Все эссе на Конкурс к 100-летию Станислава Лема


26 мая 2021
 
На этой странице размещаются эссе, принятые на Конкурс к 100-летию Станислава Лема

12 сентября 2021 года исполняется 100 лет со дня рождения Станислава Лема. Редакция «Нового мира» объявляет конкурс эссе, посвященный этой памятной дате. Работа должна быть посвящена биографии или творчеству Станислава Лема. Произведения победителей будут опубликованы в «Новом мире» в сентябрьском номере 2021 года.

С условиями Конкурса можно ознакомиться здесь.


57. Анна Ерошенко, НИУ ВШЭ, Научно-учебная лаборатория «Трансцендентальной философии»

«Солярис» как реализм невозможного[1]

Каково положение научной фантастики в момент, когда непредсказуемость действительности стала большей, чем неопределенность далекого будущего? Столетие С. Лема пришлось на странное время для жанра, в котором он работал: речь идет теперь не о парадоксе устаревания научной фантастики (наступления эпохи, описанной в произведении), но об утрате остроты тем способом постановки вопросов, какой был открыт этим жанром. «Футурологический» канон, сформированный благодаря расцвету научной фантастики в ХХ-м веке, оказался отодвинут на неопределенное время внезапным вторжением никем не предсказанных событий. Изматывающий, драматичный – и спешный поиск новых литературных реминисценций, которые позволили бы рассуждать о будущем (вдруг ставшем трудным и трагическим настоящим), обнаруживает сегодня «плотность» научной фантастики как замкнутой на себя формы, как своего рода литературного «очажка памяти».

Однако отмеряя символическое столетие, вы внезапно обнаруживаете в фигуре Лема прозрачность и рассеянность. Вспоминаются ли здесь его нестабильные нейтринные структуры или же раздвоение эстетики Лема благодаря ее преобразованию (притом конфликтному) в эстетике А. Тарковского, в свою очередь основанной на цитировании и самоцитировании. Место бумаги-шелеста листьев и прелюдии фа-минор в этой эстетике неизбежно связывает Лема и со всеми тремя – напоминая при этом гипотезу о происхождении Океана, «уничтожившего и поглотившего» индивидуальные разумы древних обитателей планеты. «Интертекстуальность» рифмует связь памяти и «контакта» в «Солярисе» с самой формой эссе, позволяющей говорить о произведении как о произведенном и произведшем, постаравшись таким образом ответить на вопрос: что значит «Солярис» Лема сегодня?

Научная фантастика Лема балансирует между реалистической и умозрительной интерпретацией. Реалистическая интерпретация «Соляриса» выстраивается из возможности прочесть его через «сетку» бытовых сцен. Помимо описания встреч Хари и Кельвина, это тройной диалог по видеосвязи, в котором каждый участник скрывает не только свою комнату и находящегося в ней «гостя» от собеседников, но и сам разговор от своего «гостя». Показывая, что «разговор был не нужен», эта сцена доводит реалистичность описания до символа: подлинно важным на Станции становится не «земное», повседневное взаимодействие (изучение Соляриса), но «проницательность» скрываемого от собеседников за закрытым экраном «гостя» – возникшего благодаря «контакту»: тому, что память героев обрела жизнь – и вместе с ней уязвимость (как от смерти, так и от стыда).

Ключ к «реалистическому» чтению романа – слово «игра», размеренно сопровождающее текст – от прибытия Кельвина на станцию до установившейся на ней «молчаливой договоренности». Минутный разрыв этой игры, возобновляющий ее, происходит в другой реалистической сцене – в объяснении Хари и Кельвина, которое заканчивается словами Хари: «я – не она». Ее отличие от Хари-человека, становится основой психологической убедительности ее образа, ее реалистичности – и реальности как Хари. Этот жест, допущенный романом, требует либо отделить в нем «любовную» линию от «философской» (поместив первую в статус риторической «означающей», необходимой для финальной сцены контакта), либо открыть его принципиально новую плоскость в «реалистическом» чтении. Солярис, оживляя Хари (следует сохранить параллелизм между описанным в романе «оживляющим» действием Океана и литературным воплощением персонажа…), создает место (…а также между станцией «Солярис» и работой воображения, возникающей в чтении одноименного романа), в котором человек живет, отделенный от самого себя – здесь и сейчас, без связи со своим прошлым и будущим.

