя. Электрик стал не нужен. Как и Андрей Платонов.

Алексей Варламов задавался вопросом: «Верил ли Платонов в то, что писал? Скажем так, он хотел верить, и в Островском, в его человеческой, писательской судьбе находил для своей веры опору, живое, личностное доказательство». Это вряд ли. Платонов в опоре не нуждался. Вспоминая пришвинскую метафору истории как кипящего чана, сам же Варламов и ответил: «Платонов в этот чан не бросился — он из него никуда не выбирался» …

Говорят, революция пожирает своих детей. Платонов оказался не съедобен и был просто выплюнут. В отличие от Заболоцкого и Фадеева, которых тщательно разжевывали, но не смогли переварить. Платоновым же Кронос поперхнулся, как жестким сухариком. Ибо бесконечностью нельзя питаться. Вот и образовались обломки на месте созидания, которое неизбежно обернулось разрушением.

P.S. В эпилоге появляется проницательный читатель. Он вспомнил слова песни из заголовка и вопрошает: «Возле танка было четыре трупа. Кто четвертый?» В жизни должно быть место для загадок. В конце концов Симонов же попытался написать пьесу «Четвертый» …




28. Ирина Дробышева, учитель. Село Нижний Шибряй Уваровского района Тамбовской области

Оставаться человеком

Теперь исполняется моя долгая и упорная детская мечта - стать самому таким человеком, от мысли и рук которого волнуется и работает весь мир ради меня м и ради всех людей, и я каждого знаю, с каждым спаяно мое сердце

А. Платонов

Сегодня А. Платонов для нас – писатель, всегда идущий на помощь любому сиротству, одиночеству, хрупкости души и убывающей в мире нежности. Творчество Платонова непросто для восприятия: иносказательность, философские раздумья, гротеск, которыми насыщены его произведения, требуют определенной подготовки, которой подчас не хватает юным, да и не только юным, читателям. Сам писатель утверждал, что человек должен иметь большое сердце, чтобы в него все могло поместиться. Его сердце вместило в себя и влюбленность в механизмы, и влечение к людям, и готовность превратить их «беззащитную и одинокую жизнь» в счастливую. Каждый человек – личность в истории, и «без него народ неполный».

Что мы знаем о писателе А. Платонове? Родился он 1 сентября 1899 года на окраине Воронежа, в Ямской слободе, в семье слесаря-железнодорожника Платона Фирсовича Климентова. Жаркая степь дышала ветром с полудня, то есть с юга. Как отмечал позднее Платонов, запахи угля, нефти и таинственного тревожного пространства уже примешивались к степному ветру, поэтому в жизнь и в произведения будущего писателя очень рано вошел поэтический мир железных дорог.

Семья у Климентовых была огромной: Андрей был старшим среди десяти братьев и сестер. И как старший сын, он рано усвоил обязанности няньки. С 7 до 8 лет он учится в церковно - приходской школе, потом в Воронежском городском училище, а потом, как старший в семье, идет «в люди», помогает отцу и наравне с ним является кормильцем братьев и сестер. Как и М Горький, он работал во многих местах: «мальчик» на складе страхового общества, конторщик, помощник машиниста локомотива, литейщик на трубном заводе, электромонтер в железнодорожных мастерских… Несмотря на суровую школу жизни, подросток очень тепло вспоминает жизнь в родительском доме, потому что для него это была школа доброты, понимания, обостренного человеколюбия, самопожертвования, нежности. «Отец сам сделал тележку из корзины и железных колес, а мать велела Сеньку катать по двору, пока она стряпает обед… Затем, когда родился и подрос еще один брат, Семен их сажал в тележку и возил по двору, пока не умаривался». Иногда Семен разговаривал со своими братьями в тележке, но они мало понимали его и любили плакать» (рассказ «Семен»).

Такие уроки жизни не забываются. Платонов на всю жизнь запомнил, как отец, приходя с работы, «лазал по полу на коленях между спящими детьми и укрывал их получше. Он как бы просил у них прощения за бедную жизнь». Всмотритесь и вдумайтесь, какой прекрасный образ – отец в раздумье и тревоге на коленях перед спящими детьми. Это можно понять, как сам автор просит прощения у человечества, даже будучи лично ни в чем не виноват.

Мир техники увлек подростка. Подобно другим механикам – самоучкам, он мечтает создать вечный двигатель, сидит по ночам за чертежами, а вечером, вернувшись с работы, строит в сарае турбину из двух газовых труб. У юного Кулибина была и другая страсть – писание стихов. Первые строки появились, когда ему не было и двенадцать лет. Впоследствии Платонов составил поэтический сборник «Голубая глубина», который был напечатан небольшим тиражом.

Революцию встретил семнадцатилетним юношей, и участие в ней было его «университетами». Только поступив в железнодорожный техникум, он вынужден был прервать учебу и занять место помощника машиниста своего отца. Время было трудное и опасное: кругом полыхали пожары гражданской войны, поэтому о самой войне писатель знал не понаслышке. Выйдя из родины детства в бурный мир войн, он включается в работу новых воронежских газет «Красная деревня», «Трудовой клич», «Воронежская коммуна». Что бы там не происходило, он всегда хотел быть нежным и добрым ребенком для повзрослевшего, но не всегда подобревшего человечества. Главные чувства, которые хочет посеять в наших душах – это доброта и сочувствие. В повести «Котлован» есть такие слова: «Я буду делать хорошие души из рассыпанных потерянных слов». Это и есть главный нравственный урок его произведений.

Художественный мир Платонова, называемый «прекрасным и яростным», поражает прежде всего влюбленностью в человека, восхищенностью его талантами. Любовь к человеку звучит в любом произведении писателя. Важнейшим условием существования человеческого в человеке писатель полагает доброе отношение к людям. Человек должен кому-то сочувствовать, о ком-то заботиться. Особой границы между любовью и сочувствием писатель не проводит. Он не видит между ними принципиального различия: любовь – это и есть со-чувствие. Иначе – «перестанешь быть человеком». А платоновский человек, открытый истории, постоянно ощущает себя в природе, среди животных и растений. Любовь к человеку звучит в любом пейзаже его творений. Только вслушайтесь в один из пейзажей: «Туманы, словно сны, погибали под острым зрением солнца. И там, где ночью было страшно, лежали освещенными и бедными простые пространства… По степной реке, из которой пили воду блуждающие люди, в тихом бреду еще висела мгла, и рыбы, ожидая света, плавали с выпученными глазами по самому верху воды». Туманы погибали, а мы бы сказали, что туманы рассеивались, расходились или, в конце концов, редели. И не под «острым зрением», а под лучами солнца. Проникновенно? Проникновенно. Необычно? Необычно. Прикипает к душе? Прикипает.

К тридцати годам А. Платонов был уже опытнейшим мелиоратором и гидротехником, отлично знал жизнь деревни. В 1926 году он выезжает в Москву, где получает направление на работу в качестве помощника подотдела мелиорации в Тамбовском губернском управлении. Его жена с сыном, родившемся в 1923 году, остаются в Москве. Письма к жене из Тамбова помогают многое понять в сомнениях и тревогах писателя тех лет: «Вновь охватила меня моя прочная тоска, вновь я в Тамбове, который в будущем станет для меня каким-нибудь символом, как тяжкий сон в глухую тамбовскую ночь, развеваемый утром на свидание с тобой… Скитаясь по захолустьям, я увидел такие грустные вещи, что не верил, что где-то существует роскошная Москва, искусство и проза. Но мне кажется – настоящее искусство, настоящая мысль только и могут рождаться в таком захолустье». Тамбов действительно станет вскоре в сатирической прозе писателя символическим «городом Градовым» - образом непроснувшегося мира косного сознания, миром духовного захолустья. Однако, Тамбов одновременно стал местом, где Платонов не только многое передумал, но и многое написал, в том числе и программную для себя повесть «Епифанские шлюзы».

Платонов считал, что человек должен бороться за человеческое в человеке, и это путь покорения природы. Его голос, голос человека большой личной скромности, совестливости, звучал во время Великой отечественной войны, где он мужественно исполнял свой долг, работая корреспондентом «Красной звезды» (1942-1945 годы).

Радостью – страданием был жизненный и творческий путь писателя, чьи книги уже после его смерти продолжают приходить к нам и продолжают учить нас великому дару любви, милосердия, доброты. Книги Платонова несут «свет жизни, которая ушла, но не исчезла, став частью нашего сегодня. Не читать Платонова – значит обеднить себя в познании мира и искусства. Нам сегодня дается возможность познакомиться с его творчеством, открыть его заново. Замечательный писатель вложил в слово любовь к человеку, свои мечты о счастье, о братстве людей (как тут не вспомнить Л.Н. Толстого с его зеленой палочкой для всего человечества), свои тревоги и муки, свои идеальные мечты о счастье. Писатель А. Платонов – частица духовной жизни Отечества, и, значит, он вечно будет с родным народом, впишется в любой поворот его исторической судьбы.

Современный взгляд на литературное наследие Платонова несет в себе трезвое понимание сложности его писательской индивидуальности, бессмертия его творений. Художественный мир Платонова дарует нам счастье прикосновения к подлинной Жизни и высокому Искусству.




27. Иван Белецкий, журналист. Санкт-Петербург

Мешок Вощева

В детстве вопрос существования и исчезновения предметов стоял остро. Трамвайный билет или нитка из кармана: я задеваю их, они выпадают и остаются лежать. Я их больше не увижу, когда они перестанут быть? Если найти их на том же месте через неделю — это будет чудо или естественный ход вещей? А если в уме проследить весь путь ниточки: упала на асфальт, лежит, что дальше? Если прийти сюда через год – останется ли она на своем месте или навсегда пропадет? Как она исчезает и распадается? Так что мелочи из карманов не выкидываются, а за упавшим всегда хочется вернуться. Ты становишься маленьким Вощевым.

Вощев собирал в потайное отделение своего мешка сухие листья и прочий тлен: «предметы несчастья и безвестности». Предметы никому не нужные и валяющиеся среди всего мира, не знающие, за что они жили и умерли. Отработавший пролетарьят, отжившие своё гастарбайтеры предметной неразумной вселенной. Мои ниточки и билетики это не вещи, которые дают сдачи: это безмолвная и бесправная масса постоянно умирающего, которая не вопиет об отмщении, но заслуживает его.

Мои ниточки и билетики где-то совсем далеко от милого мелкобуржуазного Египта вещей — то есть другой стороны общения с предметами. Египет вещей это приятная томная ностальгия плюс иерархии: вещи в нем важны более или менее в связи с выполняемыми ими эстетическими или мемориальными функциями или функцией обладания, если верить Бодрийару. Они обросли этими функциями: на стеклянную пуговицу смотреть приятно, игрушку подарила любимая тетя, модель самолета ты собрал сам и помнишь ацетатный запах клея. Они все о чем-то напоминают. К тому же, модель простоит под стеклом хоть сто лет, хоть двести, она бессмертна в переводе на человеческие величины — а уж тем более на темпоральные величины детства. Главное, вовремя смахивать пыль мягкой кисточкой. Домашнее бессмертие утвари, которую мы присвоили себе. Собственно, потому и Египет, что, как египетские статуэтки рабов, полезные вещи должны обслуживать нас даже после нас.

Это в конечном счете коллекционерство, освященное темой детства. Система вещей, которые мы с рождения удобно располагаем вокруг себя для собственного удовольствия, власти и отрицания умирания. Вощевский мешок же — антиколлекционерство, не имеющее отношения к обладанию и приобретению; проще верблюду пройти в игольное ушко, чем функциональным, или нужным, или хотя бы целостным побрякушкам попасть в этот огромный мешок, где нет более или менее ценного, более или менее памятного, более или менее красивого. Как у Бога в раю: нет любимчиков и нет буржуев. У коллекции Вощева один принцип: брать туда то, что не подходит для каких-нибудь адекватных, системных, одобренных традицией коллекций. Это перепись убытков мира, собственничество наоборот. Девочке Насте Вощев приносит предметы-игрушки, функцию которых можно назвать мемориальной, но она тоже вывернута наизнанку: они хранят память о забытых.

По потерявшимся дорогим мелочам из собранной коллекции можно плакать (не по ним, конечно, а по себе, своей памяти, своей биографии – я и сам грущу по ним), оплакивать же принципиально ничью ниточку некому. Судьба билетика, упавшего из кармана, вызывает не горе, а что? Суеверный ужас? Наверное, нет, но какое-то близкое к нему неуютное, некомфортное ощущение – как всегда, когда в детстве думаешь о любых великих масштабах и вообще о непредставимом. Где находятся все эти распадающиеся полу-вещи до того, как их подберет и инсталлирует в свой музей какой-нибудь Вощев? А если не подберет? Вощевых мало, предметов много. А что обретают они, попав в мешок, как и когда раскроется их назначение?

Это особое, посмертное существование, пред-смерть? Возможно, ниточки и билетики вместе со столами и чернильницами находятся в антииерархичной и бессистемной комнате из «Кругом наверно Бог» и ждут, когда всё вокруг сгорит в последнем беззвучном огне. Особый Рубикон, отмщение, смысл, рай.



26. Василиса Новокрещенова, 11 класс, Лицей № 30. Санкт-Петербург

«Чевенгур»

Мне хотелось написать о «Чевенгуре».

Об этом романе говорят разное: рассматривают его как автобиографический роман - утопию, или антиутопию. Разбирают его сюжет, находя элементы эпической поэмы, говорят о странном течении времени.

Я считаю необходимым для начала сказать о странности романа. Его части выполняют совсем необычную роль. Что лучше описаний и образов героев передает, определяет мир художественного произведения? Но мир Чевенгура создаёт язык романа, он же формирует читательское отношение к событиям. Так, например в сцене крушения поезда, четко описаны последствия катастрофы, но для нас они сглаживаются, не вылезают за рамки мира, который настолько абсурден, что все в нем обыденно и спокойно. Также и действия встраиваются в этот языковой мир: Дванов возвращается домой лесами и полями, минуя человеческое жилье. Но мы не делаем вывода, что он пробирается домой, укрываясь от возможного правосудия, что он боится и скрывается. Читая, мы замечаем только мучительное и одинокое возвращение, ведь это вписывается в картину мира, и мы больше не задумываемся, а повествование течет дальше.

Но если не в событиях, сюжете смысл романа, то где?

Поэтому я буду рассматривать мир образов Чевенгура. Мне кажется, образы - есть может быть самая важная его часть, несмотря на отсутствие здесь длинных описаний и на то, что герои заданы одной лишь чертой, парой слов. Конечно, я не ставлю в этом тексте цели разгадать этот роман, и даже сколько-нибудь полно раскрыть выбранную мной тему - его образный мир.

В этом тексте будут рассмотрены только образы главных, основных героев.

Каждый герой этого романа имеет собственную особенную неправильность, являет собой яркий абсурдный образ.

Еще в античной драме, а потом в классицизме герои имели четкую характеристику, одну единственную черту характера. Этот скупой и только, а тот трус и он во всем трус. Но герои Чевенгура сложнее. Как же автор создает сложные образы главных героев?

Например, что Капенкин - Дон-Кихот революции, читатель понимает, когда герои встречают другого рыцаря - Пашинцева. Он был с ног до головы в доспехах, в шлеме с приколотой красной звёздочкой, спал на гранатах, пускай уже и не действующих. Более сложные образы возникают в связи с более простыми, добавляя собственные признаки к понятным, “плоским” персонажем.

Образ Захара Павловича собирает в себе уже два других образа, осуществляет между ними связь. Сначала он, как и мастер - фанатик, живущий в мире изделия, сочувствующий только механизмам. Но после встречи с Прошкой, он вдруг видит тяжёлую людскую жизнь, и чувство чужих мучений, тоски придавливают его волю, до того бывшую, как механизм, твердой и спокойной. Теперь он напоминает Прохора Абрамовича - человека доброго, но совершенно безвольного и слабого от мыслей о семье. Но все же Захар Павлович полностью не растворяется в своем сочувствии. Он не вмещает в себя образы обоих персонажей, но находится на их границе, соединяя их.

Рассмотрим образ главного героя Дванова. Его особенность - полное отсутствие какой бы то ни было особенности, у него нет собственного я, он сочувствует другим и переживает их жизни, это могут быть как судьбы людей, так и предметов вовсе не одушевленных.

Такой герой рождает огромное количество параллелей. Но это он повторяет других, и они его никак не характеризуют. Как же создать такой - пустой образ? Бобыль, появившийся в первой главе, как будто предвосхищает появление этого странного двановского образа. Это человек, который всему всегда удивляется, и его все минует оставаясь снаружи. Умерев, он так и остаётся инородным телом где-то на прогалине. И тихо опухает под дождем — это его пустота ширится сколько может. Но пустота Дванова совсем иная, она вбирает все в себя, и в смерти своей он растворяется в реке. Его смерть незаметна, она пропадает где-то в круговороте природы и жизни. Вокруг все повторяется: снова оживает город, снова Прохор отправляется на поиски брата, но уже не просит у Захара Павловича денег, он готов даром привести Сашку. Читатель же остаётся даже не совсем уверенным в смерти героя. Дванов будто бы бесследно исчезает, не взбаламутив ни воды, ни нашего сознания. Его поглощает само прошлое: он повторяет судьбу отца. Но топится не из любопытства, а напротив, чтобы вернуться к отцу в детство. И действительно его история зацикливается, замыкается на начало. Интересен здесь образ скелетика рыбки, которая попалась на удочку, подаренную отцом маленькому Сашке. Он тогда хотел жить сам, поближе к отцу, чтобы никому не мешать он ел бы пойманную рыбу. И вот он находит свою удочку, а от рыбки остался только тоненький хрупкий скелетик. Как будто с его детства ничего не изменилось, только исчезло все что было живое и давало жизнь.

Есть и другой двойник Дванова - Сербинов. Это тоже пустой человек, но он стремится поглотить окружающее. Он записывает всех встреченных людей, а все те, кто уходит - бросает его. Он дорожит самою этой записью, ведь только так они и могут ему вечно принадлежать. На контрасте с этими двумя людьми: одного ничто в себя не пускающего, и другого старающегося не выпустить, и определяется образ главного героя, настолько пустого, что он лишь временное пристанище всего, что захочет в нем остановиться.

И все же роман назван Чевенгур. И сам этот город, его историю, можно рассматривать как своеобразного героя. Он появляется только в середине книги. Но когда появляются люди (прочие), приведенные Прокофием для его населения, читатель снова вспоминает странное начало романа. Люди, приходящие из ниоткуда, прямо из природы. Нам описывается судьба, жизнь такого человека. Этот человек кажется собирательным образом, образом одного из этих людей. Но оказывается, что у него есть имя, и даже свой собственный мир, где место есть только изделиям, а всему живому почти нет места.

Но сильно ли жизнь в Чевенгуре до коммунизма отличалась от той, что при нем организовалась?

Прежние жители Чевенгура думали только о душе представляя солнцу право работать. Тоже делают и прочие, обжившись в городе, они не очень-то верят в душу и оттого думают о других, живут тем, что делают друг другу подарки или что-то хорошее. И также как прежние жители города, все они разом расстреляны неизвестными им людьми – то ли белыми, то ли казаками.

Чевенгур повторяется снова и снова, вымирает почти полностью, но опять оживает. А ведь также жил родной город Дванова: были засухи и люди уходили из него, но снова возвращались, и город снова жил, так и продолжалось.

Уловить черты Чевенгура можно сравнивая его со всеми городами, увиденными во время путешествия Дванова с Копенкиным в поисках коммунизма. В нем нет такой власти как в коммуне, которая более и более усложняется, но все равно остается абсолютной. Нет и другой, совершенно для людей внешней, и только слегка не приятной. Здесь, кажется, вовсе нет власти, но нет и безвластия.

Жизнь в Чевенгуре скорее похожа на то, как проводит ночь странник где-то в степи и его случайный товарищ, в то время для него самый близкий человек, а на утро он может будет ругаться, чего-то требовать.

Чтоб в Чевенгуре постоянная ночь?

Нет просто днём он почти вымирает. Он просто пристанище людям, бредущим не известно откуда неизвестно куда.

Здесь умирает ребенок, потому что это вовсе не рай, не новый мир, устремлённый в вечность. Это просто сон где-то у дороги какого-то страждущего, и оттого так странно здесь течет время.

Снова вспомним о главном герое. Теперь мы можем провести параллель между двумя центральными образами романа героя и города.

Дванов, как и Чевенгур своего рода пристанище для всех страждущих, мучающихся. Но в тоже время он человек, тот самый вечный сновидец, который никогда не идёт, но как-то откуда-то взялся и куда-то исчезнет.

Таким образом роман всё-таки не о будущем прекрасном или нет, но о настоящем, не об авторе, но просто о людях, о каждом. Так, во всяком случае, мне кажется.




25. Николай Хрипков

Есть пророки в своем отечестве

Еще с позднесоветских времен среди продвинутой интеллигенции стало модно ссылаться на Дж. Оруэлла, когда речь заходила о нашей стране, о ее настоящем и будущем. «Ах, как он все предвидел, предсказал, с какой художественной экспрессией описал всё это наше!» Сейчас Оруэлл отодвинут в сторону, поскольку его апокалиптические предсказания в еще большей степени касаются Запада, чем России. А это нельзя! Это ай-я-яй! Либеральная общественность и здесь, и там этого не поймет, осудит и заклеймит.

Нам известны многие пророчества наших великих писателей и поэтов, которые не перестают нас удивлять до сих пор. Не будем говорить о некоем мистическом даре. Но вспомним мысль Александра Блока о поэте, который слышит музыку эпохи, музыку революции. То есть речь идет об интуитивной прозорливости, чуткостью. Как говорил один из литературных героев: «Меня интуиция никогда не подводит!»

