Борис Меньшагин. После 25 лет тюрьмы: заполярный интернатовец.


30 сентября 2018
 
Письма Б. Г. Меньшагина к В. И. Лашковой

Борис Меньшагин

Борис Меньшагин

После 25 лет тюрьмы: заполярный интернатовец

Письма Б. Г. Меньшагина к В. И. Лашковой

В последнее время в историографии все чаще всплывает имя Бориса Георгиевича Меньшагина (1902 - 1984) – бывшего бургомистра Смоленска и Бобруйска в годы немецкой оккупации. Всплывает прежде всего – как автора интереснейших в историческом плане свидетельств, но и как яркой личности, чья уникальная судьба заслуживает внимательного изучения и осмысления. Этими свидетельствами стали книга Б. Г. Меньшагина, составленная на основе его аудиоинтервью и выпущенная в Париже в 1988 году, и его «Воспоминания» о военном времени, опубликованные в «Новом мире» (2017, № 12).


КНЯЖАЯ ГУБА, МОСКВА, УКРАИНА, КИРОВСК: БУДНИ И ПРАЗДНИКИ БОРИСА МЕНЬШАГИНА

Долгие зимы в Княжей Губе

На момент освобождения из Владимирской тюрьмы Меньшагину было 68 лет, и податься он хотел бы в Москву, к родственникам жены. Но советская власть уже обо всем подумала и обо всем позаботилась. Его, 68-летнего, ждал инвалидный дом для престарелых. Так поступали власти с освободившимися из заключения одинокими людьми, достигшими пенсионного возраста (а также без гражданства или с теми иностранцами, о судьбе которых никто за рубежом не беспокоился). Их в 1950-е гг. оставляли в Зубово-Полянском инвалидном доме в Мордовии.

По ничем не подтвержденным сведениям Л. Котова, Меньшагин просился куда-нибудь на Смоленщину. Но якобы получил от Смоленского облисполкома отказ – и якобы в следующих выражениях: «из опасений мести со стороны тех, кто знал о его подлых делах в дни фашистской оккупации» . О Смоленске Меньшагин, действительно, не забывал, постоянно спрашивал о нем Веру Лашкову, регулярно навещавшую там свою мать.

Но виды у государства на Меньшагина были другими. Поначалу, правда, его хотели оставить во Владимирской области – в Вязниках, тем паче, что в свое время освободившегося в 1956 году В. В. Шульгина размещали неподалеку – в Гороховце, а вскоре и вовсе перевели во Владимир .

Но потом одумались и отправили куда подальше – в Заполярье, в Мурманскую область, в поселок Княжая Губа, на гособеспечение, в инвалидный дом-интернат для 140 таких же, как и он, одиноких стариков и старух.

Жизнь Меньшагина в этом заведении неплохо задокументирована им же самим: его письмами к Вере Лашковой, а также к Габриэлю Суперфину .

Картина, возникающая после ознакомления с ними, в целом весьма гнетущая.

Как сказал поэт:

Какая тоска щемящая,

Какая беда стряслась!..

…Губа – это, между прочим, морской залив, так что поселок – приморский. Вот, правда, море недостаточно синее – аж Белое! Оно тупо смотрело прямо в окно комнаты, в которую поселили Меньшагина, но даже приоткрыть это окно в короткое летнее время было страшновато из-за комаров и мошки.

Комната была на четверых, попасть в нее можно было через аналогичную проходную комнату со своей четверкой. Таким образом, все личное пространство постояльца сводилось к кровати, тумбочке и шкафчику в стене. Эдак и об одиночке недолго заскучать!..

Между прочим, заполярный интернат в Княжей Губе был единственным в Союзе, куда не было никакой очереди. Почему? Неужели из-за краткости лета и из-за мошки?

Да нет, не поэтому! Старики и инвалиды в интернате были не совсем простые, а специфические – с уголовным прошлым . Социум, заточенный на пьянство и хулиганство, на мордобой и буйство и, извините за каламбур, на «дедовщину». Письма Меньшагина так и пестрят сообщениями о «местных безобразиях», как он называл инциденты агрессии, часто кровавые, с участием напившихся стариков-инвалидов. Первое попавшееся: инвалид-новичок, прибывший прямо из лагеря, пробил кастетом голову глухонемому соседу (22 октября 1971 года).

Одним из соседей Меньшагина был А. П. Охотников, ранее судимый за хулиганство и неисправимый базарщик. С ним сразу же установились даже не неприязненные – враждебные отношения! Только после многочисленных жалоб Меньшагина его перевели в конце 1971 года в другой интернат.

В октябре 1973 года в интернат поступил Берников – 43-хлетний инвалид с обгоревшей кожей: когда-то по пьяни он чуть не сгорел весь. Несложная картина его мира состояла из двух элементов – лагеря и пахана. Себя в этом крошечном инвалидном «лагерьке» он видел паханом, отчего и вел себя соответствующе – бил и обирал всех беспомощных, особенно старух. Однажды ворвался и в палату к Меньшагину, но встретил палочный отпор, после чего возненавидел Меньшагина и грозился его убить. Осенью 1974 года Борис Георгиевич потребовал от директора немедленного исключения Берникова из интерната – не позднее 18 декабря.

Директор, побаивавшийся Меньшагина из-за того, что тот, как человек юридически подкованный, мог написать на него потенциально опасную жалобу, согласился, но датой исключения назначил 5 февраля 1975 года. А 4 февраля, в 7 часов вечера, этот подонок напал на Меньшагина, явно покушаясь на убийство: спрятался за дверями, подкрался сзади и нанес два удара железной пластиной по голове, - после чего убежал и скрылся из интерната. Раны затянулись в течение месяца, постепенно отпустили слабость и головокружение из-за потери крови, но начались – и больше уже никогда не отпускали – усиленное сердцебиение и дрожь в руках при малейшем раздражении .

Шоком для Меньшагина стало одновременное возвращение в интернат всех трех негодяев, в свое время выгнанных по его настоянию: Охотникова (исключен в декабре 1971 гола), Ягодкина (в 1973) и даже того самого Берникова, что пытался его убить. «Все это действует на нервы и сердце», – сокрушался он в письме к Лашковой от 29 августа 1975 года. А вскорости пьяные Ягодкин и вооруженный ножом Берников ворвались к Меньшагину и со словами «Молись, сейчас умрешь…» схватили его за руки. Борису Георгиевичу удалось вырваться, убежать и вызвать милицию.

На этот раз Меньшагин действительно пожаловался в Министерство, после чего хулиганов отослали в новый интернат Обоянь в Курской области, а отношения с директором интерната и облсобесом в Мурманске, недовольными выносом сора из избы, напряглись. Не заставила себя ждать и директорская месть: под благовидным предлогом ремонта (бесконечного!) всю палату с Меньшагиным и тремя его соседями переселили из большой и теплой комнаты в маленькую и холодную, а летом 1976 года еще и уплотнили, приселив троих, из которых двое – алкаши-хулиганы: «Они целый день валяются на кроватях и интересуются только выпивкой. То, что я весь день занимаюсь чтением или пишу письма, им непонятно и раздражает их» (8 января 1977 года).

Читайте письма Бориса Ментшагина в «Новом мире» 2018, № 9.

 
Яндекс.Метрика