Реальность Хари и ее смерть, произошедшая в романе дважды или трижды, расставляет события романа вокруг Соляриса как «ущербного бога», который «хочет сделать нас счастливыми». Кульминация этого желания - третья реалистическая сцена: разговор «одетого в земной костюм» пьяного Снаута и заросшего бородой Кельвина в «маленькой кухоньке», пока Хари «с грохотом бросала посуду в раковину». Вокруг Соляриса образуется томительный, вращающийся вокруг совершившегося счастья «коммунальный» быт. Его сложность, связующие его этика и доверительность (они же – «страусиная политика»), обнаруживаются в первой из реалистических сцен: Кельвин понимает, что любит Снаута – предпочитая «не знать, кто у него».

Изображение чуда как памяти, ставшей контактом, снимает вопрос о том, является ли «Солярис» фантастическим или реалистическим произведением. Фантастичность раскрывается не в умозрительном ключе – а как открываемое романом Лема новое измерение психологического реализма. Контакт в романе теряет смысл связи человека и не-человека – поскольку все на Станции становятся в равной степени людьми и не-людьми: преодолев связь со своими прошлым и будущим - различие между памятью и контактом. Можно ли назвать это положение фантастическим – если реальность неизбежно включает в себя неизвестность, а неуверенность, исходя из любви и страха потери, не может исключать «того, что от нас зависит»?

Обнаруженную таким образом грань реальности следовало бы (в духе «игры» и «мистического действия», возможных в эссе) выразить интертекстуально. Исследуя кровь Хари, Кельвин не может найти в ней «конец зернистости», обнаруживаемый у человека. Почти двадцать лет спустя Р. Барт напишет в «Camera Lucida» о том, что достижением «зернистости» заканчивается бесконечное всматривание в фотографию любимого человека - и тогда его образ уходит. Перечитывая роман таким образом, мы обнаруживаем, что Хари, действительно, была спасена – и остаемся с переживанием о возможности или упущенности «того, что от нас зависит»: была ли она погублена во второй раз – и что означает постоянная неизвестность того, может ли она снова быть спасенной? Не связан ли внезапно светлый финал романа и уверенность Кельвина в установленном контакте как раз с неизвестностью судьбы Хари, отправленной на орбиту?

Смелость, с которой роман Лема заявляет о том, что больше нет надежды оказаться сумасшедшим, позволяет внезапно найти в нем ту самую литературную реминисценцию. Форма научной фантастики в «Солярисе» открывает обновленный реализм – отвечая прочтению из той реальности, в которой неизвестность усилена до приближения к фантастическому. «Зерно» этого обновления – сосредоточение на том, что прежде было невозможным – а в этой невозможности, в равной степени и в разных направлениях, успокаивающим и безжалостным. Снова разворачивая текст «Соляриса» в интертекстуальность, нужно закончить тем, что новая невозможность невозможности самим своим приходом означает, что мы (к кому бы ни обратить это «установление контакта») «будем вместе». Так – «разве этого мало?..»


Примечание

[1] В данной научной работе использованы результаты проекта «Искусственный интеллект и “человек разумный” как объект философско-этического анализа», выполненного в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2021 году.






56. Ардак Оракбаева, геодезист и картограф. Казахстан

Как тебе такое, Станислав Лем?

В этом году исполнилось 20 лет космическому туризму. В апреле 2001 года американский предприниматель итальянского происхождения Деннис Тито стал первым космическим туристом в мире. Итоги его полета следующие: 8 месяцев подготовок, 7 дней в космосе, 128 вращений вокруг орбиты Земли, минус 20 миллионов долларов, плюс «нянька номер один». Тито назвал казахстанского космонавта Талгата Мусабаева, который был с ним в одном экипаже, «baby-nurse number 1». Именно он оказывал два раза медицинскую помощь первому космическому туристу, когда тот разбил себе голову о люк корабля и когда у него возникли проблемы с сердцем.