Таким писателем-провидцем, которого нам еще предстоит хорошо прочитать и понять, является Андрей Платонов. Идеи-образы его, казавшиеся абсурдными и надуманными, всё больше обретают плоть и играют все большую роль в современном обществе.

Уже в двадцатые годы в творчестве Платонова явно зазвучат экзистенциалистские мотивы: смысл жизни, сиротство, забвение, истощение, слабость, мучение, скука, тоска, горе, пустота, смерть. Так мотив сиротства – это знак-символ разрушенной целостности национальной жизни и обезбоживания мира, что ясно почувствует западное общество в последние десятилетия прошедшего века. Человек вброшен в этот мир, где он изначально беззащитен и ощущает свое сиротство.

Часто в произведениях Платонова звучит мотив тоски. Это состояние возникает в результате расхождения между ожидаемыми результатами и реальностью. Об этом часто говорят его герои.

У платоновских героев нет страха перед смертью, потому что они считают смерть возвращением в минеральное состояние.

Особое внимание Платонов уделял отношению к детям и животным. Внутри каждого животного, писал Платонов, выглядывает человек, который заперт в темнице жестокой природы. Это отношение к «братьям нашим меньшим» реализуется в практике современных государств. Писатель даже высказывает предположение, что при справедливом социалистическом строе животные способны достичь уровня человека. Между миром людей и миром животных нет непреодолимой пропасти. У Платонова переходы между животным и человеком, живым и минеральным лишь градуальные. В прочем, такая точка зрения была характерна и для других философов и писателей прошлого века. Достаточно назвать Иилонова, Хлебникова, Заболоцкого. У Платонова может идти как эволюция от животного к человеку, так и деградация от человека к животному. Булгаков эту идею разовьет в «Собачьем сердце». А в наше время и в литературе и в кинематографе эта тема активно разрабатывается.

Платонов уделяет большое внимание ребенку, как существа, близкого к животному. Главный мотив незащищенность ребенка, а отсюда подверженность его насилию. Многие герои Платонова ведут себя как дети или то и дело возвращаются в детство. Ребенок смотрит на мир непосредственно, искренними широко распахнутыми глазами. Невежественный взгляд на жизнь ребенка оказывается более верным, чем взгляд просвещенного взрослого. Это особенность мировоззрения Платонова – взгляд на мир «низшей твари». Это взгляд ребенка на мир: все живое антропоморфно, наделено человеческими свойствами. Современная наука приводит все больше и больше фактов такого антропоморфизма.

Поэтому творчество Платонова выглядит столь необычно и неожиданно для каждого нового читателя. Но его стиль, художественная манера – это не стилевой прием, это результат мироощущения писателя, наделявшего все душой и жизнью. Разумеется, и технику, которая в глазах Платонова является божеством, преобразующим мир. Но божество это одухотворенное. И человечество может добиться успеха на пути научно-технического прогресса только в содружестве с его плодами. Идея, которая воплощается в нынешней фантастической литературе и кинематографе.

Уже с молодости Платонов приобщился к машинной технике, получил профессии литейщика, паровозного машиниста, мелиоратора. В годы Великой Отечественной войны он стал военным корреспондентом. Это определило и его мироощущение, которое проявит себя. Разумеется, в творчестве писателя. Все свои значительные произведения писателей создал в свободное от инженерной работы время. «Сокровенный человек» был написан всего лишь за полтора месяца, а «Чевенгур» за год. И характерно, что после 1936 года, когда Платонов начинает жить на литературные заработки, пишет он меньше и гораздо медленнее.

У читателей, обращающихся к творчеству Платонова, существует предубеждение, что перед ними самородок-простолюдин, который благодаря уму и интуиции дойдет до многих идей, которые сделали бы честь любому философу. На самом деле Платонов был знаком с трудами философов и усердно их изучал: Канта, Шпенглера, Розанова. Так что философская подготовка у писателя была довольно солидной. Но и знание этого факта никак не объясняет непохожесть Платонова на писателей пролетарского лагеря или эстетствующей интеллигенции. И те и другие не принимали его творчества, считая его чуждым своим эстетическим принципам. И в то же время его произведения получали восторженные оценки со стороны видных писателей: Михаила Шолохова, Эрнеста Хемингуэя, Валерия Брюсова и других.

Платонов продолжил традиции полифонизма, характерного для творчества Достоевского. Каждый герой у него имеет право на собственную оценку. Звучит многоголосие, где нет авторской морали и указания на то, чья точка зрения верна, а чья нет.

Естественным следствием полифонизма стала антиномичность его творчества, где противопоставляются, борются, сопреничают, и в то же время не могут существовать одно без другого: город и деревня, прогресс и катастрофа, человек и техника, жизнь и смерть.

Думается, что в этой связи интерес к творчеству Платонова будет возрастать, поскольку им были нащупаны и воплощены в художественных образах многие экзистенциалы, которые приобретают все большую актуальность. Платонов, оставаясь сугубо русским писателем, в то же время и писатель мирового масштаба и значения, поскольку пласты жизни, поднятые им, общепланетарного масштаба.

Не один из отечественных писателей, пожалуй, не заслуживал столь противоречивых оценок. И вот из «юродствующего» он стал признанным классиком, первооткрывателем новых тем, создателем нового художественного мира. Его восхождение было долгим и трудным. Даже после смерти писателя он удостаивался самых негативных оценок.

Платонов пришел к нам рывком в конце 1950 – начале 1940-х годов. Почти половина его произведений тогда покинула рукописную форму существования. Многие вещи увидели свет в полном виде. И тем не менее до последнего времени несколько произведений писателя оставались неизданными на родине. Без его романа «Чевенгур», единственного его романа, его творчество оставалось неполным. Созданный в этом романе писателя мир завораживает, ошарашивает, кого-то отпугивает.

Каждый, кто вникал в произведения Платонова, чувствует, что в них речь идет как бы об одном и том же.

«Мои идеалы однообразны и постоянны», - признавался писатель в письме к жене и самому близкому другу Марии Александровне. Все хорошо знавшие Андрея Платоновича говорили об его одержимости одной идеей, «идеей жизни», как он ее определял. Сила влечения читателя к произведениям Платонова определяется той напряженностью, которая скрывается за его поразительной вязью мысле-слов. Мы будем обречены оставаться в поверхностном слое, если не постигнем определяющую идею его произведений – «идею жизни».

Стоит нам открыть любой рассказ или повесть Платонова и нас поразит щемящий звук тоски, которой пронизана его проза. На этой земле всё умирает: люди, животные, растения, дома, краски, звуки. Всё ветшает, стареет, тлеет, сгорает живая и неживая природа.

В истории русской философии был мыслитель, который все свои усилия сосредоточил на преодолении «последнего врага человечества» - смерти. Речь идет о Н.Ф. Федорове , авторе двухтомной «Философии общего дела», которая оказала сильное влияние на формирование Платонова. Признавая вслед за рядом естествоиспытателей усиление разума в развитии миропорядка, Федоров сделал вывод, что человечество должно двигаться в направлении управления космическими процессами. Главной задачей будет преодоление смерти и воскрешение всех умерших, в том числе и прежних поколений.

По свидетельству жены писателя «Философия общего дела» с многочисленными пометками долго хранилась в домашней библиотеке. «Идея жизни», которой пронизано творчество Платонова, уходит своими корнями в «общую философию» Федорова. Сокровенные грани ее – резкое неприятие смерти, преодоление ее через труд и творчество, обретение «отцовства».

Федоров во многом предвосхитил космические идеи Циолковского, Вернадского и Чижевского, которые были подхвачены в литературе 20-х годов прошлого века. Тут настойчиво зазвучали темы всеобщего труда, радикального преобразования жизни, овладения космосом.




24. Исаак Розовский, психолог. Иерусалиме.

Певец шестого дня Творения

Людям дадим мы железные души,
Планеты с пути сметем огнем

            Андрей Платонов, «Вселенной»

Немой и безымянный будет человек

           Андрей Платонов, «Резцом эпох и молотом времен»

Андрей Платонов со своим фантастическим миром, с небывалым языком явился словно бы вдруг и ниоткуда. Он не имел прямых предшественников, и ушел, не оставив ни последователей, ни сколько-нибудь успешных подражателей, а только шлейф тайны после себя.

У него не найти реалистично выписанных характеров, точных психологических портретов. Удивительным образом герои его книг безличны, лишены индивидуальности, собственного Я и, по большому счету, похожи друг на друга.

Личность по Фрейду состоит из трех элементов: ОНО - Я - Сверх-Я. Крайние члены триады относятся к сфере бессознательного. Если исключить Я, собственно личность, то одно лишь бессознательное и останется. Стихия ОНО – инстинкты, темные импульсы, тайные, неуловимые сознанием, желания, – вот что исподволь управляет поведением платоновских «сокровенных человеков». А их Сверх-Я складывается из навязанных внешним миром символов веры: будущее всемирное счастье, победоносный пролетариат, коммунизм. Эти пустые, не проработанные ни умом, ни душой, слова сливаются в неясный, но несмолкающий гул, на который только и откликаются претерпевающие жизнь, «истертые трудом и протравленные едким горем» его персонажи. Заслышав этот гул, они способны на действия и поступки, по большей части абсурдные – рыть Котлован или поклоняться Розе Люксембург. И тогда их охватывает подобие надежды на прекрасную жизнь для всего человечества, а, вернее, глухая тоска по несбыточности этой мечты. В остальном же они ведут жизнь бессознательную, мало чем отличаясь от лошадей, собак или медведя-молотобойца из «Котлована». Ведь и ему хватает классового чутья, чтобы расслышать смутный зов идеологического сверх-Я: «Дальше кулак встречался гуще. Медведь зарычал снова, обозначая присутствие … классового врага».

Традиция очеловечивания «царства зверей» имеет долгую историю – от детских сказок до «Каштанки» и «Холстомера». У Платонова же человек низводится до уровня животных. Больше того, он ставит человека в один ряд не только с животными, но и с прочими предметами этого мира - живыми (деревья, трава) и неживыми (глина, камни, механизмы). Между ними нет разницы, нет и границы. Камни, трава и люди – лишь приёмники внешних воздействий, чувствилища, лишенные (или почти лишенные) сознания и индивидуальности. Единственным отличием кажется способность людей говорить. Но и оно только кажущееся. Человек, как и другие чувствилища этого мира, по существу - безъязык. Все они могут издавать звуки – стонать, реветь, петь, как поют камни под воздействием ветра. Солнце, вода, время, да и сам мир враждебны или равнодушны к этим предметам и, в конце концов, разрушают их.

Грань между жизнью и смертью столь же зыбка и размыта. Недаром герои Платонова часто осведомляются друг у друга, живы ли они или уже «померли». Все «живые» предметы пребывают в переходном состоянии – в ожидании смерти, приемля ее без протеста и страха (как в повести «Джан»).

Не имея подлинного Я ( личность словно вылущена и осталась лишь пустая скорлупа телесной оболочки), герои Платонова лишены и своего Лица. Вместо лиц – овал, который читатель волен заполнить по собственному желанию. Зато Тела предметов Платонов описывает подробно и с видимым удовольствием. Только так их и можно различить: по возрасту, весу, мускульной силе или физическим уродствам.

Без этих меток в мире Платонова было бы невозможно ориентироваться. Мир этот – будто гигантский бесформенный ком из слипшихся предметов, не совместимых, казалось бы, по своей природе. Вроде бы просто глина, но если приглядеться, замечаешь прилипшие к ней былинки, травинки, куски железной арматуры, и вдруг – человек, эта «живая шпала под рельсами в социализм», корчится.

Несмотря на отсутствие у героев Платонова «лица необщего выраженья», в его книгах (а они все, в сущности, составляют единый текст) содержится какая-то высшая правда о нас и мире, в котором мы живем. Та никогда не виданная реальность, о существовании которой мы все, тем не менее, знаем (может быть, из детских кошмаров). Эта реальность находится за и поверх наших рассуждений и тонких чувствований, и мы все в любой момент рискуем быть ею раздавлены. Реальность эту можно было бы назвать тусклым и скучным Адом, по которому нас и водит Вергилий-Платонов.

Мир Платонова, предметы в нем и отношения между ними словно еще не определены и не названы. Это мир без слов, точнее, - до слов. Но слова уже существуют, они носятся над миром, как некогда "Дух Божий носился над водами". И он, Платонов, призван мир и "вещи" в нем обозначить, поименовать как бы впервые. Его гениальное косноязычие ошеломляет: «Тело опухло в поздней юности, находясь уже накануне женственной человечности, когда человек почти нечаянно заводится внутри человека».

Безъязыкая речь платоновских человеков еще не знают ни правил, ни устоявшихся значений. Слова еще ни к чему не привязаны. Поэтому каждое из них можно употребить для описания любого явления, состояния, чувства. Отсюда - немыслимые для нашего слуха словосочетания. Они уплотняют, сгущают, затемняют привычный смысл и даже разрушают его. Но на этих руинах вырастают небывалые доселе отношения между словами и вещами: «Ум его жил в страхе своей ответственности за всю безумную судьбу вещества».

И мы понимаем, что лишь таким «вывихнутым» языком можно описать бытие в этой незавершенности платоновского мира, когда «земля была безвидна и пуста». В этом мире еще не сорван плод с древа познания, нет различения добра и зла, уродства и красоты, порядка и хаоса. И, может быть, главная тайна текстов Платонова состоит в том, что в его мире уже настал Шестой День Творения, но всё никак не кончается утро этого дня, и, стало быть, человека в этом мире еще нет. Есть лишь смутный его замысел. Он страстно ждет, воспевает, но, одновременно страшится грядущего человека, больше похожего на второго Голема, чем на нового Адама. «Немой и безымянный будет человек». Так пишет Андрей Платонов – певец, пророк и единственный свидетель этого бесконечного Шестого Дня.



23. Салахитдин Муминов, преподаватель литературы. Казахстан

Путь к дороге

Ключевые герои Платонова (романа «Чевенгур» и повести «Котлован») – это своего рода Одиссеи, странники. Отличие – Одиссей вернулся домой. У героев Платонова нет постоянного дома. Они кочевники, что, наверное, отражает евразийскую особенность – охоту к постоянному передвижению в пространстве.

Платонов, как Гоголь, показывает своих героев в пути. Как Лев Толстой. Путь – попытка выйти за пределы привычного мира.

Платонов – мастер метафоры. Метафора – это форма выхода за пределы мира. Метафора – форма пути, пути, открывающего новые смыслы. Смысл – связь человека и мира.

Косноязычие героев Платонова – источник пространства смыслов народа. Речь его героев – это скорее всего мысли, изреченные именно как мысли – как поток сознания, их речь грамматически неправильная. Герои-идеологи Достоевского также склонны к грамматизации бытия. Мысль, как они думали, способна стать абсолютной конституирующей силой, то есть мысль приравняли к Богу.

Герои Платонова обитают в плотном мире сказа, сказ – одна из исконных форм языка. Герои Платонова пребывают не в бытии, а в пространстве сказа, народного языка. Пространство языка заменяет им жизнь.

Язык – форма духовного бытования народа, своего рода его путь, путь в бытии.

Язык – это проект жизни народа в бытии. Герои Платонова одержимы проектами (большими и маленькими), которые заканчиваются крахом. Что делать? Кто виноват? Некуда. Обрыв…

Дорога не путь, дорога – процесс, а путь – это перемещение. Дорога – это идея процесса изменения, эволюции, возрождения, путь – физическое передвижение в реальном пространстве. Платонов – писатель пути, его герои – люди пути.

Произведения Платонова – летопись странствий народа по тропам бытия. Странствий без мессии, без пророка. Платонов – летописец истории духовного сиротства народа. Его многие герои сироты и в прямом смысле слова. Александр Дванов, например.

В мире пути платоновских персонажей безраздельно царствует вопрос. Вопрошание – форма логоцентризма, веры во всемогущество Слова. В скобках заметим – логоцентризм породил литературоцентризм.

Платонов, как Достоевский, как Лев Толстой, показывает прозрение своих героев. Прозрение – обретение нового зрения для того, чтобы ступить на дорогу. Пока в пути, но уже видна дорога. От пути – к дороге.




22. Галина Щербова, прозаик и поэт. Москва

Власть нулевого цикла

(о повести Андрея Платонова «Котлован»)

Когда пафос становится нормой, устаёт даже музыка.

Андрей Платонов распознал в безумном процессе революционных свершений фатально заложенное движение в обратном направлении и в повести «Котлован» обосновал его. Гении – не услышанные пророки своего времени. Платонов остался не услышанным, осмеянным, униженным, отвергнутым. Его предостережения потонули в бравурном грохоте созидания всего, что только можно было созидать: нового человека, быта, искусства, музыки, науки, архитектуры, облика городов и сёл, человеческих отношений.

В молодости в хорошем человеке всеобщий подъём стимулирует готовность служить идее добра и спасения. По убеждению Андрея Платонова, перед ним и его современниками стояла сверхзадача преобразования вселенной, скорейшего освобождения человека от власти природных сил при помощи техники (Москва Андрея Платонова: № 08 1999 http://mosjour.ru/2017061518/). Поэтому двадцатилетний воронежский журналист получает и образование инженера. Его жизненный путь – путь не только честного человека, даже не только талантливого писателя, а неутомимого, целеустремлённого строителя. Именно здесь центр тяжести «Котлована».

Желая исключить повторение засухи в Поволжье, летом 1921 года Платонов по собственной инициативе, без какой либо официальной поддержки обходит деревни Воронежской губернии, объясняя, как орошать землю и строить водоподъемные машины. Он создаёт в Воронеже Земчека – чрезвычайный орган для организации обороны наступающей засухе и «для доведения темпа работ до высшего напряжения» – уже здесь слышна речевая специфика «Котлована».

После выступления 15 февраля 1926 года в Москве с докладом о мелиорации, Платонов как представитель от специалистов был избран в ЦК союза «Всеработземлес». В июне он с семьей переезжает в Москву, в октябре принят на должность инженера-гидротехника. Начинаются многолетние бездомные мытарства, с выселениями через суды, с мыканием по временным углам. Из отчаянных глубин неприкаянности Платонов наблюдает строительный бум в городе. Возводятся десятки клубов и дворцов культуры, фабрик и заводов, общественных зданий. Перспективы обновления генплана Москвы дискутируются в проектах международного конкурса. Закладывается метро. Произносятся речи о принципах социалистического расселения, о новых типах жилища, о будущем советского народа.

Подъём строительства в конце 1920-х и начале 1930-х годов совпадает со временем написания «Котлована» (1929-1930 годы). На фоне общего энтузиазма Платонов формулирует убийственный вывод: любое созидание в сложившихся условиях парадоксально и неизбежно ведёт к самоуничтожению созидаемого. Проводником этой мысли является в повести инженер – «производитель работ общепролетарского дома».

Прушевский остыл от ночи и спустился в начатую яму котлована, где было затишье. …Сбоку возвышалось сечение грунта, и видно было, как на урезе глины, не происходя из нее, лежала почва. Изо всякой ли базы образуется надстройка?

Если сосредоточиться только на описании в повести строительной деятельности, останется лишь «нулевой цикл» – котлован для закладки фундамента колоссального здания для решения всех на свете проблем всех на свете бедняков. Не котлован, но здание – генеральная цель участников событий, имеющих вполне отчётливое представление о технологическом процессе.

И здесь решено было начать завтра рыть землю на час раньше, дабы приблизить срок бутовой кладки и остального зодчества.

Строительство возглавляет автор проекта, профессиональный инженер, обладающий интеллектом и творческой амбицией. Он ревниво сравнивает свой проект с тем зданием, ещё более колоссальным, более всеобщим, появление которого предчувствует.

Через десять или двадцать лет другой инженер построит в середине мира башню, куда войдут на вечное, счастливое поселение трудящиеся всей земли.

Строительство ведётся под контролем администрации.

Близ начатого котлована Пашкин постоял лицом к земле, как ко всякому производству.

От начала и до конца речь идёт исключительно о созидании. Работа землекопов не осмеивается Платоновым, она описывается с грустной серьёзностью. Рытью земли придаётся значение священнодействия, акта спасения от сомнений, от бессмысленного и бездомного бытия. Котлован олицетворяет беспредельную, – и в этой беспредельности неосуществимую, – мечту о прекрасном. Поэтому крайне неверно его сравнение с могилой пролетарского дела. Созидательная цель никогда не может быть осознанно связана со смертью. Но чем сильнее каждый желает увидеть здание воплощённым, тем больше он прилагает сил к углублению котлована, к уходу в прямо противоположную сторону от цели.

Ключевой поворот, окончательно обращающий действие в противодействие, происходит, когда является мысль об увеличении здания, в связи с чем потребуется фундамент гораздо больших размеров. И тогда котлован из ямы, с которой он сравнивался вначале, превращается в пропасть.

— Нет, — ответил главный… разройте маточный котлован вчетверо больше.

Пашкин же… обдумал увеличить котлован не вчетверо, а в шесть раз, дабы угодить наверняка и забежать вперед главной линии…

Теперь надо еще шире и глубже рыть котлован. Пускай в наш дом влезет всякий человек из барака и глиняной избы.

…Работали с таким усердием жизни, будто хотели спастись навеки в пропасти котлована.

Вся деятельность сводится к ошеломительному и единственно возможному итогу.

Вот выроем котлован, и ладно…

Кошмар и безысходность усугубляются обязательной поступательностью всего, происходящего на котловане. Платонов рисует в повести техническую схему той беспримерной и непременной бессмыслицы, которая способна погубить любое позитивное начинание.

