Все эссе на Конкурс к 100-летия Александра Солженицына


27 августа 2018
 
На этой странице будут размещаться все эссе, принятые на Конкурс к 100-летию Александра Солженицына.

11 декабря 2018 года исполняется 100 лет со дня рождения Александра Исаевича Солженицына. Редакция «Нового мира» объявляет конкурс эссе, посвященный этой дате. Эссе может быть посвящено биографии и творчеству Александра Солженицына. Эссе победителей будут опубликованы в «Новом мире» в декабрьском номере 2018 года.

С условиями Конкурса можно ознакомиться здесь.

1. Илья Луданов. Литератор, журналист

Одним днем

Не помню как узнал об этом. Верно, по ТВ или радио — интернет еще был плох. И никакого сомнения — надо ехать. Почему? Я ведь почти ничего не читал. Так, местами. Зачем ехать — не было понятно. А было сознание грандиозной человеческой величины. Ее пустяком не перебить. И — надо, значит надо.

Начало августа выдалось хмурым и ветреным. Настроение рифмовалось погоде. Не было денег, даже подходящей одежды. И всё же, отпросившись за свой копеечный счет с работы, утром я выехал в Москву. Тогда еще за триста километров автобусами ходили обычные дребезжащие «Газели». Жутко, но ему, думалось, было не легче.

Да и жил он одно время по соседству с нами — под Рязанью, и ездить ему тогда до Москвы и окрест — ездить урывками, скрытно — ох непросто. В наших краях раз бывал он точно — потом из этого вышел «Захар-Калита», и старик этот — из поколения моих прадедов, что жили там же недалеко, и, может, походил чем-то на того, и был из тех, кто не растаскивает памятные камни. А собирает.

На подъезде к Москве усилился дождь, машина опасно скользила в потоке, грозя угробить нас, как многих до и после. После как-то услышу — он занимался «сбережением нации». Я в этой железной банке способствовал ее разграблению.

Три часа дороги и станция. Вышел — и в метро. Вчера еще записал адрес — Ленинградский проспект 32б, здание института РАН. Еще час — и вышел на «Динамо». Бойкий дождь стал ливнем. На мне черные джинсы, футболка, рубашка. Почему-то в двадцать три ходить с зонтом мы считали зазорным. Побежал. Надо успеть. Хорошо ботинки закрытые, осенние. И лужи здесь — не чета нашим — плоски, размазанные по асфальту. Бегу растянуто, длинными прыжками, считаю номера домов. Пересекаю сквер, трассу переходом. По адресу прибегаю мокрый насквозь, хоть выжимай. Передо мной кофейных оттенков раскидистое сталинское здание с колоннами. Вместо института большая красная вывеска на великорусский манер «Яръ». Мелькнуло — так еще писали когда он родился. От точки до точки — век почти. Сколько всего — не охватить мне. Но что такое? И нет никого, и дождь как из ведра. Может, с другой стороны здания? Там среди колон вывеска — театр «Ромэн». Это-то откуда? Не понимаю, прячусь от воды среди колонн. И людей нет, и никакого признака церемонии. Стою среди колонн точно потерялся, я один среди большого города, где был полтора раза. Весь промок, стою. Начинаю мерзнуть. Надо делать, а то так и останешься здесь. Дождь размоет тебя об эти гранитные колонны и никто здесь не заметит тебя.

Девушка выручила — в нашей традиции. Помогла в случайный момент. Идет под широким зонтом, расхлёстывает воду высоким звучным каблуком. Модная, столичная, уверенная. Что я ей? И остановилась, взглянула, руку выбросила — махнула. Я подбежал глупо улыбаясь, что-то сбивчиво рассказывая, объяснить растерянное свое положение пытаясь. Что-то говорил о себе, о журналисткой работе рассказывал, даже о гиблом безденежье наверное, зачем — не скажешь, о том, зачем здесь. Очаровательная. Вся тоже в черном, по-женски притягательна… Она улыбалась, глядя вперед, под зонтом возвращала меня к поездам.