Идея космического туризма была впервые озвучена спустя лишь несколько лет, в конце 60-х годов прошлого века, после самого первого полета человека в космос (в этом году отмечалось 60-летие полета Юрия Гагарина в космос). Однако активное развитие этой отрасли началось лишь в 80-х годах. Шарон Криста Маколифф, учитель истории в средних школах США, должна была стать тем самым первым космическим туристом. Наверно, напрашивается вопрос: почему именно обычный учитель летит в космос? Осенью 1984 года в США был объявлен конкурс под названием «Учитель в космосе». К тому времени уже был совершен ни один десяток успешных полетов в космос. Были сделаны предположения, что не только профессиональные космонавты, а каждый здоровый человек, пройдя специальную подготовку, имеет возможность полететь в космос. Летом следующего года вице-президент США Джордж Буш-старший объявил имя победительницы конкурса. Так Шарон Криста Маколифф осенью 1985 года начала свои тренировки, чтобы совершить полет в космос.

В конце января 1986 года шаттл «Челленджер» поднялся меньше чем за полторы минуты на высоту 14 км, а потом было его свободное падение в океан не более трех минут. Так можно описать несостоявшийся полет первого космического туриста. Полет был 10-ым по счету для данного Американского многоразового транспортного космического корабля «Челленджер». Все 7 членов экипажа шаттла вместе с Шарон Кристой Маколифф погибли. В этом году исполнилось 35 лет этой трагедии. После этой катастрофы правительство США запретило непрофессионалам полёты в космос.

Стив Джобс, основатель корпорации Apple, тоже подавал заявку для полета в космос на том самом шаттле «Челленджер», но как мы знаем, она была отклонена. Кстати Станислав Лем в своем научно-фантастическом романе «Магелланово облако», опубликованном в 1955 году, описал один из главных продуктов корпорации Apple: смартфон. Им были предсказаны в разных произведениях и виртуальная реальность, и искусственный интеллект, и электронные книги, и Интернет.

Если полеты в космос непрофессиональных космонавтов не были совершены в 20-ом веке, то с наступлением 21-го века они все-таки состоялись. Всего насчитывается 7 космических туристов, причем один из них летал в космос дважды. Осенью 2009 года был совершен последний полёт космического туриста. Им оказался основатель Cirque du Soleil (фр. Цирк Солнца). С тех пор в космосе не было ни одного космического туриста. А ведь прошло больше десяти лет. Вероятно, Станислав Лем был бы удивлен этому факту, если бы дожил до наших дней. Лем, проживший довольно долгую жизнь, успел стать свидетелем того как воплощаются в реальность многие предсказания, описанные в его произведениях. Это его и радовало, и расстраивало одновременно. Он считал, что последствия развития новых технологий могут быть очень серьезными. Однако, вместе с тем замечал, что большую угрозу для человека несет сам человек и указывал на необходимое его нравственное развитие.

Но затишье в сфере космического туризма было прервано 11 июля этого года: Ричард Брэнсон в возрасте 70 лет совершил суборбитальный полет на ракетоплане, построенный его компанией Virgin Galactic. Если раньше полеты в космос это были гонки держав, то сейчас это гонки миллиардеров. Как тебе такое, Станислав Лем? В сфере космического туризма у компании Брэнсона есть сильные конкуренты: Илон Маск и Blue Origin. Меньше чем через две недели после полета Брэнсона в космос слетал Джефф Безос (самый богатый человек в мире к данному моменту) на корабле New Shepard, который построила его компания Blue Origin. Первым энтузиастом частных полетов в космос стал Илон Маск, основатель SpaceX. Его космический корабль «Dragon» выполняет грузовые функции для Международной космической станции.

По словам Брэнсона есть огромная очередь из желающих совершить полет на его ракетоплане и стать ближе к звездам. Стоимость билета приблизительно составит четверть миллиона долларов. В этой очереди уже находится сам Илон Маск.