Пророка не услышали, но пророчество осуществилось в точности. Апофеозом великого созидания стала идея возведения Дворца Советов в Москве. Проект выполнялся Борисом Иофаном в то же самое время, когда шла работа над «Котлованом». Повторяется схема мышления руководства и исполнителей. Дворец должен был стать центром новой советской Москвы и самым высоким зданием в мире, символизирующим победу социализма. Высота Дворца вместе с венчающей его стометровой статуей Ленина достигала 415 м.

…И тот общий дом возвысится над всем…

…Какое произведение статической механики в смысле искусства и целесообразности следует поместить в центре мира…

Циклопическая идея Дворца Советов, для которого в 1931 году было освобождено от храма Христа Спасителя лучшее место, приходит к завершению по Платонову. Предназначенный вознестись до немыслимой высоты, грандиозный замысел превращается в яму, которую заполняет вода. От идеи остаётся мокрое место. Так бывает, когда сочинитель редактирует на компьютере готовый текст, не замечая, что включена роковая клавиша Insert, удаляющая его откровения с тем большей скоростью, с чем большим рвением он работает.



21. Олег Сердюков, Новочеркасск.

«Красота освещенного мира…»

Общее дело электрика Платонова

Казалось бы, при чем здесь Пушкин?! При чем здесь Джозеф Конрад с романом «Сердце тьмы»?! Но у Пушкина Татьяна постигает смыслы Онегина, роясь в его книгах. Хорошо, но у Конрада никто не роется в книгах. Да, у Конрада – никто. Но у Фрэнсиса Копполы в «Апокалипсисе наших дней» (cнятому как раз по роману «Сердце тьмы»), только что убивший Куртца капитан Уиллард разбирает его бумаги. Стоп! Представим себе на секунду, что нас лишили важного эпизода, что Уиллард просматривает не только бумаги, но и книги, читаемые Куртцем.

Какие книги он там мог увидеть. Возможно, «Пирог и интеграл», «Животный институт», «Отраду женского тела» или даже «Веселую науку». И тут наш бедный герой начинает понимать, что человек, возомнивший себя божеством, даже не ноль, не больное животное, а всего лишь эманация всех этих книг, или, если угодно в терминах естественных наук, – продукт распада.

Но Платонов! Как быть с ним. Подпольный парадоксалист нашего времени Борис Парамонов назвал Сталина эманацией Платонова. «Он <Платонов> писал не о Сталине – писал Сталиным. В Платонове всё Сталин, Платонов сам – Сталин… Они энергетически взаимозаменяемы… С другой стороны, Сталин – суррогат Платонова, его “обезьяна”. Платонов существовал за много веков до Сталина».

Будем снисходительны. Как человек своего поколения Парамонов все сводит к Сталину. Однако мир Платонова слишком широк и сузить его не удастся даже Карамазовым. Логика тут простая. Если Платонов «существовал за много веков до Сталина», то и не сводим к Сталину. Сам же Парамонов и пишет: «В Платонове растворяется всё».

В Платонове растворяется всё. У него есть предметы и попритягательней. «Секретарь райкома вообразил красоту всего освещенного мира, которая тяжко добывается из резкого противоречия, из мучительного содрогания материи, в ослепшей борьбе, — и единственная надежда для всей изможденной косности — это пробиться в будущее через истину человеческого сознания, через большевизм, потому что большевизм идет впереди всей мучительной природы и поэтому ближе всех к ее радости; горестное напряжение будет на земле недолго» (Ювенильное море).

Тут не то, что Сталину, тут и «Звездным войнам» делать нечего. Платонов дарит новую надежду. Это он – Люк Скайуокер, а не тот парень со смешным световым мечом. Его надежда шире. И ближе к радости природы. Она – единственная «для всей изможденной косности». Как ни странно, лучше всех угадал, возможно даже постиг Платонова ныне забытый критик Гурвич в одной из своих многочисленных погромных статей: «Платонов и его герои не идут к партии. Наоборот, они хотят партию приблизить, “притянуть” к себе, хотят именем самой великой и боеспособной партии прикрыть и утвердить свою философию нищеты, отказ от всяких личных потребностей, от любви трактуется Платоновым как нравственная проблема большевизма!»

«Отказ от всяких личных потребностей, от любви» выстраданы еще в ранней юности. Для Платонова они были Великим Отказом. Еще в первых работах этот отказ звучит весьма уверенно. Вчитаемся в «Электрификацию», попытаемся осмыслить «У начала царства сознания». Голос уже не робок и звучит вполне уверенно, а интонация весьма знакома: «История идет по такому пути, что мысль все более развивается за счет чувства. И близко то время, когда сознание окончательно задавит всякое чувство в человеке, пол главным образом. Водворение царства сознания на месте теперешнего царства чувств - вот смысл приближающегося будущего». Вот и ответ, как сказал бы принц Датский. Это не мизогиния, которую часто приписывают Платонову. Это – диалектика, которая пытается снять противоположность полов. Похоже, Платон, но не Федоров владеют разумом юноши.

Именно она озаряет зрелого Платонова, воспевающего электрика Корчагина. Дух преодолевает тело, отбрасывает его за ненадобностью и одерживает победу: «Когда у Корчагина умерло почти все его тело, он не сдал своей жизни, — он превратил ее в счастливый. Ведь если нельзя жить своим телом, если оно разбито, то надо — и оказалось, что можно — превратиться даже в дух».

Позвольте! Как же тогда быть с воскрешением мертвых?! Уже зрелый инженер Платонов (?) дает ответ и на этот вопрос: «Вермо глядел ей вслед и думал, сколько гвоздей, свечек, меди и минералов можно химически получить из тела Босталоевой. «Зачем строят крематории? — с грустью удивился инженер. — Нужно строить химзаводы для добычи из трупов цветмет-золота, различных стройматериалов и оборудования!»»

Электрик по образованию, инженер по складу ума, Платонов предлагает не воскрешать мертвых, но пробуждать спящих. «Труд похож на сон. Человечество спало до сих пор в трудовом сне и благодаря этому уцелело. Коммунизм будет его последним и полным пробуждением. Электрификация мира есть шаг к нашему пробуждению от трудового сна - начало освобождения от труда, передача производства машине, начало действительно новой, никем не предвиденной формы жизни. До этого дня мы лезли к освобождению по лестницам, по высоким деревьям, теперь мы полетим к нему на аэроплане. Электрификация есть осуществление коммунизма в материи - в камне, металле и огне».

Вот, что есть общее дело по Платонову. Не воскрешение, даже не пробуждение. Начало новой формы жизни, которое положит электрификация. Электротехник знает, что говорит. Труд для него не радость и не проклятие. Освобождать его – бессмыслица. Труд - это забвение, забытье. Формулу living in oblivion («жизнь в забвении» - англ.) следует изменить как можно быстрее. Инженерное решение найдено: «Задачи техники - идти передовым отрядом на завоевание энергии. Если мы завоюем энергию, то мы воистину покорим мир. Ибо мир есть явление силы, сплошная энергия. Тогда человечество станет совершенным, абсолютным существом».

Для этого и нужна электрификация. Платонов куда больший большевик, чем Ленин. Власть, собственность – все это слишком мелко, слишком материально. Завоевание энергии, создание новой формы жизни – вот, что должно стать общим делом. Вот в чем заключается «великий расчет партии на максимального человека массы, расчет, который имел сам Ленин перед Октябрем месяцем семнадцатого года».

Тогда почему мы не видим красоты освещенного мира? Почему на так грустно при чтении Платонова? Где, наконец, это общее дело? Увы, здесь можно было бы банально порассуждать о Фантазии и Утопии. Но Платонов неуместен для банальностей. Просто Люк Скайукер оказался мальчиком Тимошей из «Разноцветной бабочки». Он привечал живность, а она гибла. Он побежал за красивой бабочкой и хотел поговорить с ней. «Он забыл о земле, потянулся руками к небу со звездами и ступил ногами в пропасть. Сначала он падал без дыхания, потом он коснулся шелестящих листьев кустарника, росшего по скату горы, ветви удержали Тимошу, и он не разбился о камни внизу». Мать ждала Тимошу и считала время. Она понимала, что «Тимоша ушел дальше земли, он ушел туда, где летят звезды, и он вернется, когда обойдет весь круг неба». Вот и Платонов, любящий электричество и яркий свет…




20. Светлана Изотьева, журналист, студентка Литературного института им. Горького. Республика Ингушетия, город Малгобек

«Без меня народ неполный»

Рас-стояние: вёрсты, мили…
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.
                         Марина Цветаева

Как ни странно, но мне Платонов никогда не казался языково- сложным. Я почти сразу влюбилась в его объёмный, сочный слог, в его аллюзии и парадоксальные словесные конструкции-клише. Даже не смущали алогизмы, порой доходящие до … абсурда. Кто спорит, его канцеляризмы утяжеляют слог. Но вся эта шаблонность речевых оборотов - отголосок искаженной трафаретами реальности, состоящей из «неукоснительных следований»… Выливаясь (NB юморно!) в отымённые предлоги и союзы. Для дошлифовки текста под временной отрезок эпохи генсека. Так совершается выход за пределы формы… «Я слово беру – на прицел!» Платоновские слова спаяны намертво в отдельные выбросы всегда новой конструкции: пульсируя сгустками-« ирониями», сгустками тепла и холода; добра и зла; отголосками чужих чувствований… И Заумий Великого, Главного, Генерального… Блуждания мысленных стихий приводят к хаотичности движения людей-пылинок. «Прогресс? Но доколе? А если и до конца планеты – продвижение вперёд – к яме?» Перекличкой с Мариной Ивановной.

Повторюсь, платоновский слог – сочный, насквозь пропитан поэзией: то ли поэзией жизни, то ли поэзией странствий, то ли поэзией умирания (?). Но всё равно – поэзией… Недаром ведь генсек сказал: «Все прохиндеи! Все! Как один. Вот Платонов- то был писатель. Божьей милостью. Ругал я его, правда, было за что, но писать умел…»

… Язвителен. Придирчив. Кому – то напоминал молодого Достоевского. Технические наклонности и трепетная любовь ко всему живому. Старший из одиннадцати детей- в семье- начал рано трудиться. Огромная работоспособность, но бессребреник. Родословная жены Муси – от графского рода Шереметьевых. А он – сын Платона Фирсовича Климентова, машиниста паровоза. В честь отца Платонов назвал единственного своего сына, и псевдоним образовал от имени отца. Честен. Самобытен. Гениален. И, конечно же, парадоксален. Как в жизни, так и в творчестве. А творческие аллюзии – как маркёры, как указатели – фиксаторы опаснотекущей болезни, встающие на пути у «странника по колхозной земле». Встающие из ниоткуда. Но чтобы почувствовать «нарастающую силу горюющего ума». А тайный мешок распирает от «несчастий и безвестия». Встающие на пути нереалии (обычно всегда!) приводят в точку начала всякого движения. Получается такая кольцевая композиция. Словно хождение по кругу…

В большинстве своём платоновское – своеобразная рапсодия на тему путешествий. Как продолжение грустных традиций человека ищущего. И не обязательно от хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского. Мы и сами наплодили своих героев –странников. Преуспели в этом и Некрасов, и Радищев, и Лесков, и Гоголь и многие другие… Только вот у Платонова путник другой: он – Жизнью! – честно проверяет «установки партии». Это вместо того, чтобы бездумно исполнять предписания циркуляров. И пусть путь этот хаотичный, безвекторный: «А мы знаем – куда? Едет, и мы с ним». Перекликаясь с Некрасовым: «Так шли – куда не ведая».

В каком году? – Рассчитали… В какой земле? – Угадали… Это если про «Котлован». Название метафорическое: докопаться бы до истины… Это как «Бруски» Панфёрова или «Цемент» Гладкова. Только роман не производственный. А утопия, скорее всего, антиутопия – такой литературно- фантастический гротеск! Где для создания сырьевой промышленной базы всё сдаётся на утиль. И даже … народ деревенский, который Вотщев привёл на строительство котлована – ямы. Возможно, котлована – могилы… Строительство общего Дома – дело тупиковое.

Левацкие перегибы, оппортунисты, агенты буржуазии – это не просто неологизмы, это слова- убийцы, обрекающие и уничтожающие… Рьяно стирали грань между городом и деревней - «чувствуя родственность всех тел к своему телу»… Это когда лицо «международное», а черты Личности стёрлись о Революцию. Это когда «без души мы и без бога и работаем без срока». В унисон мандельштамовскому: «Дано мне тело – что делать с ним?» Разве только ребёнок (как Настя- символ) догадается погреть своё угасающее тельце на костях мёртвой матери – буржуйки. Вероятнейшей аллюзией на то, что Новая Россия не сможет существовать без старой…

Смерть для Платонова естественна и не пугает нисколько: у него живой спит среди мёртвых. «Заочно живущий» и Вотщев (с ассоциативной фамилией). А как по- другому, если не осталось «чего- то нечаянного в душе, что было раньше». Ведь «на плечи бросается век – волкодав: кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз». Реалистическая русская «сатира» (NB «обхохочешься»!): с брызгами крови, с болью, с обнажением нервов! Но и наш путешественник не совсем Дон Кихот, он пытается понять, что отринуть, а что взять «впрок». И постепенно осознаёт, что государство, которое заботится о теле, а не о душе, надо ликвидировать. Странствующий нерыцарь в поисках «самозародившегося» коммунизма случайно(?) натыкается на трагическую правду-иронию: смысл достигается лишь в его поиске, а не в самом достижении. При этом воздух напоён бациллами. Какой-то детской болезни. Смертельной. Той самой, что и Настеньку сморила. Это случается, когда нет в вас большевистской твёрдолобости, твердокаменности! Безбашенности даже! Платонов-человек не оправдывается, он признаётся: «Все думают, что я против коммунизма. Нет, я против тех, кто губит нашу страну». Никто не поверил. И Платонова-писателя обвинил Сам. - Надо бы наказать автора и головотяпов так, чтобы наказание им пошло «впрок».

Наказание пришло неминуемо. К Платонову-отцу… «Тотка – настолько дорогой»… Почему через сына? А почему посадили сына Ахматовой? Или жену Калинина? И Екатерина Ивановна Калинина в «А.Л.Ж.И.Р.е» (Акмолинский лагерь жен изменников Родины) « получила» уникальную работу – счищала гнид с белья заключённых. Доподлинное свидетельство, о котором мне рассказывал мой земляк-историк Зелимхан Дотмурзиев. Десятилетним мальчишкой бегал он в тот «малиновый рай», который был высажен руками жён известных людей, а ещё руками балерин , певиц и актрис, томившихся в одной из точек Карлага. «Век-волкодав» набирал обороты. За месяц до смерти приходили и к Андрею Платоновичу «гости», да он уже был не жилец: кровью харкал. Чем прослезил Фадеева и тот – с барского плеча! – да десять тысяч рублей… И зоилы поутихли. «Анархист», «оппортунист» угасал. «Сын за отца не отвечает» - как же , помним… Но отец из- за сына страдал… Появилось даже письмо. Покаянное: «Меня надо посадить в тюрьму, наказать». И как клятва: «Никогда большое горе не перейдёт в мелкое ожесточение». Вопреки –из самых глубин!- отчаянный, глубоко-душевный взрыв: «Не буду холопом! Не хочу быть холопом!» Успокоившись, разъяснил: «Колхозное движение – есть самый драгоценный, самый, так сказать, «трудный» продукт революции. Этот продукт, как ребёнок, требует огромного, чуткого внимания». Как та Настенька из «Котлована». «Почерневшими руками //Смысл мы сделаем из тьмы». И реминисценцией: «Фома Пухов не одарён чувствительностью: он на гробе жены варёную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки». Пример отымённости. И не только. («Надо, чтоб душа окаменела».) Как у Ахматовой. И вдруг криком! Диссонансом! В тишину! – «Я заблудился! Погибаю!»

Кто услышал? Те, кто когда-то смолол бесплатно муку на построенной Платоновым мельнице? Или те, кто когда-то посмотрел в заброшенной церкви фильмы – в сооружённом им кинозале? Или те ребята, которые «от пуза» наелись фруктов из деревенского сада, куда он мелиорацию провёл? Слышала только преданная Муся. Мария Александровна Кашинцева стала Его Мусей- Музой с их первой встречи в университетской библиотеке. Парнишка в замасленной рабочей спецовке робко спрашивал у библиотекаря, что такое филология. Девушка- Муся тогда только фыркнула. Это уже потом она узнает, что у этого работяги в воронежской прессе чуть ли не две сотни публикаций… Да и стихи он хорошие пишет, о которых лестно отозвался В.Я. Брюсов. И отработал этот парень завотделом электрификации в Губземуправлении. Это о нём написал В.Б. Шкловский - корреспондент «Правды» и «Гудка» - статью под названием «Платоновские шлюзы». Потом Шкловский станет прототипом Сербинова из «Чевенгура». Лучше бы Андрей Платонович остался поливать землю-матушку. По мне бы лучше… Но талант прорастал. И не только своей «мистерией-буфф», и не столько обнажённой критикой к происходящему … «Наши руки – регулятор электрического тока, // В нашем сердце его дышит непостигнутая сила». Платонов носил в себе два мира: реальный и сюрреальный. Его сюр – обречение на поиски, на странствия, на фантасмагорические коллизии. А его реалии: «Я же просто отдираю корки с сердца, чтобы записать, как оно мучается». Всю жизнь за него боялась его мама. Боялась, что «затопчут и забудут». Забыть «Юшку»? Или «Любовь к Родине…»? Да никогда! А как забыть его неоспоримую формулу Жизни: жить бескорыстно, с любовью ко всему живому, принося людям Добро? Научите… Если получится...

Так и идём по Жизни – с ощущением трепета и сокровенности платоновских интонаций… И, как тот воробей , я тоже постоянно скучаю по Москве, по Пушкину, по Твербулю и мечтаю о встрече с родными людьми по Литу. А ещё скучаю по той платоновской комнате, с которой начался мой отсчёт. Такой поздний… Но такой своевременно-необходимый… Парадоксы случаются в жизни каждого. И мистические мизансцены…



19. Евгений Писарев, журналист. Тамбов

«Болдинская» зима Андрея Платонова

В Тамбов Андрей Платонов ехал государственным человеком. В рапорте губернскому начальству от 8 декабря 1926 года он сообщает: «Доношу, что сего числа прибыл в Тамбовское губземуправление и вступил в исполнение обязанностей губернского мелиоратора - о чем прошу Вашего распоряжения издать соответствующий приказ».

Через два дня одно из писем жене «государственный человек» Платонов заканчивает энергичной фразой: «Попробую поставить работу на здоровые ясные основания, поведу все каменной рукой и без всякой пощады».

С такой же ясной установкой едет на место службы и герой повести «Город Градов»: «В Градов Иван Федотович Шмаков ехал с чётким заданием - врасти в губернские дела и освежить их здравым смыслом». Для самокнотроля Шмаков - эта «живая шпала под рельсами в социализм» - «тайно ведёт труд». Называется он просто, но значительно - «Записки государственного человека».

Надежды Платонова «поставить работу на здоровые ясные основания» быстро истлевают, и скоро им одолевает чувство безысходности и собственной ненужности. «Возможно всё-таки, что меня сметут отсюда, чему я буду несказанно рад, - пишет он жене 8 января 1927 года. - Лучше Сибирь, чем Тамбов. Здесь я изолирован кругом. Допускаю возможность доносов и даже худшего».

Автор же «Записок государственного человека» сомнений не знает, он мыслит глобально.

«Служение социалистическому отечеству - это новая религия человека, ощущающего в своем сердце чувство революционного долга.

Бюрократия имеет заслуги перед революцией: она склеила расползавшиеся части народа, пронизала их волей к порядку и приучила к однообразному пониманию обычных вещей.

Что нам дают вместо бюрократизма? Нам дают доверие вместо документального порядка, то есть дают хищничество, ахинею и поэзию.

Нет! Нам нужно, чтобы человек стал святым и нравственным, потому что иначе ему деться некуда...»

Город Градов Платонов безусловно списал с Тамбова, а одноимённую повесть принято считать сатирическим произведением. Но особенности прозы Платонова таковы, что границы между серьёзным и пародийным в его текстах размыты. Пафосом «государственного человека» Шмакова пропитаны и ранние статьи самого Платонова. В начале 20-х годов молодой литератор искренне верил, что технический прогресс может стать основой нравственного обновления общества, и с горячностью неофита изложил свою программу в небольшой статье «О культуре запряженного света и познанного электричества». А в статье «Нормализованный работник» восторженный Платонов спел самый настоящий гимн человеку-винтику, приравняв его к нормализованной гайке.

«Дело социальной коммунистической революции - уничтожить личность и родить её смертью новое живое мощное существо - общество, коллектив, единый организм земной поверхности, одного борца и с одним кулаком против природы». Взгляды вполне соответствовали тогдашней марксистско-ленинской идеологии, по которой конкретный человек был всего лишь крохотной частью производительных сил, технической функцией экономики: нормализованной гайкой, винтиком, кирпичиком, «живой шпалой», наконец, а все вместе – безликой движущей силой. Что касается ненавистной буржуазии, то здесь Платонов категоричен до фанатизма. В начале 1922 года в городе Задонске Воронежской губернии в газете «Свободный пахарь» он публикует статью «Коммунизм и сердце человека» со своими рекомендациями: «Для осуществления коммунизма необходимо полное, поголовное истребление живой базы капитализм – буржуазии как суммы живых личностей». А чтобы его правильно поняли, уточняет: «Истребить не идеологически, а телесно».