Перед стеклянными дверьми-качелями — звонок. Приятель, из моего города, знавший где я. Рассказываю чепуху, что приключилась. Смеется. Спрашивает адрес. Через пару минут перезванивает — угорает надо мной, растяпой. Ленинский проспект, не Ленинградский. В столице, брат, именем вождя много всего названо, и не сотрешь в двадцать лет. Признаться, десять лет прошло, а до сих пор смеюсь той наивности. По доброму смеюсь. Вот ведь, как делаешь правильное, важное, так и помогают тебе. У него также было. И снова в подземелье, и с час тоже наверное по вагонам, жмусь от всех подальше в угол, как мокрая курица. Как выходить, вспомнил — а где же та девушка? Растворилась где-то среди города, ни следа не оставив.

На верху сразу — полиция, очередь, специальный проход из железных ограждений для пришедших. Иду, думаю, он бы не одобрил, решетки не на его вкус, верно. Мощное, какое-то фундаментальное здание серым бетоном подпирающее низкое тучное небо. И дождь стихает, точно готовится к проводам.

Тут все иначе — народу тьма, пресса, милиция. Смеюсь над собой, над своим шатанием дождливыми подворотнями. Волнительно. Сухой нитки на мне нет, продрогнуть до костей должен бы, а внутри — распирает словно что-то, сильное, горячее. Но мокрая рубашка от дождя аж блестит на мне. Перед входом прячусь за колонну, стягиваю рубашку, футболку, блестя под траурным дождем бледным телом, и отжимаю. На гранит льется струя воды. Одеваю снова, и бочком, незаметно, в общий зал.

Впереди костюмы, люди. Огибаю статную фигуру, узнаю — ректор Садовничий. Лет через пять я буду брать у него интервью и, задавая вопросы, вспоминать как он стоял здесь в тот день, на прощании, со мной плечом к плечу. Мимо голос отдаленно знакомы — министр Швыдкой проходит. У стены ярко красные венки — «от президента».

Он всех собрал. Чины, звания, нации, гражданства. Чуть позже, через месяц, в Ясной поляне литературовед Людмила Сараскина скажет мне в интервью — исторически схожую роль, что играл Толстой в веке ХIХ, он играл в веке ХХ. Не только для России — для мира. Соответствующие фигуры.

И вот гроб. Как непохож. Я никогда вживую его не видел. Только на экране. И вот только сейчас — всмертную. Так он мог бы написать в своем «словаре языкового расширения». Этот словарь я куплю лет через семь, в лавке «Дома русского зарубежья».

Все подходят к гробу, кладут цветы, а я не могу подойти, точно недостоин. Только не так — не дорос. Только прорастаю, сквозь дождь, нищету и асфальт. И — не подошел. Постоял и ушел. На кладбище не ехал — нужно было вернуться одним днем. Завтра на работу. На могиле его побываю года через три. Буду ходить среди памятников—скульптур, дивиться композициям с порушенного Храма Христа Спасителя. Ему тогда было пятнадцать. И стоя у могилы, недоверчиво коситься на камень Ключевского.

И снова — дождь — метро — автобус, три часа дороги. Я ехал и думал о стране, о людях, о том, что может сделать один всего человек. Я ехал и не знал, что через три дня, в Олимпиаду, случиться война с близким, христианским народом, и наши воска будут стоять в Гори — на родине его извечного врага. Их бой здесь окончен, но оба словно живы, и снова будто стоят на баррикадах.

Я ехал и не знал, что в следующий август, на первую годовщину упокоения, в той же бедности (что верно не порок) буду решать — ехать на могилу или купить его главную книгу (это был денежный выбор) и — выберу книгу. Я буду читать «Архипелаг ГУЛАГ» целых полгода, закончу вьюжной зимой, и первая мысль моя тогда будет — эту книгу должен прочесть каждый гражданин России. Чтобы знать, в каком государстве он родился и живет. Такая простая, наивная мысль.

 
Яндекс.Метрика