Творчество Станислава Лема после его смерти в 2006 году не вызывает ажиотажа как раньше, хотя его идеи и философские размышления были бы очень кстати в это время активного освоения космоса и бурного развития новых технологий. Ведь как писал Лем в «Солярисе»: Человеку нужен человек. И когда сегодня может каждый желающий совершить полет в космос не за десятки миллионов долларов, а за четверть миллиона долларов, и выбрать понравившуюся компанию из представленных на рынке космического туризма, хочется ему пожелать чтобы там, в космосе, был человек, который будет о нем заботиться.




55. Наталья Малышева, по первому образованию инженер-математик. Санкт-Петербург

Послесловие к школьному сочинению

Итоговое сочинение по «Войне и миру» Толстого писали весной в конце девятого класса. Тем было четыре: «Зачем Толстой убил князя Андрея?», «Наташа Ростова – женский идеал (по эпилогу)», что-то о Платоне Каратаеве и непротивлении злу насилием и «Роль пейзажа в романе Толстого «Война и мир» и фильме «Солярис» А. Тарковского».

Фильм тогда только-только вышел в советский кинопрокат. Разговоров было много. Станислав Лем его категорически не принял.

Писать о Наташе с обкаканной пеленкой или о блаженном Платоне Каратаеве не хотелось. Зачем Толстой убил князя Андрея, для пятнадцатилетней школьницы было неочевидно. Оставался пейзаж.

На уроках литературы, конечно, обсуждали фильм «Солярис», но пейзажи не были горячей темой этих разговоров. Персонификация чувства вины, на которой сделал акцент режиссер с подачи писателя – фантаста, волновала умы старшеклассников гораздо больше.

С толстовским пейзажем всё было ясно. Писать надо про дуб, который князь Андрей видел дважды. В первую встречу дуб выглядел корявым и засохшим, таким же мрачным и угрюмым, как князь Андрей. Во второй раз, возвращаясь от Ростовых и проезжая мимо старого дуба, он встретил его покрытым пышной молодой листвой, полным новых мощных жизненных сил. Таким же обновленным чувствовал себя и князь Андрей. А причиной тому был разговор Наташи с Соней в лунную летнюю ночь, который он случайно услышал.

Земной пейзаж у Тарковского также появляется в фильме дважды и тоже связан с душевными переживаниями главного героя. Вначале фильма это осенняя, умирающая природа. Земная Хари уже погибла, а с её клоном Кельвин ещё не встретился. Заканчивался фильм зимним пейзажем. Природа замерла и замерзла, всё покрыто снегом. На белом безжизненном фоне мальчик и его отец разжигают костер. Яркие языки пламени контрастируют с этим белым безмолвием и вселяют надежду на душевное возрождение героя после второй потери Хари. Вернее её клона, которого безвозвратно уничтожил «добрый» Сарториус.

Тема сочинения легко свелась к соответствию пейзажа душевному состоянию героя. В юности же всё ясно и просто…

Сейчас, много лет спустя, задачка о пейзажах кинорежиссёра Тарковского и писателя Толстого выглядит иначе. Теперь она сводится к уравнению с двумя другими параметрами: нравственными рефлексиями режиссера и концепцией непознаваемого (и тем притягательного) космоса у писателя-фантаста. И оба эти параметра каждый из них выразил в соответствующем пейзаже. Конечно, палитра изобразительных средств очень широка, но пейзаж в ней тоже играет заметную роль.

Станислав Лем в интервью газете «Московские новости» через двадцать с лишним лет после выхода советского фильма сказал: «Тарковский в фильме хотел показать, что космос противен и неприятен, а вот на Земле – прекрасно. Но я-то писал и думал совсем наоборот. Кстати, в союзниках у меня были первые советские космонавты – доктор технических наук Константин Феоктистов и врач Борис Егоров».