Пройдёт семь-восемь лет, зажиточных крестьян власть объявит сельской буржуазией, и кровожадные рекомендации Платонова обернутся реальным «телесным истреблением». В пору написания «Города Градова» Платонов мучительно освобождался от юношеского умопомрачения и, кажется, понимал, что его рассуждения про «запряженный свет» и «нормализованного работника» звучат пародийно. Особенно в обществе, где его «сокровенный человек» уже выведен за скобки. Освобождался Платонов и от влияния философа Николая Фёдорова с его «философией общего дела», но с фёдоровской идеей о воскрешении мёртвых не расстанется никогда - ею пронизано всё позднее творчество Платонова. В начале 30-х годов его всё больше волновала «философия существования». Она ещё не оформилась в экзистенциализм – главное философское направление ХХ века, но Платонов, сосредоточившись на субъективных переживаниях своих персонажей, безусловно, был первым представителем экзистенциализмы в русской литературе.

Квалифицированный читатель способен отличить иронию от пафоса, сатиру от эпоса, байку от притчи. Но у Платонова жанры перемешаны на уровне слова, интонации. Герои говорят вычурно по форме, но удивительно точно по смыслу. Поначалу иррациональный с виду, но удивительно земной, первобытный мир чувствований его героев, сбивает с толку здравомыслящего читателя. И если в публицистических статьях Платонов оставался ортодоксальным большевиком, верным ленинцем, то в художественных вещах его героев раздирают нравственные противоречия. К началу 30-х годов «нормализованная жизнь» уже погружалась в коллективный котлован, а одноимённая повесть, написанная в 1930 году и опубликованная только в 1987 году в журнале «Новый мир», не только поставила реальному социализму смертельный диагноз, но и подписала протокол вскрытия.

Герою «Котлована» Вощеву в день его тридцатилетия сообщили, «что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нём и задумчивости среди общего темпа труда». Задумчивость овладела и Платоновым. В этом же возрасте, что и Вощев, и по тем же причинам был устранен из литературы и автор «Котлована». После повести «Усомнившийся Макар» и бедняцкой хроники «Впрок» официальная критика открыла по писателю пальбу на поражение.

По сути, в Тамбове Платонов сводил счёты с собой прежним, освобождался от иллюзий. Его мрачное настроение, депрессия усугублялись разлукой с женой и маленьким сыном. В атмосфере отчужденности он понял, что «жизнь тяжелее, чем можно выдумать». «Но мне кажется, - пишет он жене, – настоящее искусство, настоящая мысль только и могут рождаться в таком захолустье, а не в блестящей, но поверхностной Москве».

В ненавистном Тамбове писатель пробыл меньше четырёх месяцев. Но каких! Здесь Платонов написал программные повести «Епифанские шлюзы», «Город Градов», «Эфирный тракт» - по сути, трилогию о прошлом, настоящем и будущем. В Тамбове складывались повести «Сокровенный человек» и «Происхождение мастера», рассказ «Фро». Тамбовская зима стала для Платонова тем же самым, что «болдинская осень» для Пушкина.

Весной 1927 года А. Платонов покидает провинцию. «Я окончательно и скоро навсегда уезжаю из Тамбова... Здесь дошло до того, что мне делают прямые угрозы...». Из Тамбова Платонов уезжает писателем – самым, пожалуй, значительным писателем ХХ века. Через три года он надолго замолкнет, но к тому времени им уже был написан роман «Чевенгур» - эпическое произведение о маргинальном народе-пролетарии, потерявшем историческую память, утратившем национальные признаки, но обретшем новую коммунистическую религию в стране, из названия которой исчезло даже имя России.




18. Ольга Борисенко, учитель. Волгоград

Особенности народного характера в прозе А.П.Платонова

А. П. Платонов - писатель настолько оригинальный и самобытный, что критики долго не могли определить его место в русской литературе. Кому он близок по мировоззрению, по темам, по мастерству? С кем он? Его творческая биография, по образному определению современного литературоведа, напоминает лестницу с выломленными ступенями. Такими выпавшими ступеньками стали роман «Чевенгур», повести «Котлован» и «Ювенильное море», несколько рассказов, дошедшие до читателя с опозданием в полвека. Время показало, что Платонов занимает ведущее место не только в русской гуманистической литературе, но и в мировом диалоге культур. Его голосом говорила многомиллионная Россия двадцатых - тридцатых годов прошлого века, народ распавшегося и становящегося мира. Этот народ был не условный и усредненный, а самый настоящий, великий в желании переделать историю и определить своё место в ней, утративший традиции и пытающийся восстановить «вещество существования». Повесть «Сокровенный человек», написанная в 1928 году, изображает человека - правдоискателя. Это машинист Фома Пухов, один из тех мастеров, без кого «народ неполный». В то время, когда государство считало, что «незаменимых людей нет», Платонов показывает, как интересен человек не в составе коллективного «мы», а в своей неповторимой индивидуальности. Само название повести - это алогизм, сочетание несочетаемого, языковая неправильность и вместе с тем метафора - символ. Словарь Ожегова даёт такое определение этого прилагательного «Сокровенный - свято хранимый и тайный; задушевный». «Сокровенный человек» в заглавии повести, видимо, означает «душевный, с открытым сердцем, не отличающийся простотой, загадочный человек». Автор указывает, что имя и фамилия героя взяты из самой жизни. Однако, думаю, писатель дал своему герою имя Фома сознательно. Это имя носил один из апостолов Иисуса Христа, который отказывался поверить в воскресение Спасителя. Отсюда пошло выражение «Фома неверующий». Так называют сомневающегося во всем человека. Для Фомы Пухова нет бесспорных жизненных истин. Он всё проверяет своим опытом, ничего не принимая на веру. Он называет себя «природным дураком». Как сказочный Иван - дурак, Фома идёт по стране в поисках правды, « вещества существования». Платонов показывает своего народного героя в потоке событий гражданской войны. Мотив пути помогает автору развернуть сюжет во времени и в пространстве и раскрыть психологическое состояние персонажа. Начинается повесть с поездки Пухова со снегоочистителем по Воронежской земле для восстановления движения поездов. В дороге паровоз застревает в сугробах, на него нападают белоказаки. Затем Пухов встречает Троцкого, разъезжающего по фронтам. По велению сердца, добровольно герой едет в Новороссийск восстанавливать двигатели морских судов, принимает участие в неудавшемся десанте красноармейцев в тыл Врангеля, затем через Баку и Царицын возвращается в родные места, оттуда вновь в Баку машинистом на нефтяном двигателе. Перед его глазами встает разоренная земля, он видит толпы обнищавшего народа. Путешествие Пухова по стране, объятой гражданской войною, - путешествие от смерти к смерти. Люди гибнут в боях, в морской пучине, умирают от голода и болезней, стреляются сами. Для понимания характера героя важен эпизод, изображающий сражение двух бронепоездов – «белого» и «красного». Писатель рисует смерть комиссара Афонина и белого офицера Маевского. Платонов так комментирует смерть рабочего Афонина: «В побелевших открытых глазах Афонина ходили тени текущего грязного воздуха - глаза, как куски прозрачной горной породы, отражали осиротевший одним человеком мир». Над телом Афонина Маевский размышляет о том, правы ли красные, и приходит к выводу: «... надо разойтись и кончить историю».

Очевидно, что главный герой Платонова выражает народное представление о жизни как высшей, посланной Богом ценности. Однако законом времени, в котором живет Пухов, стало разрушение всего: национальной жизни и жизни как таковой, природы, семьи, нравственных устоев, техники. Поэтому Пухов - сирота на земном шаре. Герой Платонова активно принимает участие в событиях, осознает свою значимость в ходе исторических преобразованиях. Он уговаривает друга Зворычного отправиться с ним в южные области страны, где идут бои: «Едем, Петруш! - увещевал Пухов. - Горные горизонты увидим; да и честней как - то станет!... Революция - то пройдёт, а нам ничего не останется!»

И всё же Пухов не пешка в чьей - то игре. Он на всё имеет свой взгляд. «Война нам убыточна - пора её кончить!» - таков его взгляд на гражданскую войну. Его цель - созидание: «А вся революция - простота: перебил белых - делай разнообразные вещи», Он не вступает в партию, потому что не хочет быть винтиком партийного механизма. Рабочие - коммунисты дают ему такую характеристику: «Не враг, но какой - то ветер, дующий мимо паруса революции».

Характер Фомы Пухова разработан Платоновым объемно и живо, он течет, переливается, открывается читателю разными и часто неожиданными гранями. Платонов не скрывает в герое «отсутствия чувствительности»: Пухов на гробе жены колбасу резал. Но и в этом эпизоде проявляется торжество жизни над смертью, так свойственное Пухову как представителю народа. В платоновском персонаже проявляются вера в счастье и мудрая беспечность, дар сострадания и любви к людям, серьезность дум и сомнение, дар рассказчика. От пытливого взгляда Пухова ничего не ускользает: Он удивлен, что Троцкому выделен целый поезд: «Маленькое тело на сорока осях везут». Он видит перерождение коммуниста Шарикова, превращающегося в бюрократа: « И этот, должно, на курсах обтесался, - подумал Пухов. - Не своим умом живет: скоро все на свете организовать начнет. Беда».

Пухов - сложный тип, в котором соединятся и насмешник, и рассказчик, и бродяга, и хитрец, и дурак, и странник. В придуманных историях, рассказанных Пуховым, проявляется его талант пересоздания жизни. О несостоявшейся высадке десанта в тыл Врангеля он рассказывает, смешивая правду и вымысел, быт и бытие, реальное и идеальное. Он фантазирует о том, как был в тылу Врангеля и «за самоотречение, вездесущность и предвидение» получил медаль Красного героя.

Герой Платонова резко отличался от героя советской литературы 20 - ых годов. В основном это были герои книг, воспевающих трудовой энтузиазм советских людей. Они восстанавливали разрушенные гражданской войной фабрики и заводы, создавали сельхозартели на селе. У Платонова же в центре изображен самый простой человек, осмысляющий революционные события.

Хорошо сказал о героях Платонова писатель Сергей Залыгин: «Это только его герои и ничьи больше, их не найдешь ни у того, ни у другого, ни у третьего». Платонов писал: «Человечество - одно дыхание, одно живое теплое существо. Умирает один - мертвеют все». Писатель спрашивал у века, перенасыщенного войнами и революциями, может ли уцелеть в нем человек. Этот вопрос является глобальным и сейчас. Русский писатель опередил свое время на целых полвека. Платонов – писатель планетарного масштаба.



17. Елизавета Никитина. Санкт-Петербург

Платонов

Судьба произведений А. П. Платонова удивительна: со временем их актуальность не уменьшается, а возрастает. Все слышнее становится его тревога о человеческом счастье "столь нужном, столь достоверном, как неизбежность..."

Все необычно и не похоже ни на что в мире писателя А. Платонова. Голос писателя как бы слегка приглушенный, печальный. Кажется, что это тихий житейский разговор писателя с читателем. Глубинная тишина заставляет думать, сопереживать сильнее, чем все громкие слова современников А. Платонова. В ранних произведениях А. Платонов пишет о своем детстве.

В рассказе "Семен" он повествует о душе ребенка, его мировоззрении, о судьбе мальчика, на которого легли все домашние заботы после смерти матери: "... В нем цвела душа, как во всяком ребенке, в него входили темные, неудержимые, страстные силы мира и превращались в человека... " В этом произведении поражает образ отца. Он как бы вмещает в себя всю силу любви к людям, сопереживание. Стоящий на коленях перед маленькими еще людьми, как перед всем человечеством, не умеющий выразить своей непосильной для сердца любви и жалости к ним. Может быть, в образе отца перед нами сам Платонов: "... отец обыкновенно лазал по полу на коленях между детьми, укрывал их получите гумени, гладил каждого по голове и не мог выразить, что он их любит, что ему жалко их, он как бы просил у них прощения за бедную жизнь".

Рассказ "Неодушевленный враг" - о Великой Отечественной войне. В нем через разговор солдат, русского и немецкого, Платонов выразил сущность фашизма. Придя завоевывать чужую землю, превращать людей в рабов, незаметно для себя немецкие солдаты сами стали рабами, рабами Гитлера. "Не человек! - охотно согласился Вальц. - Человек есть Гитлер, а я нет. Я тот, кем назначит меня быть фюрер!" И именно русский солдат "был первой и решающей силой, которая остановила движение смерти в мире; сам стал смертью для своего врага и обратил его в труп, чтобы силы живой природы разломали его тело в прах".

Никого не оставляет равнодушным судьба героя рассказа "Возвращение" Иванова, вернувшегося с войны с ожесточившимся нечутким сердцем. Вначале он не может понять, как выжила его семья, он видит лишь внешнюю сторону жизни, подсказки и реплики сына Петрушки. Стыдится своего равнодушия к сыну оттого, что Петрушка нуждается в любви и заботе сильнее других, потому что на него "жалко сейчас смотреть". Поражает, как точно Платонов показал противоречие между ребенком и войной, ребенком, который стал взрослым по вине войны. Иванов не может вообразить, какой тяжелый труд проделала эта юная душа, он уходит из семьи. Настоящее "возвращение" -- к сокровенному -- произошло в момент, когда герой увидел бегущих за ним детей. "... Иванов закрыл глаза, не желая видеть и чувствовать боли упавших обессилевших детей, и сам почувствовал, как жарко у него стало в груди... Он узнал вдруг все, что знал прежде... Прежде он чувствовал другую линию через преграду самолюбия, интереса, а теперь внезапно коснулся ее обнажившимся сердцем..."

Романы "Котлован" и "Чевенгур" звучат в наши дни как пророчество. Весь трагизм в том, что они, эти вещие пророчества печального будущего, не были услышаны за потоком фраз и громких слов. Писатель создавал эти произведения в начале становления социалистического общества. И еще тогда предупреждал полном крушении светлой идеи, если в основе человеческой деятельности не будут лежать профессионализм, наука, созидательный труд. "Чевенгур" -- самое крупное произведение Платонова, сосредоточившее многочисленные и разнообразные наблюдения писателя, инженера, мелиоратора, общественного деятеля, "всеми силами работавшего на благо Советской России". Кроме прямого смысла, относящегося к путешествию главного героя -- Саши Дванова -- есть и другой, сокровенный смысл: продвижение всего человечества в сторону будущего возможно, по Платонову, лишь в том случае, если его будут совершать с распахнутым сердцем! Автор наравне с героями и вместе с читателями предпринимает попытки осмыслить пути нового мироустройства. Чевенгур -- символ и одновременно конкретное место будущей счастливой жизни. Роман описывает далекий и долгий путь к Чевенгуру. Через времена и жизни многих людей. Через обморочное существование бобыля, безысходность утонувшего рыбака, прозябание многодетного Прохора Дванова и его семейства тянется нить повествования. Идет "степная воюющая революция". С такой ноты начинается путешествие Саши по вздыбленной России. Во время своего путешествия с какими только людьми не приходится сталкиваться ему, чем не доводится заниматься! Перед ним разворачивается фантастическая по своей неожиданности картина деятельного осуществления новой жизни. Едва Дванов узнает, что в Чевенгуре "устроен" коммунизм, как немедленно отправляется туда. Если прежде путешествие длилось, распространялось вширь и вдаль, то теперь оно устремляется вглубь. Повествование сосредоточивается на главном: на поисках сущности человеческой жизни и человеческого счастья. Собравшиеся в Чевенгуре люди хотят научиться жить как-то иначе -- более разумно, одухотворенно, светло. Но это оказывается непосильной задачей, которую решить поодиночке невозможно.

Роман Платонова "Чевенгур" -- это печальная сказка о горьком человеческом опыте, в котором заложены многие и многие смыслы. Утверждается идея родственности, слитности человечества: человек стремится к человеку, человек понимает человека, человек помнит о человеке. Наверное, только так и можно выжить человечеству. А иначе оно потерпит крах, как потерпел его вдохновленный выдумкой, но так и не осуществленный Чевенгур. Игнорирование экономических, экологических и общечеловеческих законов и замена их только декларациями и лозунгами неизбежно приведут к краху.



16. Филипп Хорват, писатель. Санкт-Петербург.

«Такыр» его жизни

…Тяжело приходилось Платонову в начале мрачных 30-х: после разгрома «коллективным совписом» его повести «Впрок», Андрея Платоновича попросту не печатали. Не помогло даже публичное отречение писателя от всех созданных им произведений с обещанием возмещения ущерба, причинённого злополучной повестью (что бы это ни значило), — тотальный информационный игнор продолжался несколько лет.

Судьба чуть улыбнулась ему только в 1934 году. Ежемесячник «30 дней» опубликовал на своих страницах рассказ «Любовь к лучшему» (из романа «Счастливая Москва»). И в этом же году власть дала Платонову разрешение на поездку в составе творческой писательской бригады в Туркменистан. В числе этой группы, помимо Андрея Платоновича были Владимир Луговской, Владимир Билль-Белоцерковский, Николай Тихонов, Григорий Санников, Тициан Табидзе, Константин Большаков — и кто сейчас вспомнит фамилии этих людей за пределами филологического круга исследователей той эпохи? Целью поездки значилось написание и выпуск коллективного сборника «Айдинг-Гюнлер» (название в переводе на русский — «Лучезарные дни») в честь десятилетия образования советского Туркменистана.

Выехали из Москвы в конце марта 1934, и уже через пару недель были на месте, в Ашхабаде. Платонов практически сразу же откололся от коллег по творческому цеху, вот что он пишет в дневнике:

«Кормят так обильно, что стыдно есть. Но мне не нравится так праздно пребывать, и я что-нибудь придумаю. Кроме того, публика не по мне, — я люблю смотреть всё один, тогда лучше вижу, точнее думаю <…>. Я еду в Красноводск. Все остальные писатели остались в Ашхабаде <…> сидят в ваннах и пьют прохладительные напитки. Я уже оторвался от всех <…> от писателей изжога <…>. Здесь пить много стыдно и есть вкусно тоже нехорошо, потому что страна песчаная, бедная, людей объедать совестно <…>. Братья-писатели надоели друг другу ужасно <…> я тут совершенно один».

А Платонова влекла Азия, Туркмения захватила его всецело — бескрайними своими песками, палящим зноем, прячущимися в дымке рельефами гор. Тут всё было отлично от России, всё другое, и как-то по-особенному Платоновым воспринимались окружавшая его бедность, жизнь несчастных людей — то ли бессмысленная, то ли просто смиренная…

«Я приехал ради серьезного дела, ради пустыни и Азии. <…> Я смотрю жадно на всё, незнакомое мне. Всю ночь светила луна над пустыней, — какое здесь одиночество, подчеркнутое ничтожными людьми в вагоне», — такой ему виделась Туркмения.

Перед поездкой Платонов поставил перед собой особую творческую задачу: «Я хочу написать повесть о лучших людях Туркмении, расходующих свою жизнь на превращение пустынной родины, где некогда лишь убогие босые ноги ходили по нищему праху отцов, — в коммунистическое общество, снаряженное мировой техникой». Сквозившая в этих строках писательская наивность несколько умиляет — мог бы разве он, написавший сюрреалистически-мрачные «Котлован» и «Чевенгур», — воплотить в жизнь утопию советской Средней Азии, ещё совсем недавно содрогавшейся в войне против басмачей?

Кое-что Платонов, впрочем, действительно написал: рассказ «Такыр» и чуть позже — повесть «Джан».

«Такыр» представляет собой своего рода творческую квинтэссенцию всего, что характерно для платоновского стиля и метода в целом. Незамысловатый сюжет повествует о судьбе захваченный туркменами в плен персиянке Заррин-Тадж. Здесь, на чужой земле, в огненном плену раскалённых песков, её берёт «в жёны» Атах-баба, и вскоре у Заррин-Тадж рождается дочь Джумаль.

Выросшая в рабстве Джумаль в отличие от матери, не хочет мириться с мыслью, что для неё в жизни всё предопределено. Она убивает купившего её старого туркмена, выдаёт отряд кочующих по пустыне баев-бандитов красноармейцам и уезжает в Ташкент, где оканчивает сельскохозяйственный институт. Через десять лет Джумаль возвращается в родные края с одной-единственной целью — развести большой цветущий сад-оазис на месте, где когда-то погибла её мать.

В платоновском рассказе такыр переливается метафорой человеческой жизни. Такыр — это ведь особая форма рельефа, которая образуется при высыхании засолённых пустынных почв. Километры и километры глинистого грунта, изуродованного огромными, страшными трещинами (настоящими расщелинами!), тонут в мареве летнего зноя на территории Туркмении и Узбекистана. Безжизненные кусочки похожих друг на друга осколков с притаившейся в расщелинах смертью — неслучайно в рассказе Платонова Заррин-Тадж умирает именно притаившейся в трещине такыра. И не очень-то верится в оптимистический настрой концовки рассказа: получится ли у Джумаль превратить эти живущие смертью земли в оазис? Это большой и открытый вопрос, ведь красивая коммунистическая сказка не проросла зеленью новой жизни даже в реальности…

Приметна в «Такыре» и другая, характерная для творчества писателя тема. Эта тема касается странного, порой мистического, порой просто невообразимого переплетения отношений между детьми и родителями. «Мертвым некому довериться, кроме живых» — эта мысль из платоновского рассказа «Мать» в той или иной форме выныривает из разных его текстов, а уж в «Такыре» и вовсе финализирует сюжет, как бы показывая на примере вернувшейся к могиле матери Джумаль: действительно, довериться можно.

И какую же злую шутку этот своего рода моральный постулат сыграл в жизни самого Андрея Платоновича. Ведь доверие своего собственного сына, Платона, он в своих же глазах, наверное, не оправдал. Это ведь его, пятнадцатилетнего пацана, прихватили в 1938 году «нквд-шники» за юношескую дерзкую шалость, приговорив к десяти годам исправительно-трудовых лагерей в Норильлаге — только за то, чтобы досадить находящемуся в очередной опале отцу. И это он, отец, хоть и вызволил (не без помощи влиятельных знакомых) сына из лагерного ада, но не смог уберечь от тяжёлой гибельной напасти — подхваченного там же, в лагерях, туберкулёза.