Фантастические пейзажи Соляриса – мимоиды, симметриады и асимметриады, которые порождает разумный и безжалостный Океан, два солнца планеты, сменяющие друг друга, и завораживают, и вызывают у читателя трепет и страх перед огромностью Непознанного. На их фоне фотографии лунных и марсианских пейзажей, которыми спустя полвека после выхода книги, полнится интернет, страха уже не вызывают. Нет сомнений, что освоение других планет человечеству по плечу. Мы верим, что на Луну и Марс будем летать в отпуск. И даже в обозримом будущем.

Спасибо вам, Станислав Лем, за космический путеводитель.

Культурологи и психоаналитики в компании с Жижеком выражают отдельную благодарность.

Р. S.

Бывает так, что школьные сочинения приводят к неожидаемым последствиям. Первыми картинами в нашей домашней галерее стали пейзажи Соляриса художника Доминика Синьоре.





54. Инар Искендирова, учитель. Алматы, Республика Казахстан

Лем vs Тарковский

Научно-фантастический роман польского писателя Станислава Лема «Солярис» был экранизирован трижды: черно-белая советская телепостановка 1968 г., фильм Андрея Тарковского 1972 г. и голливудская экранизация 2002 г. Наиболее известный из трех упомянутых фильмов «Солярис» Тарковского — это безусловно шедевр кинематографа, достойный и всех своих наград, и многолетнего признания. Однако одновременно с этим нельзя не согласиться, что это худшая экранизация романа Лема, которую только можно себе вообразить.

Представьте, что кто-нибудь решил экранизировать антимилитаристский роман Э.М. Ремарка «На Западном фронте без перемен», сохранив время и место действия, а также имена героев и почти все сюжетные линии, но основной идеей фильма сделал мысль, что война — это благо для человечества.

Или представьте, что смотрите телесериал, который позиционирует себя как адаптацию феминистского романа М. Этвуд «Рассказ служанки», но весь смысл этого сериала сводится к тому, что у женщин существует только одно предназначение в жизни — рожать детей.

Можно ли сказать, что создатели этих гипотетических адаптаций Ремарка и Этвуд имели право на такую интерпретацию изначального материала?

Разумеется, имели! Никто не должен ограничивать чужое творчество.

Стоит ли считать такие интерпретации как минимум странными, а как максимум этически сомнительными?

Каждый может ответить на этот вопрос самостоятельно, но чаще всего ответ на него зависит от степени знакомства отвечающего с первоисточником.

Экранизация Тарковского в глазах поклонников Лема выглядит именно как воспевание милитаризма в фильме под названием «На Западном фронте без перемен» или продвижение сексистских лозунгов в сериале под названием «Рассказ служанки». Каждое произведение открыто потенциально бесконечному числу интерпретаций, но все же у большинства из них сохраняется некое смысловое ядро, которое составляет сердце и суть истории. Возможно, где-то в мире и существует читатель, который, ознакомившись с романом Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», придет к выводу, что рабство и угнетение людей по признаку расы — это хорошо, но, по-видимому, таким читателем может оказаться только ну очень оригинально мыслящий человек.

Хотя при переносе романа Лема на экран Тарковский оставил сюжет книги в основном не тронутым, это, как ни странно, делает его адаптацию только хуже, потому что служит причиной появления мощнейшего эффекта «зловещей долины» для зрителей, которые хорошо знакомы с первоисточником. Внеся мало изменений в сюжет, Тарковский вывернул наизнанку главную идею романа, как в кривом зеркале, исказив весь смысл, который вкладывал в свое произведение Лем. Поэтому смотреть «Солярис» Тарковского — это все равно что видеть любимого человека, превратившегося в зомби: черты лица, вроде, те же, но за ними скрывается нечто совершенно чужое и враждебное.