И как знать, не это ли горькое осознание давило, душило подхваченным от сына же туберкулёзом, который и самого писателя, в итоге, тоже уложил в могилу? О чём думал Андрей Платонович в последние недели, дни перед смертью? Уж не о том ли, что, на самом деле, мёртвым вообще некому довериться и даже память о них хрупка, ненадёжна? Пытался ли он заглянуть мутнеющим взором вперёд, загадывая творческое своё бессмертие, которое могло бы оправдать всё сделанное и несделанное им в несчастной жизни?

Тот факт, что Платонов не забыт и читаем до сих пор говорит, пожалуй, о том, что его «такыр» всё же обернулся оазисом, под живительной сенью которого отдыхают с книжкой в руках и будут отдыхать ещё тысячи людей. В этом смысле мёртвый Платонов вполне может довериться живым потомкам — не забыли, помним, читаем.



15. Надежда Власова, преподаватель, литературовед. Воронеж

Платонов

Неотъемлемая часть биографии любого писателя – история публикации и восприятия его наследия. Писательскую биографию А. Платонова, как и многих его современников, можно метафорически назвать посмертной: недолгий период относительной известности воронежского публициста и мелиоратора, публикация сборника стихов «Голубая глубина» (1922), нескольких прозаических книг и, наконец, после выхода рассказа «Усомнившийся Макар» и «бедняцкой хроники» «Впрок» (1929-1930), − долгий период молчания.

«Возвращение» А. Платонова в литературу пришлось на период «оттепели», тогда же начинается изучение его творчества. При жизни А. Платонову постоянно приходилось отстаивать право на собственный голос. После смерти он уже не мог возразить редакторам, правившим его тексты в соответствии с требованиями общественно-политической ситуации и собственным пониманием / непониманием писателя. Непростая задача восстановления текста А. Платонова, осложнена, помимо редакторской правки, и собственным «сомнением» автора (Н.В. Корниенко).

Сейчас платоновские произведения издают, тщательно и бережно изучают, переводят на другие языки, по ним ставят спектакли и даже проводят в Воронеже, на малой родине А. Платонова, фестиваль искусств его имени.

Однако и сегодня А. Платонов – один из тех писателей, которые часто оставляют в недоумении не только читателя, но и искушенного исследователя литературы. Приведем два примера.

Первый из них − фрагмент из романа «Чевенгур», написанного в конце 1920-х гг.: «Котел еще катился по степи и не только не затихал от расстояния, но еще больше скрежетал и гудел, потому что скорость его нарастала быстрее покинутого пространства» (с. 200 – 201) [1]. На первый взгляд кажется (и такое мнение высказывалось), что предложение логично лишь внешне и в нем оказываются рядом слова, связанные по ассоциации. Однако давайте посмотрим на эту фразу глазами инженера. Для того, кто ее написал, художественным событием становится «остранение» (В. Шкловский) или, другими словами, «нарушение» всем известной формулы v = S / t (скорость равна отношению расстояния ко времени). И тогда пример из «Чевенгура» характеризуется не отсутствием логики как таковой, а, скажем так, нарушением читательских ожиданий.

Свою причастность к миру техники повествователь в «Чевенгуре» обнаруживает постоянно. Вот каламбур «женский брак», на который «так и не поднялась рука» эпизодического героя, бобыля (с. 8). Он основан на полной омонимии слов «брак» как «семейный союз» и «брак» как «испорченные изделия, товары». «Женский брак» можно истолковать как «семейный союз, который приводит к порче мужа или жены (или их обоих) ситуацией супружества», причем каждый из супругов оказывается комически уравненным здесь с изделием, подвергающимся обработке. Конечно, омонимы «брак» – «брак» хорошо известны, однако каламбур на их основе явно выдает технические пристрастия создателя. Игра слов соответствует тому, что читатель знает о бобыле, который «ни одного изделия за свой век не изготовил – все присматривался да приноравливался <…>, так и умер, ни в чем не повредив природы» (с. 10). Еще более примечательно, что в этом фрагменте один из главных героев «Чевенгура» − механик и изобретатель Захар Павлович − размышляет о бобыле примерно в тех же выражениях, что и повествователь двумя страницами раньше.

Второй пример имеет отношение к вопросу об авторской позиции в произведениях А. Платонова. Вот примечательный диалог между двумя героями повести «Джан», написанной А. Платоновым уже в 1930-е гг. Назара Чагатаева, главного героя повести, после окончания московского экономического института отправили на родину, в Туркмению, чтобы спасти от гибели народ джан. И молодой выпускник, полный надежд, по прибытии спрашивает партийного работника:

– Что мне там делать? Социализм?

– Чего же больше? – произнес секретарь. – В аду твой народ уже был, пусть поживет в раю…[2]

Примечательно, что здесь будущее общество с раем отождествляет именно партработник (не автор «Джан»!). Это должно настораживать. Секретарь обнаруживает религиозность своего, по определению, диалектико-материалистического мировоззрения. Мессианский задор секретаря, присущий и Чагатаеву, в этой сцене выглядит комично: оговоркой партработник обнаруживает не столько заботу о вверенных ему людях, сколько претенциозность. Секретарь не сомневается, что рай, т.е. социализм, уже возможно «сделать», причем «малой кровью». В повести же в целом все попытки мессии-Чагатаева построить социализм заканчиваются, по крайней мере, формально, неудачей, а понятия ада (адова дна) и рая вольно толкуются автором повести. Высокие нравственно-этические смыслы, закрепленные в культурном сознании за символом рая, актуальны и для самого А. Платонова, но, как кажется, лишь в качестве наиболее близкой аналогии к тому, чего в итоге должны достигнуть герои.

Закономерен вопрос, почему автор повести с неоднозначным финалом, в котором люди, названные «джан» («душа»), отказываются от созданного для них «рая», все-таки допускает такую аналогию, хоть и с вопросительным знаком. Маленький фрагмент очерчивает центральный в повести (да и во многих других произведениях А. Платонова) конфликт, который можно было бы назвать конфликтом понимания. По сути, решается вопрос о том, что такое социализм и, соответственно, кто, для кого и какими средствами должен его построить. Автор, тоже убежденный в необходимости перемен, заставляет сомневаться в успешности начинаний своих героев. В повести «Джан» нет готовых ответов − как это почти всегда бывает у А. Платонова.

Можно ли говорить о том, что А. Платонов – это «аномалия» в мире литературы? Нет, конечно. Появление А. Платонова-писателя было подготовлено предшествующим развитием литературы и востребовано эпохой. Однако важно помнить, что платоновские произведения ориентированы в равной мере и на «культуру» в традиционном понимании (привычные исследователю культурные архивы, часто, правда, знакомые А. Платонову «через третьи руки»), и на «научную картину мира», и на текучую повседневность, которой писатель всегда живо интересовался.

Неклассический характер художественного наследия ставит творчество А. Платонова на грань традиционных представлений о литературе и делает его исключительно интересной – и очень непростой − фигурой и для читателя, и для исследователя.

Примечания

[1] Роман «Чевенгур» цитируется по следующему изданию с указанием страниц в скобках: Платонов А. П. Чевенгур / А. П. Платонов // Избранное: Чевенгур; Счастливая Москва: Романы; Котлован: Повесть; Рассказы. – М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 1999. – С. 7-302. Курсив цитатах здесь и далее наш. − Н. В.

[2] Платонов А.П. Счастливая Москва: Роман, повесть, рассказы / Сост., подготовка текста, комментарии Н.В. Корниенко. – М.: Время, 2011. – С. 131.



14. Александр Чанцев, писатель. Москва

Копать бездну

Г. Гачев в «Образах Божества в культуре» пишет о России, что она «страна равнин и степей, без значительных гор, так что Природа как бы отказала ей в вертикали бытия. И вот, как бы в компенсацию за это отсутствие, в России в ходе истории выстроилась искусственная гора гигантского Государства с его громоздким аппаратом». А я думал, продолжит, что выстроилась гора духовного и культурного. В целом же, вполне можно, кажется, с Платоновым сравнить, как его герои копают котлован - тут и катакомбность (революционеры еще вчера, создатели нового мира в катакомбах, как первые христиане), и анти-государство (государство новое, советское против государства прежнего), и борьба против духа (не вверх, в рай, а вниз), и андеграунд (которым был, стал Платонов и его, как сказали бы сейчас, фрики и маргиналы, а раньше – сказали бы прекраснодушные и мечтатели, по отношению к официальной социалистической культуре), и вообще бездна смыслов открывается, пока они копают.

А вот в другом месте уже предсказуемо Гачев, но и неожиданное в предсказуемом. О женских ипостасях России: «Ведь еще в “Слове о полку Игореве» битва как свадьба описана, как смертельное соитие. Если германская тактика – “свинья,” “клин” = стержень, то русская – “котел”, “мешок” – как вагина, влагалище». О женском начале в битве, в – смерти.

Эти процессы конечны. Но не в России, где даже самые конечные процессы (смерть) отличает незавершенность. И Гачев пишет о незавершенности как эмблеме России – романы («Мертвые души», «Евгений Онегин») и процессы («путь-дорога»). Не завершено же у нас действительно все – планы («пятилетка», «500 дней»), реформы, контрреформы. Их начинают и забывают. Главное даже не процесс (процесс, «Процесс» - это к точной протестантской Европе, озабоченной результатом) даже, а – посыл, позыв, лозунг, энтузиазм, всеобщая «тотальная мобилизация» (привет Юнгеру – Россия и Германия недаром всегда неравнодушны друг к другу были). Символом обоих – незавершенности и энтузиастического подъема, замаха на эту незавершенность – и являются работы, проводимые по строительству котлована, артель номер такая-то, ответственный такой-то, как сейчас пишут на табличках на всех огороженных строительствах (огорожена всегда вначале – пустота, начинается все – с ямы, пустоты под фундамент). И контактные данные, и срок завершения работ. Но тут – знак бесконечности, ибо даже если напишут точную дату, каждый понимает, что это ничего не значит. Как время в Индии, Таиланде или арабских странах – сказано, в 10 начнется мероприятие, значит, в 10 можно неспешно кофе заказать. Ведь времени нет. Но там, на Востоке, это к благу, неге и тотальной растворенности в бытии, у нас – очередная эпоха убита, время зачеркнуто, а новое еще только планируют создать. Когда-нибудь. Пока же – «бездна, звезд полна».

Тут ведь действительно космос. «В России обратная связь слаба: лишь из центра и Государства импульсы, но не слышна реакция ни Природы, ни Народа, ни Личности, ни Жизни», пишет Гачев, опять о другом, кстати, по ходу, по ходу мысли, говорения, как философствовали лучшие, те же его современники В. Бибихин и М. Мамардашвили. Да, сигнал, будто с нашей планеты внеземному разуму послание передается, он рассеивается, в Москве звучит децибелами фоновой музыки muzak и белого шума, к Сибири, даже к Соловкам полностью рассеивается, становится radio silence (привет по-буддийски просветленному БГ). И земля котлована здесь значима. Земля нема. Она может только поглощать. Как та же вагина, как могила (итоговый образ – vagina dentata, «nobody gets out of here alive», а если и выберется живым, то совсем не прежним, измененным). Бог или Роза Люксембург у Платонова тоже остаются немы, как земля, – люди копают свой анти-рай, мечтая о рае коммунистическом, могилу старому, фундамент новому, но знака принятия и правильности не получают. Апостасийно брошенные, они продолжают, рождая смысл и порыв в своих голодных телах. По сути, - снова вспомним Кафку – они копают ров вокруг Замка, делая недостижимое еще более недостижимым. Копают большую канаву, в которую зачем-то повернут потом, например, море. Возможно, будущий Беломорканал (Платонов просился в поездку писателей на стройку, его не взяли) тут узники своими костями уже завтра будут рыть.

И рытье, раскопки эти продолжаются до сих пор. Россия ныне же занята – добычей углеводородов (газ, нефть – и это заметили все, от Парщикова про нефть до «время пахнет нефтью» Летова), сокрытием/обнаружением доходов (люди прячутся и сбегают, государство водой догоняет и возвращает – процесс тоже метафизически долгий и пустой), уходом от санкций, уходом от международного (вышли из договора, не признали решение международного суда) в свою норку. Наша страна – бескрайнее поле, по которому проносятся дикие охоты, от которых люди, души-джан закапываются в норки. Или могилы. Вообще, при всей метафоричности Платонов – это вечная отрицательная гипербола, литота, уменьшение, работа с масштабным (стройка века! Паровоз!), но – копание с мельчайшим, сломом, трещинкой чувства в самом маленьком человеке, с прахом, ростком. Не о пустыне, но о черепашке в ней, о почти замёрзшей внутри панциря ее джан, «душе, ищущей счастье». С опустевшим панцирем будет играть ребенок – который только и мог бы лепетом передать что-то о Платонове.

Люди копают котлован, Бог молча смотрит на это дело, только вот Платонова нет сейчас описать процесс этот бесконечный. Отсутствие, пустота состоялись – хотя бы один процесс завершен…




13. Сергей Глузман, врач. Санкт-Петербург


Платонов и мифология

 Наиболее емкую характеристику литературного творчества Андрея Платонова, можно найти у немецкого философа Мартина Хайдеггера, утверждавшего, что язык – дом бытия. Бытие же – это жизнь космоса, дыханием которого пронизано все творчество Платонова. Оттого так необычен, странен и сверхчеловечен его литературный язык: «Божко слышал биение сердца Москвы Ивановны в ее большой груди; это биение происходило настолько ровно, упруго и верно, что если можно было бы соединить с этим сердцем весь мир, то оно могло бы регулировать теченье событий, — даже комары и бабочки, садясь спереди на кофту Москвы, сейчас же улетали прочь, пугаясь гула жизни в ее могущественном и теплом теле». В повести «Счастливая Москва», из которой приведена эта цитата, Москва – не город, не столица нашей родины, но женщина, в которой воплотились и столица, и родина, и вообще, вся Вселенная. В этом объединении человека и Вселенной – суть литературы Платонова. Из этого объединения и рождается его уникальный литературный, словно бы сверхчеловеческий язык.

При этом, сюжет повести «Счастливая Москва» прост и банален. Это история о молодой женщине и ее возлюбленных. Однако в этой женщине – Москве Ивановне Честновой, проецируется Вселенная, определяющая судьбы любивших Москву мужчин. Присутствие же в истории Вселенной, делает ее мифом в самом высоком значении этого слова. Потому что миф – это история не о человеке, но о космосе. Оттого и люди, населяющие пространство мифа – особые. Они и не столько люди, сколько персонажи. Их цель – не собственное благополучие или даже счастье, но раскрытие законов Вселенной. И если для этого раскрытия они должны найти свое счастье, они непременно его найдут. Если же ради свершения космических законов им нужно будет пройти через испытания, страдания или даже смерть, они безропотно пойдут на это.

В повести «Счастливая Москва» таинственные законы Вселенной низводят Москву с небес под землю. В небесах Москва работала инструктором парашютистов, на земле, оказалась сотрудницей военкомата и, наконец, строителем метрополитена она спускается под землю, где происходит авария, после которой ей ампутируют ногу. После чего, она, наконец, находит себе мужа – самого ничтожного из окружавших ее мужчин:
«Ты такой маленький гад, который живет в своей земляной дырочке. Я девочкой их видала, когда лежала в поле вниз лицом.
— Это вполне понятно, — охотно согласился Комягин. — Я человек ничто.
Москва нахмурилась: «Ну зачем, зачем он есть на свете? Из-за одного такого все люди кажутся сволочью, и каждый бьет их чем попало насмерть!» — Я когда-нибудь приду к вам и буду женой, — сказала Москва».

Подобную же нисходящую эволюцию в том или ином виде переживают и все любившие Москву мужчины. При этом, они не ропщут, не сопротивляются уготованной им судьбе и даже пытаются отбивать друг у друга свою возлюбленную, поочередно принадлежавшую им всем. Их поведение, покорное течению мифа, объясняет одна давняя статья, вышедшая в 1978 г. в СССР в сборнике «Античность и современность». Называлась статья весьма непривычно для советского времени: «Была ли у древних греков совесть». Автор статьи В. Н. Ярхо задается вопросом – как герои греческой мифологической литературы переживали совершаемые ими поступки? Понимали ли они, что делали, и могли ли за совершенные ими преступления осудить себя своим собственным, независимым ни от каких внешних обстоятельств, внутренним моральным судом, который не только является совестью человека, но и указывает на то, что у человека вообще есть свой собственный внутренний мир, отличный и независимый от мира внешнего.

Так вот, проанализировав посвященный этой проблеме обширный литературный материал, а также само содержание античных трагедий, автор статьи приводит причины, побуждающие героев греческой мифологии к действию и определяющие их оценку своих поступков. Среди этих причин – голоса богов, звучащие в душах героев, высшая целесообразность, связанная с благом государства, а также мнение значимых для героев греческих мифов, окружающих их людей. При этом, автор статьи так и не находит у исследуемых им персонажей какого-то независимого от их внешнего окружения внутреннего цензора, ориентированного только на себя. Также не находит он у них и самодостаточного внутреннего мира, противостоящего миру внешнему. Поэтому в конце своего исследования он уверенно констатирует: «Совесть и в том и другом случае оказывается не нужной – как самим героям древнегреческой трагедии, так и их создателям», подразумевая этим выводом, что у персонажей греческих трагедий внутренний мир заменен внешним.

Эта замена внутреннего мира внешним – важнейшая характеристика героев мифологических историй. Подобная же замена имеет место и у литературных героев Андрея Платонова, еще раз указывая на то, что его литература – это мифология. Эту психологическую специфику своих персонажей, конечно, чувствовал и сам Платонов. Недаром один из влюбленных в Москву мужчин доктор Самбикин говорит другому ее любовнику - инженеру Сарториусу: «Но вполне может получиться, что тайна жизни состоит в двойственном сознании человека. Мы думаем всегда сразу две мысли, и одну не можем!» Однако именно этой двойственности у героев Платонова и нет. Хотя все они, конечно, в том или ином виде мучаются выбором между плотской любовью и любовью к коммунизму. Этим же выбором мучается и сама Москва Честнова: «Любовь не может быть коммунизмом: я думала-думала и увидела, что не может… Любить наверно надо, и я буду, это все равно как есть еду, — но это одна необходимость, а не главная жизнь».

Однако, несмотря на возникший перед персонажами платоновской повести «Счастливая Москва» выбор между любовью и коммунизмом, все они, тем не менее, безропотно идут в одном направлении, причем не к любви и не к коммунизму, но в пустоту и мрак, где доктор Самбикин обнаружил главную тайну жизни: «Эта пустота в кишках всасывает в себя все человечество и движет всемирную историю». При этом, психологическая оправданность движения персонажей Платонова в пустоту, то есть в обратном направлении от любви и от коммунизма, определяется лишь чрезвычайно густым, насыщенным, явно сверхчеловеческим языком самой его мифологический повести, не позволяющим им остановиться, оглядеться, сделать шаг в сторону и произнести слова шекспировского Гамлета: «Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя».

Вместе с тем, мифологичность платоновской литературы, в которой внешнее пространство мифа превращается в коллективное сознание множества людей, становясь их внутренним ментальным пространством, чрезвычайно важно для понимания русской и в том числе и советской истории, явно являющейся мифологическим, а потому космическим процессом.



12. Аида Домбровская, лицей № 1. Ангарск

Платонов

Один из величайших прорывов в современной русской литературе произошёл в 20-е годы с появлением таких авторов, как Владимир Маяковский, Виктор Шкловский и Исаак Бабель. Никому неизвестно, как советские тексты могли бы выглядеть в последующие десятилетия, если бы Сталин не репрессировал многих писателей того периода и не заставил пребывать людей в страхе. Некоторые из лучших произведений увидели свет только после распада Советского союза, и именно в наше время они просачиваются на международную арену. Андрей Платонов, безусловно, также стал большим дарованием.

Андрей Платонов (настоящая фамилия Климентов) родился 1 сентября 1899 года в Воронеже в рабочей семье, в которой, кроме Андрея, было ещё десять детей. Будучи самым старшим ребенком, мальчик помогал родителям в воспитании братьев и сестер. Позже ему пришлось оставить учебу, чтобы пойти работать. Платонов сменил массу профессий: побывал помощником машиниста, литейщиком и слесарем. В своих письмах будущий писатель так отзывался о своем тяжелом детстве: «Я жил и томился, потому что жизнь сразу превратила меня из ребенка во взрослого человека».

Литературная карьера Андрея Платонова началась в качестве фронтового корреспондента во время Гражданской войны. В 1921 году он опубликовал свою первую книгу под названием «Электрификация». Через год был выпущен сборник стихов — «Голубая глубина», тем самым писатель обратил на себя внимание опытных критиков. Книгу высоко оценил известный поэт Владимир Брюсов, отметив следующее: «У него [Андрея Платонова] - богатая фантазия, смелый язык и свой подход к темам».

Как и у многих представителей 20-х годов, биография писателя наполнена революционными идеями. «Он был большевиком в глубоком смысле этого слова», — считает Алексей Варламов, прозаик и биограф Андрея Платонова. Однако Платонов позже приходит к противоположному мнению, осознав неосуществимость и абсурдность коммунизма.

В 1927 — 1930 гг. создаются бессмертные произведения Андрея Платонова: повесть «Котлован» и роман «Чевенгур». В этих книгах-антиутопиях автор переосмысливает идеологию советской эпохи, за что подвергается резкой критике со стороны Сталина. В итоге Платонова на некоторое время перестают издавать.

В годы Великой Отечественной войны Андрей Платонов вернулся к писательской деятельности в качестве репортера газеты «Красная звезда», где публикует короткие истории.

К сожалению, его литературная свобода продлилась недолго. В 1946 году, когда вышел рассказ «Возвращение» в журнале «Новый мир», Платонова окончательно прекращают печатать. Вполне вероятно, что такие события привели его к ироническим мыслям о полном провале революционных идей. Писатель умер 5 января 1951 года в Москве от туберкулеза, и был похоронен на Армянском кладбище. "Читатель разминулся с Андреем Платоновым при его жизни, чтоб познакомиться с ним в 60-е годы и открыть его заново уже в наше время," — подытожил литературовед Владимир Васильев.

Говоря о новаторстве Платонова, точно высказался легендарный кинорежиссёр Александр Сокуров: «В искусстве и художественной жизни всегда, во все времена имела значение преемственность языка. Мы часто говорим о модернизме языка, но мы должны понимать, что где-то был корень, из которого все вырастает. Андрей Платонов был самым ярким стилистом в нашей великой литературе. Далеко не каждому писателю, даже самому уникальному, были дарованы талант и смелость выражаться своим языком. А язык Платонова — абсолютно революционный, у которой есть своя фразеология, свое происхождение. Платоновская литература заявляет, что мы бесконечно оригинальны, а не монотонны. Его произведения — абсолютное сокровище нашей литературы, к счастью, не поддающееся анализу. Как только вы попробуете проанализировать его фразу, вы убьете сущность как всякий образ. Его образы не поддаются дешифровке».

Действительно, Андрей Платонов был революционером и новатором. Он был тем редким, пролетарским автором, со свойственными ему народностью, стихийным материализмом и реализмом. Сын обычного железнодорожника, он с энтузиазмом примкнул к революции 1917 года, соблазнив многих Ленинскими концепциями, разочарование в которых наступило быстро. Ошеломленный последствиями страшного голода 1921 года, Платонов изучал инженерное дело и большую часть 20-х годов усердно работал над проектами электрификации и ирригации, став профессиональным писателем только в конце десятилетия. В то время, как многие из его рассказов были уже изданы, важный цикл новелл о советской жизни с момента революции до восхождения Иосифа Сталина оставались “незамеченными” ещё при жизни гения.

В своем шедевре «Котлован», который является ловкой интерпретацией сталинских “пятилеток”, Платонов делает центральным героем бывшего рабочего механического завода, Вощева, столь странного, непонятного окружающим людям. Автор наделяет Вощева склонностью к “задумчивости среди общего темпа труда”, иными словами способностью мыслить не как, остальные. За это его и увольняют.

Вскоре персонаж попадает в бригаду землекопов, готовящих котлован для фундамента дома, который, по их мнению, принесет счастье новому поколению. Они же уверяют Вощева, что познали смысл жизни, и это “равносильно вечному счастью”. Напротив, автор повести обращает наше внимание на то, что постройка здания забирает у героев все силы: «все спящие были худы, как умершие … каждый существовал без всякого излишка жизни…» и «их лица были худы и угрюмы».

Образ котлована не менее символичен. Котлован — это огромная могила, которую рабочие роют для самих себя. И все их попытки возвести величественное здание пролетариата оказываются тщетными, поскольку такое рабское отношение к труду приводит многих людей к гибели. Тем временем повседневная жизнь снова становится похожей на пустую, мёртвую материю.

Андрея Платонова по праву можно назвать величайшим критиком коммунизма, приводящего к разрушению прошлого и настоящего и краху будущего. В повести «Котлован» труд героев, который оказывается губительных для них же, является свидетельством отсутствии истины в идеологии советской эпохи. Истина не может существовать, если люди, поддерживающие её «фундамент», погибают. Таким образом, «Котлован» — это горький плач по всему, что было бесчеловечно в эпоху Сталина.



11. Белла Верникова, поэт, эссеист, историк литературы. Иерусалим

Еще один военный рассказ Платонова

В 1946 году в журнале «Новый мир» (№10-11) был напечатан рассказ Андрея Платонова, в годы войны корреспондента газеты «Красная звезда» и автора изданных сборников военных рассказов, о трудностях перехода вернувшихся с войны к мирной жизни. Рассказ «Семья Иванова», впоследствии получивший название «Возвращение» и открытый сегодня на разных сайтах, был негативно встречен официальной критикой – в «Литературной газете» (4 января 1947) появилась рецензия В.Ермилова «Клеветнический рассказ А.Платонова», в очередной раз перекрывшая писателю возможности публикации.

Я помню, как Андрея Платоновича Платонова начали возвращать в литературу в связи с перестройкой, о чем пишу в эссе, напечатанном в московском журнале «Кольцо А» (№75, 2014):

«Среди тех немногих, кто в Одессе 1980-х годов относился к нам как к значительным современным писателям, был и заходивший в редакцию университетской газеты мой приятель, профессор Технологического института им. Ломоносова Ефим Исаакович Таубман, кроме научной деятельности занимавшийся писателем Андреем Платоновым как инженером. Сегодня известно, какое влияние на творчество Платонова оказал его инженерный бэкграунд, а в 1980-е гг. произведения Андрея Платонова вместе с его биографией возвращались к читателям – впервые были опубликованы «Котлован», «Чевенгур», «Ювенильное море», проводились платоновские чтения и конференции. На одну из таких конференций приезжали из Москвы Лев и Елена Шубины, профессор Ефим Таубман познакомил меня с ними на вечере в Доме актера».

Актом воздаяния Андрею Платонову от задолжавшей науки была названа конференция, посвященная 90-летию со дня рождения писателя, прошедшая в октябре 1989 г. в Ленинграде, в Пушкинском Доме. Доклад доктора наук Виктории Бузник был посвящен драме возвращения с войны в рассказе Платонова «Семья Иванова», речь шла о принципиальном новаторстве этого лучшего из послевоенных творений Андрея Платонова, первооткрывателя трагической темы невосполнимых утрат народа, связанных с военным лихолетьем, воссоздавшего в рассказе образ разоренной семьи, страдания женщин и детей, вынужденных противостоять жестокостям войны.

Не узнав подросших детей и считая жену виновной в измене, гвардии капитан Алексей Иванов собирается уехать из семьи в другой город к девушке Маше, с которой вместе возвращался с войны, но из вагона видит малолетних сына и дочку, бегущих вслед за поездом, и, пораженный чувством, усиленным неповторимым языком Платонова, спрыгивает на землю:

«Прежде он чувствовал другую жизнь через преграду самолюбия и собственного интереса, а теперь внезапно коснулся ее обнажившимся сердцем».

Фрагмент рассказа «Возвращение», когда отец наблюдает за сыном:

«Одет-обут Петрушка был аккуратно: башмаки на нем были поношенные, но еще годные, штаны и куртка старые, переделанные из отцовской гражданской одежды, но без прорех – где нужно, там заштопано, где потребно, там положена латка, и весь Петрушка походил на маленького, небогатого, но исправного мужичка», – стилистически близок фрагменту другого военного рассказа, «Судьба человека»:

«Мальчик был одет просто, но добротно: и в том, как сидела на нем подбитая легкой, поношенной цигейкой длиннополая курточка, и в том, что крохотные сапожки были сшиты с расчетом надевать их на шерстяной носок, и очень искусный шов на разорванном когда-то рукаве курточки – все выдавало женскую заботу, умелые материнские руки».

И обращает нас к Андрею Платонову, вынужденному пребывать литературным рабом ради спасения сына.

О том, что писатель Шолохов – Киже 20-го века, сказано в моей публикации «Киже в неглиже» в петербургском журнале «Сетевая Словесность» (август 2006).

К текстам, посвященным Федору Крюкову как автору «Тихого Дона», примыкает открытая в сети статья Евгении Смирновой (Вестник Волгоградского госуниверситета. Сер. 8, 2015) о редакторской работе Федора Дмитриевича Крюкова в журнале «Русское богатство» в 1912-16 гг. Ф.Крюков «всегда был беспристрастен в оценке, не признавая литературного «кумовства». В рецензии на 5-й том рассказов Александра Серафимовича, с которым Крюков вел дружескую переписку, Федор Крюков отметил, что «отсутствие чувства меры – основная слабость таланта А.Серафимовича» («Русское богатство». 1913, №12)».

Серафимович, напечатав в редактируемом им журнале «Октябрь» 1928 г. рукопись романа Федора Крюкова под фамилией Шолохов, рассчитался с покойным писателем, не признававшим литературного кумовства, на многие десятилетия предав его имя забвению.

Как пишет Юрий Кувалдин, безумная химера «авторства Шолохова» держалась на терроре.

В апреле 1938 г. был арестован Платон, 15-летний сын Андрея Платонова, осужденный на 10 лет лишения свободы за «руководство антисоветской молодежной террористической шпионско-вредительской организацией», вернувшийся, после требований А.Платонова о пересмотре дела сына и ходатайств друзей писателя, из заключения осенью 1940 г. больной туберкулёзом. Выпустив Платона Платонова, его не оправдали и могли посадить повторно.

Рассматривая отношения Андрея Платонова с Михаилом Шолоховым, одним из ходатаев за сына писателя, и останавливаясь на истории публикации в 1943-44 гг. глав романа, заказанного Шолохову Сталиным, Зеев Бар-Селла в книге «Литературный котлован. Проект «Писатель Шолохов» (М.: РГГУ, 2005) пишет:

«Платонов быть у Шолохова в лакеях не захотел, хотя и предложения о «сотрудничестве» не отверг. … Условие было поставлено, и тогда совершенно неожиданно увенчались успехом хлопоты Василия Гроссмана – Андрей Платонов стал штатным корреспондентом «Красной звезды» с присвоением ему звания капитана. А восемь месяцев спустя – с 5 по 8 мая 1943 года – в «Правде» были напечатаны первые «главы из романа» («Они сражались за родину»). Вот только к этому времени сын Платонова – Платон Андреевич – умер. И с 4 января 1943 года пугать писателя стало нечем».

Бар-Селла приводит воспоминания Федота Сучкова о том, что Андрею Платонову и раньше приходилось быть «литературным негром» ради заработка, и описывает схему редакторской правки платоновских текстов под шолоховские – из текста удалялись признаки платоновского стиля, причем кое-что оставалось, и добавлялись стилизации в духе «Тихого Дона».

По тому же рецепту в начало рассказа «Судьба человека» вписан фрагмент с упоминанием Верхнего Дона и станицы Букановской, но из биографии героя не выброшен Воронеж, и как признак платоновского стиля осталось замечательное предложение: «В двадцать девятом году завлекли меня машины».

Рассказ «Судьба человека» близок творчеству Андрея Платонова и тематически. В публикации Л.Сурововой об истории следствия по делу Платона Платонова в сборнике «Архив А.П.Платонова» (М.: ИМЛИ РАН, 2009. Кн. 1) подчеркнуто, что «тема страдающего ребенка, сироты, лейтмотивом проходит через все платоновское творчество, но в рассказах о детях и для детей, написанных после ареста сына, она достигает своей наивысшей фазы развития, окрашенная личным чувством».

Хочется верить, что научная атрибуция позволит восстановить текст рассказа «Судьба человека» в авторской редакции.

© Bella Vernikova, 2019



10. Елена Оронина, писатель. Краснодарский край.

Платонов, Раиса, Анна

«В прекрасном и яростном мире» А. Платонова на моей мысленной книжной полке стоит рядом с книгой «Физика в природе» Л.В. Тарасова, в иллюстрациях которой сверкают молнии, зарождается радуга и светит гало. Когда-то торкнуло, околдовало название, тайна рассказа, про который кажется, что в нём есть ещё что-то, а не только написанное, и всё прекрасное у Платонова для меня сосредоточено здесь.

Но я не могу не знать о жизни Раисы и Анны, моей бабки и её родной сестры и их матери Ирины и их отца Якова. Мне не трудно о них вспоминать, их речи, их сказы для молодёжи о давно прошедшем, без горя и страдания, с желанием не огорчить и не отпугнуть. Мне трудно читать Платонова, так трудно, как было бы снять с раны повязку с болью и нежеланием, и посмотреть: зажили раны ли, выздоравливает ли организм и, сравнивая современность с той современностью, понять: раны не зажили, организм в агонии. Нежелание сдирать повязку с раны возникает от того, что ему, Платонову, тогда было больно от своих времён, а нам сейчас больно от своих. «Каждому человеку больно от своих времён,» - так можно сказать только риторически, поверхностно. Не ото всех времён. Больно от времён распада и уничтожения, несвободы, унижений и несчастий.

Раисе и Анне в наши совместные девяностые и нулевые от тех, давних времён было уже не больно. Потому что им казалось, что времена наступили уже хорошие. Анна умерла в 2008 году, а Раиса в 2009, до украинских событий, они, кубанские казачки, не дожили, не узнали, умерли с верой в наше и всеобщее благополучие.

Раиса помнила, как в тридцатые перекрыли, окружили провинившиеся станицы на юге России проклятые и выморили голодом население, и никого к голодающим не подпустили: «Умирайте, раз названия ваших станиц и хуторов занесли на чёрную, позорную доску». Время потом назвали «голодомор».

А Анна помнила, как в своей лавке их собственный, наверное, нэповский дед спрашивал: «А что, девчата, вам какой материи на платья дарить?» А они хором кричали: «Красного, дедушка, красного». А в семнадцать лет она пошла на фронт, и с Красной армией дошла до Вены, где и вышла удачно замуж за красного командира.

Их мать Ирину убила молния. «Боже, та самая, платоновская!» - часто думаю я, вспоминая их рассказы. На российском юге пылала платоновская гроза, ослепившая машиниста Мальцева, а моя прабабка Ирина вышла в поле собирать урожай, и машиниста молния ослепила, а прабабку Ирину поразила в голову в белом платке, завязанном не на шее, а на затылке. и осиротели её дети, и муж Яков, недавно вернувшийся из заключения, где отсидел год за колоски. «Колоски» - это когда после уборки по колхозному полю идут нуждающиеся, и собирают, незаконно присваивают то, что случайно закатилось, спряталось, забилось в земляные норки, а тоже было нельзя, надо было отдать в общак. История нашей Ирины на том закончилась, а машинист Мальцев от другой молнии, молнии жёлтого светофора, потом прозрел.

И не плакала по матери старшая сестра Раисы и Анны Дуня, материна любимица, потому что она к тому времени умерла во время родов, недолго побыв замужем, и ребёнок умер, так же, как и поздние, слабые дети Ирины, рождённые в тридцатые годы, а всего она рожала двенадцать раз, а когда Ирину убила молния, то их, детей, осталось шестеро. Хорошо, что Яков к тому времени вернулся из заключения. Это же чевенгуровские Прохор Абрамович с семейством! Только любви у Раисы, Якова, Ирины, Анны было больше друг к другу, не было отчего-то выжженной пустыни в душе. По платоновским душам кто-то словно катком прошёлся, хорошо, что роман жанрово называется антиутопия. Поэтому антиутопия, а всё остальное правда.

Будни у Платонова то военные, то рабочие, если праздник — то похороны, если отдых — то побираться. Ту-дуф, ту-дуф - платоновская железная дорога из рассказа в рассказ, из повести в роман. Баба какая-то в вагоне рожает, а там мужики разные, красноармейцы. Нет. Они, Раиса с Анной, на бричках или пешком, и праздники у них бывали, а всё равно от сходства под ложечкой сосёт. А то и пешком ходи десятки километров. Ходили пешком, в основном, Раиса с Анной, как и их мать Ирина с отцом Яковом, родственники и соседи, и до ближайшего города на ярмарку по пылище босиком. И в поле, бывало, ночевали. Южная ночь, красота одна, гоголевщина.

А платоновщина, она пусть в прошлом останется, как вспомнишь, ой-ой-ой, горестно качая головами и прикрывая ладонями рты, ходили смотреть на антрацитовые зимние дороги. Нам, молодым, рассказано вскользь, без подробностей. Где дозоры были выстроены и никого не пропускали, там, вдали, люди с голодухи гибли. Каганович по югу России осуществляет, а Молотов — по Украине. И не помочь людям мрущим, не пробраться со своим подаянием, едой для голодающих. Ничего не попишешь, «чернодосочники». Хорошо хоть они, Раиса с Анной, на красные доски попали. «Красного, дедушка, красного!» Пробрались, вскарабкались всё же их станицы, выполнили хлебозаготовочные планы. Раиса старше, лучше помнит, у Анны, на пять лет младше, на уме лишь маковые платья с тем временем связаны, тогда ещё мак по огородам паразитировал, и белые халаты, что носила она как медсестра, да её командир ей всегда глаза застит. Раиса ненавидит Сталина, Анна отмалчивается.

Да не одни же мы такие. Как всем, так и нам. Не первый же это голод был в России. А кроме голода? Сколько мучений сделано людям, лучше не вспоминать. А сейчас? - думали Раиса и Анна, сейчас счастье, времена другие. Умирали спокойными.

Снова читаю: «Чевенгур», «Котлован», «Возвращение», «Река Потудань»… Иронии сколько, в каждой строке! Смешной писатель Андрей Платонов, если разобраться. Зощенко по сути. Жизнерадостные мы, люди русские, да и украинские тоже, чтоб вот так о геноциде своего народа рассказать, и чтобы читать было интересно. «...однако Иванов не мог долго пребывать в уныло-печальном состоянии; ему казалось, что в такие минуты кто-то издали смеется над ним и бывает счастливым вместо него, а он остается лишь нахмуренным простачком.» (Андрей Платонов, «Возвращение).

Только отвечать за геноцид и нечеловеческую нашу жизнь кто будет? Молотов прожил 96 лет, а Каганович — 97. Отвечать кто будет? Платонов? Ему, великому, 120 исполнилось, а его так при жизни зажали, что и через 80 лет с трудом творчество данного писателя выпиливается из бетонных толщ непонимания и недочтения и выносится к свету осознания, приятия и восхищения.

30.05.2019



9. Александр Ралот, писатель, публицист, краевед. Краснодар

Собрание сочинений

На время мне запрещено высовывать нос из кабинета! Потому, что у племянницы Катерины неожиданно возникло желание уничтожить пыль в соседней комнате и особенно на старинной книжной полке.

— Дядь Саш, скажи, пожалуйста, зачем в нашем доме пылятся восемь томов собрания сочинений товарища Андрея Платонова, классика русской литературы двадцатого века. Если честно, я о таком даже не слышала. Ну, Шолохов, ну Твардовский или Фадеев, понятно. А Платонов? Может быть их сразу туда?

— В библиотеку не возьмут! - Прервал я монолог родственницы. К большому сожалению, сейчас они сами, такие собрания, списывают.

В кабинет заглянуло хитрое личико Екатерины. - Дядь Саш, я тебя уже пятнадцать лет знаю! И если ты Платонова хранишь, то не спроста! Колись! Зачем эти тома? Я уж точно их читать не стану. Мне семь томов Роулинг осилить бы. А там ещё Толкиен, на подходе.

— Катюша, будь добра принеси любой том из собрания или выпусти меня из заточения, я сам выберу.

— Ладно. Затворник. Свобода тебе! Но не надолго. Идём на кухню пить чай. А потом я за пылесос и тогда.....

***

— «И решив скончаться, он лег в кровать и заснул со счастьем равнодушия к жизни»- это из его произведения «Котлован».

« - Ты зачем здесь ходишь и существуешь? - спросил один, у которого от изнеможения слабо росла борода. - Я здесь не существую, - произнёс Вощев, стыдясь, что много людей чувствуют сейчас его одного. - Я только думаю здесь.» -

Тоже из «Котлована»? - спросила племянница.

Я кивнул и продолжил.- «— Зачем же он был? — Не быть он боялся.»

Чувствуешь какой красивый, можно сказать, вкусный и неповторимый русский язык. Так писать не мог никто! Не зря же, до наших дней дошла легенда о том, что вождь народов, товарищ Сталин, прочитав его повесть "Впрок" написал на полях:- "Автор — сволочь, но талантливый".

— Ух, как интересненько. Найди это произведение. Наберусь смелости и таки прочту! Если пойму. Буду потом нашим, в гимназии, хвастаться. Всем классом потом будут репы свои чесать. Завидовать! А за что Иосиф Виссарионович так автора приложил?

— Сама почитай.- Я протянул Катюше ксерокопию документа. -Это записка Сталина, предназначенная для редакции журнала "Красная новь". Там опубликовали повесть «Впрок».

— «К сведению редакции «Красная новь».- Читала вслух девушка- «Рассказ агента наших врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения и опубликованный головотяпами-коммунистами с целью продемонстрировать свою непревзойденную слепоту. Р.S. Надо бы наказать и автора и головотяпов так, чтобы наказание пошло им «впрок».»

- Ничего, себе! И что после всего этого их не того? Не расстреляли? — Андрея Платоновича дружно перестали публиковать. И это несмотря на то, что все редакторы и писатели, которые читали повесть, отзывались о ней положительно.

— Дядя. Ты сам-то её прочёл?

— Конечно. И даже перечитывал.

— Тогда расскажи, на что именно вождь взбеленился?

— Катюша, я ведь не Сталин! У меня другая фамилия. Поэтому могу лишь предположить, хозяину страны не понравилось то, что автор решился высмеять процесс коллективизации.

— Ну что тут такого? Подумаешь.

— Вам современным, трудно понять ушедшую эпоху. Но всё же постарайся вникнуть! Дело в том, что Сталин, не без основания, считал себя автором и инициатором коллективизации.

— А. Поняла. Выходит, что Платонов высмеял самого!

— Ну не совсем так. На подобное, в Советском Союзе не мог решиться никто.

Просто автор, в своём неповторимом стиле маленько поиздевался над вышедшей статьёй, под названием "Головокружение от успехов".

— Понятненько. И что, его после всего этого, на Колыму или сразу к стенке?

Ведь обозвал же хозяин станы писателя - агентом наших врагов!

— Платонов, по ночам, прислушивался к шуму мотора. Ждал, что за ним, обязательно приедут. Но в Кремле поступили иначе. Хитрее, подлее. Арестовали пятнадцатилетнего сына.

— Опа-на! Моего ровесника! А его-то за что?

— Как обычно. Стандартно. Статье 58/10 - «За антисоветскую агитацию».

— А он, что? И правда агитировал? Да, такого быть не может!

— Скорее всего Платонов-младший в какой-то, «своей» компании, взял да и брякнул, что-то такое, за что, в те далёкие времена можно было и загреметь.

— Как Варлам Шаламов?.

— Примерно. Рад, что ты его знаешь. Хвалю!

— Сгинул пацан? Подросток, в суровом Гулаге!

— Выжил. Отпустили в сорок первом . Один смелый депутат верховного совета сильно хлопотал.

— И кто же этот смельчак?

— Шолохов! Он дружил с Платоновым. Но парнишка вернулся домой с открытой формой туберкулёза.

— Выходит его на фронт не призвали, с такой-то болезнью?

— Сын умер в начале сорок третьего года. Отец был рядом с ним и заразился.

Поговаривали, что военный корреспондент газеты «Красная звезда», капитан Андрей Платонов, за фронтовыми ста граммами говорил, в минуты откровения- власть забрала сына, но вот творчества, у него отнять не в состоянии, никто! Катюша примолкла. Взяла из моих рук томик автора, полистала. Увидела фото женщины.- Жена? Как они жили? Расскажи. Если знаешь?

— К сожалению, племяшка, я этой стороной жизни классика, не интересовался. Читал, что любимая девушка Платонова, уехала от него в какую-то глухомань. Но Андрей всё таки добился своего. Приезжал к ней, еженедельно.

Молодые поженились, но белая полоса в жизни писателя тут же изменила окраску.

Брат и сестра писателя в тот же год скончались отравившись грибами. А свекровь никак не могла найти общий язык с невесткой. И Андрей Платонович постоянно мучился от того, что не мог примирить двух, любимых женщин.

— А после войны? Жизнь наконец, наладилась? Издавать начали?- Екатерина листала один том за другим, стараясь отыскать даты послевоенной публикации.

— В сорок шестом капитана демобилизовали, по болезни. Я уже говорил, чахотка-болезнь заразная. Платонов написал рассказ «Семья Иванова». Его напечатали. Ты можешь отыскать его в собрании сочинений, под названием «Возвращение». И всё началось по новой. Критики яростно обвиняли автора в клевете на воинов-победителей! Понятное дело, что после этого на литературе можно было поставить жирный крест. Пришлось писателю переквалифицироваться. Он стал собирать и перерабатывать народные сказки. Читал их своей дочке Машеньке. К стати по мотивам е «этих трудов», через двадцать лет после смерти классика, наши мультипликаторы сняли серию великолепных фильмов.

— Так, дядь Саш! Это всё я забираю в свою комнату.- Племяшка, в два этапа перенесла собрание сочинений в “лежбище”. - Да и ещё вот, что.- Она протянула мне планшет, на экране которого мерцали буквы- «Забыл сказать: очень хороший язык».- Максим Горький, об Андрее Платоновиче Платонове.



8. Дмитрий Близнюк, поэт, литератор. Харьков

Чертог из воробьев

Платонов для меня — загадка стиля, пыльная музыка на склоне дня. Самородный камень русской словесности, который отрастил руки и ноги. И ушел от людей. Душа писателя, которая ищет счастье, но не может его обнаружить в тяжеловесной возне пролетарского бытия. Все его сочинения пронизаны светлой, твердой тоской по утраченному механизму голоса у соловья. Птицу открыли, как кошель, но чудо осталось непойманным.

У Платонова особенный стиль речи, отличимый от всех других. Мир, лишенный мелких штрихов, все предметы, которые больше личности, чем люди, и люди, утратившие души, одеты в туман, как призраки барынь — в шубы, но мы угадываем их по внутреннему теплу. В складках слов. Писатель точно разочаровался в человеке, в эпохе; его герои, омытые кровями революций, ищут ценность в вещах, в предметности, ибо смотреть на современного человека противно и душно. Так живет себе человек, плоть в пустоте, и сам не знает зачем. Не то, что локомотив или рояль. Часы с заводом. Таинство музыки под деревяшкой. На первый план выходят предметы, а именно — скупая, широкая антипустота природы. Опозоренный и униженный, творческий человек как бы отходит от страшных событий, от центральных ролей в исторической пьесе и дает шанс другим. Но другие не могут. Бьются в заводской злой пролетарской тоске. Как рыба об чугун. С верой, что однажды наступит светлое одиночество, прозрачная церковь осени в ржавых потеках. Все преграды духа разрушены, партийная исповедь впереди. И видно все. Подсолнух на крыше. Бобыль, задавленный удивлением миру, жарит ящерицу у костра. И сухая, горькая мать — без памяти, без мяты, без прошлого и будущего — живет в песках, как полубезумный джин.

Платонов — это необычная постановка слов; абстрактное накрывает конкретное, как громадная ладонь саранчу. Вечернее торжество просыпающейся тьмы над ощущением внезапного телесного счастья. Пыльные мышцы каменной кладки. Платоновым можно наслаждаться, как степью, наивной искренностью фраз, нечаянно уснув в пыли, в лопухах. Никто не писал так, как писал Андрей, никто не будет писать так позже, ибо все гениальное создается в единственном экземпляре, вызывая не желание подражать, но немое восхищение благоустройством речи. «Потому что музыка всегда играет ради победы, даже если она печальная» («Джан»). А печали у Платонова тонны. Ненавязчивая печаль, не желающая быть в тягость, самобытная печаль творца и детских прямых откровений. Желание заглянуть в душу сквозь вещь, как рыбак, который утонул ради любопытства. Что такое смерть? А что такое жизнь? Сгусток темной разумной вони и воли в костяной избе.

Платонов видит свет не в конце тоннеля, но в бедности, голоде и истощении. Дух сильнее, чем предательская плоть, навал смертоубийств… И герой готов свернуть шеи горам, как курам, изничтожить сотни врагов и безликих граждан ради прекрасной мертвой дамы. Но зачем? Неизбывное черное похмелье террора. Выяснения отношений с миром на каждой странице, скраденная красота общего, личность с мешковиной на башке, как рябая пленница, и сквозь прорехи в ткани тихо восхищаешься миром. В ожидании выстрела. Одержимый жизнью и скромностью, чтобы никого не обидеть, но показать свою истину. Срамница, гора битого кирпича, камни безликих… Но, присмотревшись, видишь изделие в тумане за аурой технического. Робкие проблески человеческого сквозь вонючую тьму. Не покидает ощущение, что муза Андрея всегда ощущала болезненную смазку нагана, нарезного ствола, незримого механизма, витавшего над каждым в то время - некий грозный, потрескивающий, как скачки напряжения в лампе следователя, аурозаменитель. Мне бы хотелось посмотреть, как развился бы талант Андрея в лучших условиях жизни, пригодных для полноценного творчества, когда есть интернет и супермаркеты, когда люди страдают не голодом, а обжорством, когда свободного времени больше, чем человек способен его убить.

20-й век — механический шакал — проглотил писателя. Андрей писал в жуткой темноте, среди кровавого мазута и кала кровожадных идей, среди нечистот подлости, в надежде увидеть свет — свет настоящей незамутненной радости человеколюбия. Никогда он не был и не будет современным, модным, популярным. Но навсегда останется в русской литературе — чертог из воробьев и диковинных живых механизмов речи. Займет достойное место в литературной вечности, как колокольня в небе среди тихой симфонии облачной грусти, тоски, печали, зубчато-ступенчатого страдания. Выедая себя веществом слова. Мы слышим, как гудела далекая эпоха, — писатель пробовал придать человеческие черты невыразимому зверю, жестокому и беспощадному. Но как обойти государство, которое всегда болтается под ногами, — сонная анаконда, полная трупов, разлагающихся надежд?

Андрей вышел наружу — сквозь провал в кирпичном аду — в свежий многоэтажных воздух классики. И во влаге теплого дождя возникли мыльные изгибы радуги — простоволосой, спокойной. И читатель тихо засиял. Все будет хорошо, даже если не будет. «Темные деревья дремали, раскорячившись, объятые лаской спокойного дождя; им было так хорошо, что они изнемогали и пошевеливали ветками без всякого ветра» («Чевенгур»).



7. Гумер Каримов, писатель. Санкт-Петербург

«Белое пятно» биографии

«Мать шла с коляской по бульвару. И тут ее остановил незнакомый человек. Мать говорила, что его лицо было некрасивым и грустным. А главное — совсем простым, как у деревенского мужика. Я думаю, оно было еще и значительным. Недаром мама помнила его всю жизнь.

Штатский незнакомец казался вполне здоровым.

— Простите, — решительно и смущенно выговорил он, — но я бы хотел ущипнуть этого мальчишку.

Мама возмутилась.

— Новости, — сказала она, — так вы и меня захотите ущипнуть.

— Вряд ли, — успокоил ее незнакомец.

Затем добавил:

— Хотя еще минуту назад я бы задумался, прежде чем ответить…

— Идет война, — заметила мама уже не так резко, — священная война!

Настоящие мужчины гибнут на передовой. А некоторые гуляют по бульвару и задают странные вопросы.

— Да, — печально согласился незнакомец, — война идет. Она идет в душе каждого из нас. Прощайте.

Затем добавил:

— Вы ранили мое сердце…

Прошло тридцать два года. И вот я читаю статью об Андрее Платонове. Оказывается, Платонов жил в Уфе. Правда, очень недолго. Весь октябрь сорок первого года. И еще — у него там случилась беда. Пропал чемодан со всеми рукописями. Человек, который хотел ущипнуть меня, был Андреем Платоновым. Я поведал об этой встрече друзьям. Унылые люди сказали, что это мог быть и не Андрей Платонов. Мало ли загадочных типов шатается по бульварам?.. Какая чепуха! В описанной истории даже я — фигура несомненная! Так что же говорить о Платонове?!

Было ли все так на самом деле? Да разве это важно?! Думаю, что обойдемся без нотариуса. Моя душа требует этой встречи. Не зря же я с детства мечтал о литературе. И вот пытаюсь найти слова…»

Это из Автобиографии Сергея Донатовича «Ремесло».

И вот я поехал в родные места, в Уфу, на малую родину, где не был почти 20 лет…

Повёл жену и дочь по городу, показывал достопримечательности. Выходим на центральную улицу Ленина - она и сейчас носит имя вождя. - Вот здесь была чайная, в народе называлась «Чишма», есть такая речка тут.

В Уфе говорили: «Деньга есть – «Уфа» гуляем, деньга нет – «Чишма» сидим»: в послевоенные годы недалеко отсюда был один приличный ресторан «Уфа».

Напротив оперного театра показал им бывший роддом, где родился. Между прочим, за шесть лет до меня, 3 сентября сорок первого здесь появился на свет Сергей Довлатов. Его родители в эвакуации жили рядом, на улице Гоголя. В Уфе семья Довлатовых прожила недолго, и в 1944 году они вернулись в Ленинград. У Норы Сергеевны Довлатовой воспоминания об Уфе остались далеко не радужными. Казалось бы, что мог написать о городе писатель, проживший в нем три младенческих года… Но это же Довлатов! Но довольно о нем! Не то этот фантазер уведет нас от темы.

Итак, доподлинно установленный факт: С октября 1941 по июль 1942 года в Уфе жил в эвакуации Андрей Платонович Платонов. Но уфимский период жизни писателя остается "белым пятном" в его биографии. Воронежский писатель Олег Ласунский в книге о своем земляке не прошел мимо уфимского периода в биографии писателя. И нашел много любопытного. Так узнали мы, что Андрей Платонов продолжал здесь творить. На собрании секции московских писателей, тоже находившихся в эвакуации, прочел антифашистские рассказы "Железная старуха", "Дед-солдат", "Божье дерево", "По небу полуночи". Коллеги их высоко оценили, называли подлинно поэтическими произведениями. В Уфе же написан первый военный рассказ "Броня", подготовлена книга "Под небесами Родины". Она вышла в Уфе январе 1943 года, В нее вошли шесть рассказов. Открывает сборник очерк "Крестьянин Ягафар»: «Всемирной войны бабай тоже не испугался: он давно чувствовал, что где-то посредине земли зреет смертное зло; и теперь оно вышло наружу, в войну, как и должно быть. Бабай чувствовал нарастающее всемирное зло по людям, по содроганию их тихих сердец, все более берегущих свое счастье, свое семейство и свою родную землю – все, что будет вскоре удалено от них и страдать отдельно в бедности».

Но у меня возник вопрос: где именно жил писатель в Уфе, на какой улице, в каком доме? Нашел стихотворение "Уфимская прописка Платонова" башкирского поэта Газима Шафикова:

Хозяюшка квартиры На Ново-Мостовой - Единственная в мире Свидетельница той Поры его уфимской…

Ново-Мостовая! Вот как! Это недалеко от нас - горбатенькая улочка с мостиком через речку (кажется, Сутолоку). Помню библиотеку, мои первые книжки. Андрей Платонов жил неподалеку, в доме № 31. Хозяин Андрей Плотников слыл человеком грамотным. Интересовался историей Уфы. Поговаривали, что пишет очерки по истории города. Плотников имел красивый, с деревянной резьбой дом. Но постояльцам вскоре предложил съехать – ввиду идеологического разногласия. Так что на Ново-Мостовой Платоновы жили недолго. Дальше уфимские жития Платоновых продолжила Ксения Нестеренко. Еще студенткой принесла в «Вечернюю Уфу» рисунок старого дома и вскользь сказала: «В этом доме жил Андрей Платонов». Ее родственница Маруся Ильина была знакома с Плотниковыми. Она и предложила взять Платоновых к себе. Так они переехали на Амурскую, 35. Комнатка Андрея Платоновича и Марии Александровны, жены писателя, выглядела как игрушка. Теща его – Мария Емельяновна – спала на кухне, на сундуке. Где жил сын Андрея Платонова Тошка (Платон) со своей женой Тамарой, неизвестно. Сказано только, что его не прописывали из-за политической неблагонадежности.

Платонова домочадцы видели редко: рано уходил, поздно возвращался. А вот его жену гораздо чаще: красивая женщина, глаза большие, синие; брови изогнутые, тонкие.

В эвакуации Платоновы жили скромно и трудно. Отоваривались по карточкам в магазине на Ленина. Паек состоял из дефицита – сахар, крупа, водка. Водку Мария продавала и покупала продукты. Голь на выдумку хитра: жарила на сковороде зеленые помидоры.

А вот привет из детства: Светочка Смирнова! Росли мы по соседству, на пересечении двух старых улочек - поэта Габдуллы Тукая и болгарского революционера Димитра Благоева. Правда, я гораздо старше Светы, мы познакомились и подружились в социальных сетях. Она писательница, у нее есть рассказ: «В юности, сама того не ведая, я случайно побывала в том доме и в той семье, где жил во время войны эвакуированный из Москвы писатель Андрей Платонов…Друг моего будущего мужа… был женат на женщине из этой семьи, Наталье... Жили они на тихой зелёной улочке. Улица называлась Амурская. Дом был деревянный старый с низкими окнами, его окружал сад».

Вот и все, что мы знаем о жизни Андрея Платонова в Уфе. Она ему не понравилась, что он и описывал в дневниках: не было ни работы, ни денег. Платонов попытался заниматься башкирским фольклором, издал в Уфе книгу, но так и не «примирился» с городом и уехал из него, как только появилась возможность. Дом, где он жил, не сохранился. В июле 1942 года, получив вызов на фронт с запиской В. Гроссмана – принять «под свое покровительство этого хорошего писателя», Андрей Платонов поступает в распоряжение армейской газеты «Красная звезда». Но это уже совсем другая история.

Санкт-Петербург – Павловск

Май 2019 г.




6. Алексей Еремин. Москва

Житие Андрея Платонова

Как слон громоздится над прочими животными, как одинокая сосна высится над чистым полем, так Платонов возвышается над русской прозой двадцатого века. Но как мало кому в век промышленной цивилизации посчастливилось увидеть слона среди диких зверей, чистое поле с одинокой сосной, так мало кто постиг величие его прозы. Как не описать слепому краски рассвета, так не объяснить красоту его искусства. Однако, в меру скромных сил, опишу искусство его жизни. Жизни с её большими бедами и малыми радостями, удивительными чудесами и великими делами.

Родился Андрей у родителей бедных, порядочных, за год до наступления его века. Как многие дети жил он бедно, мало учился, рано повзрослел на мужской работе. С первых лет юности его душа искала воплощения в слове. В те годы случилась в России революция; бесправные восстали против правящих. Жестокая борьба и победа бедняков, таких как он, набатным эхом потрясла сознание; в чудовищные годы голода и холода, болезней и смертей, его дар очнулся из небытия.

Свершилось первое чудо его жизни.

Следующие мирные годы он работал инженером, ездил по стране, влюблялся в женщин, счастливо женился, стал отцом. Но как мускулы атлета скрывают до поры покровы одежды, время до срока скрывало главный труд жизни. Как упорный атлет он накачивал мускулы души, как резчик, набивал руку в узорной резьбе фраз, как дитя, учился возводить пирамиду сюжета. Беды бедности, трудности труда, боль болезней, страдания страстей, учёность учителей, ненависть ненастья и годы невзгод претворил он в творчество. Пережитое воплотилось в "Епифанские шлюзы" и "Чевенгур", "Усомнившегося Макара" и "Котлован", "Реку Потудань" и "Такыр".

Великое слово Платонова, исполненное любви к людям и жестокости жизни, неизживаемой печали и кроткого счастья, светлой красоты и мрачного ужаса, слово непрозрачное и затейливое, как морозный узор на стекле, проступило перед глазами русского народа.

Но злыми людьми было разбито на осколки и погребено в земле.

Правил в то время жестокий тиран. Он казнил и замучил до смерти много людей, кто противился его воле. Всякий, кто думал свободно, кто говорил свободно, кто писал свободно, был его враг, с ним расправлялся он смертью или ссылкой. Как древний человек, приносивший себя в жертву богам ради племени, Андрей посвятил себя литературе искренности, и потому стал жертвой. В страшные годы безмолвия правды, он писал честные книги, и, перелистывая страницы жизни, приближался к смерти. Как дикого зверя умелые ловчие, преследовали Платонова ловкие подручные тирана: обирали, гнали из жилища, лишали еды, издевались над его детьми, оскорбляли и презирали. Тиран лишил его читателя, вверг в бедность, погубил сына, - и случилось чудо, - не отнял свободу и жизнь. За страшные десятилетия, когда от голода и холода люди ложились в смерть как трава под морозом, он остался жить. За страшные десятилетия, когда миллионы прожили в тюрьмах и лагерях жизни, его не заключили в темницу. За страшные десятилетия, когда за одно слово клали в могилу, он писал, что диктовал его долг.

Это было второе чудо его жизни.

В трудные десятилетия он ощутил несчастье существования. Тяжёлую болезнь и гибель преображающего могущества революции, чудесно напитавшей его силой, Андрей перестрадал в своей душе. Заключённый в семье, он мучился в заключении. Самоубийцей в небытие от бед он уходил в вино. Казалось, жизнь отжила, и только часы отсчитывают годы мёртвого времени.

Но как спинной хребет держит тело, не давая рассыпаться, его держало дело жизни. Счастье и несчастье творчества, как две ноги, поддерживали и вели по жизни. Он хромал, ковылял, падал, полз, но не остановился. Восемь лет он писал главную книгу "Путешествие из Ленинграда в Москву" и она сгинула. Его рукописи крали, отбирали, жгли в печах, рвали на папиросы, топтали ногами, выкидывали. А Андрей продолжал делать, что любил: "Счастливую Москву", "Мусорный ветер", "Путешествия воробья", "Возвращение", "Афродиту", "Летний дождь", "Юшку"…

Платонов тяжело заболел. Здорового, его как прокажённого люди гнали от себя. Могло ли свершиться третье чудо, чтоб гонители пришли к нему на помощь в болезни?

На земле много чудес не бывает.

Без жизненно важных лекарств Платонов умер в окружении родных.

О, как скудно наше существование на бумаге!

Как мало жизни на однообразном пути: родился – рос, любил – родил, работал – создал, не дожил – умер. И как, напротив, сочны, наполнены, почти непереносимы даже минуты страдания и счастья!

Платонов не дожил до ста лет, не объездил целый свет, не пил элитных вин, его не осыпали драгоценностями и не хоронили с оркестром. Но жизнь его была торжественна, как музыка, ярка как бриллианты, терпка как хорошее вино, увлекательна, как новые люди и страны, и сказочно длинна – так много он успел.

Свершения его трудной жизни грандиозны. Чудеса его судьбы невероятны. Страдания души велики. Но красота и смысл его жизни остаются потаённы. Осмысленная красота жизни, - искусство жизни, - в его деле. Дело, которое он творил так хорошо, как мог, которому отдавал все силы, и они не уходили в пустое страдание, дело, что как губка кровь с уст страдальца впитало боль, дело, что озарило счастьем творческие часы. Дело жизни копьём пронзило его тело и протекло чахоточной смертной кровью из горла. Без дела жизни даже семейное счастье, здоровье и богатство тягостны и бессмысленны. Без работы нет в жизни ценности.

Дело всей жизни – вот где живут красота и счастье, похоронены боль и страдание; в нём искусство жития.




5. Максим Гуреев, писатель. Москва

Климентов

Заплутал, конечно, но вида не подал злодей.

Степенно снял рукавицу на меху и напялил ее на лицо, впав в неподвижность, разве что борода, залепленная колючим снегом, летящим наискосок, продолжала двигаться в такт подбородку, но что он там себе говорил в непроглядную, пахнущую табаком тьму овчины, разобрать было невозможно.

Из Ленинграда выехали только после обеда, хотя планировали утром, чтобы успеть в Новгород засветло. Но сначала Климентов задержался на телеграфе, где он отправлял материалы в Москву, а потом долго ждал посыльного из дома писателей на Воинова, который должен был привезти ему тулуп.

Привез его в конце концов, но был совершенно пьян при этом, долго извинялся за опоздание и непотребный вид, объяснял заплетающимся языком, что в Союзе праздновали юбилей у кого-то из секретарей, и все напились уже с утра.

Климентов взял тулуп и захлопнул дверь.

Он не любил нетрезвых людей, потому что они ему казались дикими. Знал по себе, например, что, когда выпивал, то все тело его сразу наполнялось какой-то нездешней силой, хотелось вставать на четвереньки, лаять, высовывать язык, мочиться под себя, а голова при этом увеличивалась в размерах и начинала при помощи рта испускать чужие звуки, отдаленно напоминавшие звуки его голоса.

Прислушивался к ним и всякий раз убеждался в том, что первым признаком одичания является неспособность членораздельно говорить, неумение найти нужные слова.

Климентов надел на себя тулуп, который оказался ему велик, и вышел на балкон.

Нет, никогда не любил этот город, в котором не находил движения воздуха, но лишь коловращение запахов, что выбирались из подъездов, канализационных люков, печных труб, дворов-колодцев и подвальных помещений. Страдал от этого зловонья, но что нужно было сделать для того, чтобы эти миазмы сменило привольное дыхание Балтики, не знал.

Потому и томился здесь, потому и не мог работать производительно, чувствовал слабость в членах и отвращение к печатной машинке, напоминавшей ему в такие минуты жука-дровосека.

В Ленинграде на этот раз Климентов оказался по заданию редакции — собрать материалы для нового романа о путешествии из Ленинграда в Москву.

Мысль повторить путь Радищева на лошадях пришла уже на месте, после того, как совершенно случайно в столовой коммунальщиков на Лиговке Климентов познакомился с директором Семеновского ипподрома по фамилии Малкин.

Узнав о том, что перед ним писатель, который готовится повторить путь Александра Николаевича, Малкин тут же предложил выделить ему лошадей и ямщика, который, по слухам, при прежнем режиме возил генералов и статских советников, а, следовательно, был человеком обстоятельным и опытным. Эта логика не понравилась Климентову, но возражать он не стал, потому что сама идея ему показалась любопытной. И он тут же вообразил себя укутанным в тулуп, в медвежьем треухе и в валенках до колен.

Вот он снимает рукавицы, дышит в них горячим паром, разминает сопревшие пальцы, достает блокнот и делает в нем заметки.

К Спасской Полисти подъехали уже в полной темноте и непроглядной метели.

Тут то, видимо, ямщик и перепутал отворотку и вместо Мясного Бора двинул коней на Селищи.

Какое-то время еще продирались наудалую по целине, но постепенно лошади забрели в снег по брюхо и встали, а полозья саней, с хрустом располосовав наст, нагребли перед собой непроходимые торосы.

Ямщик, имея взгляд блуждающий и придурковатый, снял рукавицу и напялил ее на лицо, впав в неподвижность, разве что борода его, залепленная колючим снегом, летящим наискосок, продолжала двигаться в такт подбородку, он что-то там себе бубнил в пахнущую табаком тьму овчины, вполне возможно, что и молился.

- Как же это так, товарищ, получается? - Климентов хотел произнести эти слова громко, чтобы перекричать ветер, но получилось как-то по-бабьи визгливо и потому глупо-беспомощно.

Возница вздрогнул и убрал рукавицу от лица.

Борода его, похожая на куст можжевельника, задрожала вместе с подбородком и головой, а шапка при этом съехала на глаза

- Так ведь буран настоящий, как тут не заблудиться, - промычал он, затем слез с козел, прокашлялся, словно бы толчками выпустил из себя горячий пар наполовину со сгустками мокроты, образовавшейся от долгого вдыхания холодного воздуха, и подошел к лошадям.

Они стояли молча, понуро опустив головы.

Климентов подумал о том, что, наверное, точно так же перед расстрелом стояли и Подосиновские крестьяне, про которых ему еще на Новохоперском укрепрайоне рассказывал товарищ Раздайбедин.

Белые тогда вывели мужиков в поле под проливным дождем, установили пулемет, а его заклинило.

И пока стрелок, откинув крышку короба, проворачивал рукоятку заряжания, чертыхаясь, колдовал со спусковым рычагом, крестьяне стояли, опустив головы, и ждали, когда их начнут убивать.

Смотрели себе под ноги, вздрагивали от ледяных потоков, устремившихся им за шиворот, а вода текла по их лицам и капала с подбородков.

Но потом пулемет конечно заработал, и всех мужиков определил в грязь.

Климентова определили в шахматную комнату Дома крестьянина, а ямщика положили на скамье в коридоре. Он, злодей, сразу и уснул как ни в чем не бывало, переливисто захрапев из своих можжевеловых кустов.

- Даром, что генералов возил, никакой сознательности, - думал Климентов и смотрел на него храпящего, с закатившимися глазами и вспоминал, как в годы юности, когда работал на железной дороге, обходил спящих в третьем классе мешочников и прочих мещан, светил керосиновой лампой им в лица, а потом выходил в тамбур и давал сигнал к отправлению.

Вот и теперь осветил керосиновой лампой портрет товарища Сталина, что висел в комнате над шахматным столом.

Вождь смотрел исподлобья и грозил ему пальцем, мол, все знаю про тебя товарищ Климентов – заблудился, утратив классовую бдительность, глухонемая девочка привела в Дом крестьянина, сторож – бывший священник местной Духовской церкви Василий Исполатов пустил на ночлег, а ямщик – чуждый нам элемент, теперь спит беззаботно, потому что уверен, что обманул большевика.

Свет от керосиновой лампы тут же и закачался, приведя тени в движение, а фигуры на доске задвигались вокруг собственной оси.

Климентов записал в блокнот: «Не спится. Сижу за столом и думаю о глухонемой девочке, которая перестала слышать и разучилась говорить после того, как на ее глазах при ограблении Чудовской сберкассы убили мать. За размышлениями не заметил, что уже рассвело, и метель прекратилась, а из облаков показалось солнце. Теперь надо ехать дальше».

Пока Исполатов выводил путешественников через Волхов к тракту, то рассказывал, что раньше в Селищах находились казармы графа Аракчеева, в которых квартировал поэт Лермонтов, а еще о том говорил, что в Селищи Радишев не заезжал, но останавливался в Спасской Полисти, которой даже посвятил главу в своем романе.

- У нас тут многие плутают, места-то дикие, - усмехнулся и указал, - вот отсюда по прямой поезжайте, никуда не сворачивайте.

Затем поклонился путешественникам.

Климентов тоже почему-то поклонился в ответ. Даже захотел что-то сказать Исполатову, но не нашел никаких слов, онемев совершенно.



4. О’Санчес, писатель. Санкт-Петербург

В свое время Лев Толстой написал назидательный рассказ "Филипок". Я очень уважаю писателя Льва Толстого, не за "Филипка", понятное дело, но как автора "Хаджи-Мурата", "Казаков", "Войны и мир". И пришло мне в голову, просто ради забавы, представить письменно, как бы эту историю про Филипка пересказали другие писатели, из тех, чье творчество я очень ценю и люблю. Первым был Андрей Платонович Платонов. За ним Алексей Николаевич Толстой, далее Валентин Петрович Катаев, потом Ильф и Петров. *

*В данном отрывке из проекта представлен только Платонов.

Проект Филипок. Андрея Платонова

Филип уродился мальчиком, по причине мужского смешения родительских хромосомных наследственностей, и считал это справедливым.

– Горький реверс бытия получается, товарищ бабушка, унизительный вполне! – Эти начальные разъяснительные слова Филипок обратил в сторону печки, на которой серьезно укрепилась бабушка Филипка, лежа, как любительница теплых ощущений в спине и с целью не упустить дальнейшего развития своего преклонного возраста.

– Грамота – дело заковыристое, – не смолчала бабка в ответ.

Все дети из соседских семей, заранее расплодившиеся по окрестным избам, уже достигли школьного рубежа, только Филипок не доставал до него своим возрастом и естественными размерами.

Мать не отпускала Филипка учиться, ошибочно беспокоясь о его физическом благополучии, и Филипок горевал.

Отец разомлел посреди обрадованной семьи, поэтому не спешил; находчиво используя протяженность зимнего ночного времени, он ушел партизанствовать к себе в леса только под утро. Мать, навсегда утомленная социальной несправедливостью жизни, также затемно покинула избу – для исполнения поденных пролетарских работ.

– Ну-ка, останови кто теперь! – твердо сказал Филипок себе, уснувшей бабке и остальному опустевшему пространству избы. Но не нашлось желающих преграждать ему путь, поэтому

Филипок почувствовал себя готовым к познанию жизни посредством грамоты, арифметики и иных умственных предметов, изобретенных для образования человечества.

– Была бы у меня шапка, – негромко терзался Филипок, – то и зимнюю ледовитость воздуха оттолкнул бы от себя, ничего унизительного к ней не чувствуя...

Пришлось нахлобучить отцов треух, старый, с исчерпанным ресурсом пользования, и переразмерный Филипку, в силу общей неспелости его организма.

Зимняя ночная природа потекла навстречу Филипку, набивая в его небольшую грудь холод и тревогу перед неожиданностями начатого пути, который направлял его за село, к школе возле церкви. Своя слобода не затронула Филипка ни собаками, ни иными какими неприятными впечатлениями, потому что он обладал перед всеми ними привилегиями знакомства, но чужая собака Жучка, и последовавший за нею Волчок залаяли на Филипка и стали получать от этого удовольствие, видя, что он боится произведенного лая и капающих на него сверху животных слюней, потому что поскользнулся и упал.

Не имея никакого знакомого для Филипка имени, по причине случайного появления на месте происшествия, вступился за него чужой бесстрашный человек, и собаки, чутьем осознав его серьезность и готовность к беспрекословному нанесению пинков, отступили.

– Вот ведь животное фулюганство! А ты чего разлегся посреди населенного пункта?

Но Филипок не ответил ему находчивыми словами, а побежал дальше, в намеченную сторону.

Обнаружилась и школа. Взойдя на крыльцо, Филипок еще через дверь услышал гул уплотненного учениками пространства и мысли его затмились от наступившего страха: бежать надо, пока не настигли и не прогнали, как несерьезного элемента населения.

Мимо крыльца в это время шла прохожая женщина с пустыми ведрами, но Филипок даже обрадовался этому предрассудку из-за сопроводительных женских слов:

– Все неграмотность ликвидировают, а ты стоишь тут, носом ведра считаешь, как контра, теорию от практики отличить не пробуешь! Чего стоишь?

Филипок внял убедительным доводам, набрал дополнительного воздуха в оба легких и вошел. Шапку же, взволнованный опасениями имущественной жалости, спрятал на себе.

Гул от голосов стал громким, а от свободного пространства почти ничего и не осталось – столько насело в него учеников самого разного пола и возраста.

– Что? – Перед Филипком остановился бородатый человек в красном революционном шарфе поверх всякой остальной одежды.

Филипок смолчал, бесполезно думая, как преодолеть страх и ответить на этот человеческий крик убедительно, чтобы все осознали его честность.

– Кто таков будешь? Из революционного пролетариата, или так себе, сельскохозяйственный крестьянин?

Филипок чувствовал, как в нем просыпаются предрассудки воспитания и заставляют держать шапку, как будто от жадности. Язык внутри рта вдруг забыл о полезных свойствах речи и удрученно не желал вышевеливать ответные слова. Рыдания в нем поднялись повыше, будто мамкино тесто в горшке, от груди к самому горлу, потом к глазам и полились испуганными слезами.

Учитель ощутил свойство жалости к небольшому человеку и стал гладить его голову, чтобы утешить и отвлечь подальше от слез. На его вопрос – чей это мальчик, сквозь беспорядочный ворох посторонних слов пробилось постепенное объяснение, что это Филипок, кровный родственник и малолетний брат Костюшки, который сознательно отверг материнский запрет на получение образовательных знаний и направился за этим событием в школу.

– Вон как! Ладно, – согласился учитель. – Зовут меня товарищ Толстой. Присаживайся рядом с единоутробным родственным человеком Костюшкой, а твою мать я постараюсь склонить убеждениями к правильному решению вопроса. Слова, буквы знаешь?

– В одних толк знаю, а другие вприглядку, товарищ Жирной – не сплоховал с ответом Филипок.

– Ну-к, прочти вот эту вот словенцию?

– Хвэ... лэ... хва... фал... фало... фалло... Филипок!

Все засмеялись.

И учитель засмеялся громким смехом взрослого человека, внутренне понимающего всю правду происшедшего жизненного случая.

– Молодец! Почти правильно смикитил. Кто же учил тебя печатному тексту языка?

Филипок осмелел от одобрительных речей и окруживших его человеческих сочувствований, поэтому ответил сразу, прочными словами:

– Брат мой Костюшка. Я по-пролетарски, классовым чутьем все враз про буквы понял. Я до знаний – человек бдительный, товарищ Толстый.

– А зачем тебе грамота, раз ты классовое чутье молитвенно в себе выучил? И что ты знаешь о непротивлении злу насилием?

– То и слышал о геройском непротивлении злу дотошным и неумолимым революционным насилием! Вырасту и буду на трибунальной основе давить богатейскую кровососную гаду. Чтобы крупно хрустела под бедняцким лаптем чуждая всему неимущему пролетарьяту угнетающая белая кость, а за нею пианины, теплицы и прочее империалистическое имущество!

И опять громко рассмеялся товарищ Толстой, потирая корявые мозолистые руки, в которых бушевала сознательная радость от понимания предстоящих педагогических достижений.

– Русло в тебе пока и не глубокое, но правильное, товарищ Филипок. Углубляй его старательным хождением в нашу школу. Учись.

И стал Филипок учиться.



3. О’Санчес, писатель. Санкт-Петербург

Фа димоль

«Сокровенный человек» - одна из лучших вещей Андрея Платоновича Платонова, если не самая лучшая.

Совсем небольшая повесть, рассказывает о Фоме Пухове, романтике революции, о его участии в гражданской войне. Написана специфическим платоновским языком, до высочайшего предела образным и отвратительным «новоязом». При всем том, Платонову удалось невозможное: романтика и красота этой самой революции не исчезают под бесконечными потоками крови, грязи и корявых слов, но только ярче становятся от страницы к странице.

Когда я перечитываю эту вещь, во мне обязательно оживает зрительная ассоциация: «Сокровенный человек» и все «Демоны» Врубеля, прекрасные и печальные. При том, что не люблю я коммунистов, комиссаров и революцию, очень не люблю.

И все же, не дает мне покоя одна никудышная деталь в повести...

Я понимаю: эффектный зачин, нежелание с ним расставаться, и попытка более позднего времени ослабить, объяснить, но...

Вот две цитаты, самое начало повести, самые первые слова ее, и другая, ближе к концу:

- «Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки.

-- Естество свое берет! -- заключил Пухов по этому вопросу.»

«Вспоминая усопшую жену, Пухов горевал о ней. Об этом он никогда никому не сообщал, поэтому все действительно думали, что Пухов корявый человек и вареную колбасу на гробе резал. Так оно и было, но Пухов делал это не из похабства, а от голода.»

Гм.

«Не из похабства, а от голода...»

Андрей Платонович, вот с этого бы места поподробнее, а то я так и не понял этих ваших слов.

P.S. Поясняю недоумение: не подвернись ему гроб – он так и умер бы голодным, с куском колбасы в руках?




2. Александр Марков, филолог, профессор РГГУ. Москва

Псевдо-Платонов

Макар

(перевод Псевдо-М.Е. Грабарь-Пассек, комментарии Псевдо-М.Л. Гаспарова)

Нынче не время, Макар, карусели, гонимые ветром
Строить. От сил мировых, на пригорке сошедшихся вяло,
Только скотине ущерб, а когда подрастает теленок
Лучше его опекать под высокою крышей сарая,
Чтобы постигнуть пути, отведенные мерой железной,             5
После придут времена – и руда зарумянится хлебом,
Мясо легко обратится в вагон самоходной повозки,
Так что не нужно и сны под вагоном смотреть незаметно,
Но сокращение мышц напитает идеями мысли.
Мыши уже не съедят сообщенное вещими снами.                   10
Если проверил буфет – то проверь быстротечные оси:
Легче тяжелое бремя, когда устремляешь в столицу
Силу стремлений своих, услаждаемых рельсовой флейтой,
После же видя с холма приготовленный праздник и башни,
Арки, фасады, дворцы и гирлянды скамеек в Нескучном,        15
Будешь идти меж платформ, огибая отхожие ямы,
Словно теленок идет, огибая пустыни оврагов.
Нынче тебе запускать из деревни молочные реки,
Чтобы по ним как перуны поплыли бидоны, не тратя
Силы, но как в небесах собрались грозовые разряды,            20
Так молоко посреди площадей будет пениться жадно,
И как танцует легко рессора трамвайного груза,
Так же ржаная мука и пшеничная в танце над флагом
В печи небесной как герб оправдают колосья Деметры.
Видишь ты озеро, птиц и забытую сельскую рощу,                25
Сразу поймешь, что каркас со скелетом и палубой сходен,
И как сжимается глаз, если солнце сияет в зените,
Так же сжимает кишку и бетон на сияющей стройке,
Только как к солнцу не смеют приблизиться милые птицы,
Так же внедрить трубопровод не могут рабочие руки.          30
Киль рыбака как проходит по заводи черной бездумно,
Так же и ложка проходит по черной питательной каше.
Но устремившись вперед, ты найдешь пролетарскую силу,
Пряча волненье свое в отраженьях витрин трикотажных,
Общебедняцкое дело венчая целебною книгой.                   35
О, преблажен ты Макар, словно стадо телячее, правишь
Ты измененье машин, на боку электрическом легших,
Свистом гудка призываешь собраться у чистых фонтанов.
Радугой нежной бензинной над облаком бело-бетонным
Ты возвещаешь блаженство, и рощи тебе отвечают.           40

Комментарий:
Макар (греч. Блаженный) – условное имя человека, страдающего от шишек, атрибутов
Терпения, ради блаженства.
Подрастает теленок – в ряде версий мифов Макар не гоняет телят, чтобы они выросли жертвенными животными, их печень, отождествляемая с железной (?) рудой, будет тогда вкушаться в краях блаженства.
Незаметно – вероятно, имеется в виду, что люди не слушаются вещих снов и боятся признаться в этом богам, таково мнение большинства комментаторов.
Мыши уже не съедят... – ряд исследователей считает эту строку позднейшей вставкой, не связанной с сюжетом элегии.
Нескучный – сад, посвященный веселым богам; по преданию, столбы ограды имели вид приапов, что пока не подтверждено археологическими находками.
Как герб – изображение колосьев на гербе.
Черной каше – вероятно, речь идет о дважды сваренной (переваренной) каше, хотя прямых доказательств этому нет. По другой версии, черная каша – без добавления трав, иначе говоря, городская.





1. Дмитрий Артис, поэт. Город Домодедово, Московская область.

Исключительная искренность

Вчера весь вечер М. читала мне письма Платонова. Они настолько взволновали меня, что всю ночь снились. Высшая степень восторженности от переполняющей любви в письмах к Мусе и такое же высшей степени раскаяние за «неудачную» повесть «Впрок» в письмах Горькому и Сталину натолкнули меня на мысль, что Платонов и в первом, и во втором случае был искренен.

Только его искренность была настолько чиста, что адресаты воспринимали её гротеском, граничащим с издевательством над ними. Ладно там Горький и Сталин… Даже Муся на первых порах сомневалась в его честности. Тот случай, когда человек всю жизнь писал правду о своих переживаниях, но ему никто не верил. Вот в чём действительная трагедия Платонова.

Он восторгается Мусей, а она в ответ: «Вы не можете меня так сильно любить, потому что толком не знаете меня». Он восторгается советской властью, а ему в ответ: «Вот мерзавец!»

В одном из писем Горькому, Платонов пишет, что его «Впрок» был высоко оценен двенадцатью (двенадцатью!) редакторами, но после того, как повесть прочитал Сталин и плохо отозвался о ней, Платонов подвергся травле со стороны литсообщества.

В этом письме есть интересная деталь: Платонов говорит, что если ему удалось обмануть такое количество человек, то, может быть, его поставить редактором, дескать, меня-то уж точно никто не обманет.

Заинтересовал не его шутливый наезд на профпригодность отдельных людей, а вот эта цифра – двенадцать. Она уверенно торчит из всего письма. Выделяется. На ней сделан акцент: «…по меньшей мере, двенадцать человек…»

Глупо предполагать, что Платонов сидел и высчитывал тех, кто поначалу хорошо отзывался о повести. Да и звучит она – цифра эта, благодаря вставке «по меньшей мере», условно. Только вот не просто «условно», а «нарочито условно». Тут же ассоциативно возникает новозаветная история всем известная, как Тайная вечеря – последняя трапеза ИХ со своими двенадцатью апостолами.

Стоит пройтись по этой цепочке ассоциаций до конца, поймёшь, что Платонов изначально был готов к тому, что его рано или поздно предадут. В готовности к самопожертвованию было не только открытое мало кому по тем временам понятное человеколюбие, но и своеобразная форма доказательства его исключительной искренности.

 
Яндекс.Метрика