Вкратце мировоззренческое противостояние режиссера и писателя сам Лем сформулировал так: «Тарковский в фильме хотел показать, что космос очень противен и неприятен, а вот на Земле – прекрасно. Но я-то писал и думал совсем наоборот». Польский фантаст всегда был очень однозначен и даже бескомпромиссен в своих высказываниях. Единственный элемент «Соляриса», который автор оставил открытым для интерпретаций, — это сам образ Океана. При желании в нем можно увидеть и христианского Бога. Однако внеся вслед за этим допущением в трактовку «Соляриса» христианскую метафизику и этику, Тарковский пошел на грубое искажение атеистической и материалистической картины мира научно-фантастического романа Лема. Возникает неизбежный вопрос: зачем вообще браться за экранизацию романа, если ты не согласен с его идеей?

До работы над «Солярисом» Тарковский мечтал экранизировать «Подростка» Ф.М. Достоевского, но никак не мог получить разрешение. И будучи ограниченным в доступе к материалу, который мог бы лучше согласовываться с его замыслом, Тарковский вышел из творческой ловушки, в которую его загнали, за счет чужого произведения, вменив роману Лема то, что туда не закладывал автор, но о чем очень хотел поговорить сам режиссер.

В сущности, вся проблема экранизации Тарковского сводится к отсутствию уважения и любви к первоисточнику, которые могли бы оправдать даже самые безумные изменения. В фильме ощущается демонстративное равнодушие, с которым Тарковский берет от текста Лема то, что ему было необходимо, отбрасывая в сторону то, что он счел при этом несущественным. Завладев «телом» истории, режиссер проигнорировал ее душу.

«Солярис» Тарковского, узнаваемый до мельчайших деталей, не может не сбивать с толку своей едва уловимой «неправильностью», которая достигается за счет перестановки акцентов и небольших дополнений. Даже прямые цитаты из романа в такой ситуации начинают звучать совершенно по-другому. «Ты пытаешься в нечеловеческой ситуации поступать как человек», — говорит в романе Снаут Кельвину с явным осуждением. Устами этого персонажа Лем поднимает постоянно продвигаемую в его романах идею: беда человечества состоит в том, что оно не способно выйти за границы своего человеческого (слишком человеческого) восприятия, что делает невозможным настоящий, полноценный контакт с Другим в любой его форме. Однако когда те же слова в фильме произносит Хари, сразу становится понятно, что тот факт, что Кельвин в ситуации контакта с Другим решает держаться своих человеческих представлений, оценивается режиссером безусловно положительно.

Все это было бы не страшно, если бы не одно но: «существует мнение, будто авторы трех экранизаций поняли роман Лема лучше, чем сам автор, и что, на самом деле, роман написан о любви и о Боге, а не о Контакте и о встрече с неведомым» (Юлия Анохина «“Солярис”: до и после Тарковского»). С тех пор как появилась экранизация Тарковского, она стала отбрасывать свою тень на роман Лема, искажая восприятие и понимание его идей не только при просмотре фильма, но даже при чтении самого текста. Безоговорочно приняв интерпретацию Тарковского, кинокритики инвалидизировали писателя, который, мол, сам не ведал, что творил, пока гениальный режиссер не раскрыл всем глаза на истинный смысл «Соляриса». Разумеется, насильственное вменение чуждых смыслов литературному произведению встречается в истории постоянно. Если четвертая эклога «Буколик» Вергилия, оказывается, предсказывает рождение Христа, то почему бы и «Солярису» Лема, оказывается, не быть написанным о любви и о Боге. Анохина безусловно права: «что бы ни говорили верные почитатели Станислава Лема, не приемлющие, вслед за польским писателем, фильма Тарковского, роман «Солярис» отныне обречен на существование «в паре» с классическим фильмом русского режиссера». Но признание этой обреченности на симбиотическое существование двух совершенно разных произведений искусства не означает, что мы будем молчать.

P.S. Возможно, если бы экранизация Тарковского называлась «Возвращение Блудного сына из космоса», большая часть вопросов у тех, кто, начиная смотреть фильм по «Солярису», ожидает увидеть там собственно Солярис, сразу же пропала.





53. Екатерина Генералова, студентка Литературного института имени А.М. Горького. Москва

Лем в космосе

Нельзя оставить ни один космический объект, будь то лунный кратер или астероид, без названия. В ряде чисел и примыкающих к ним буквах есть своя романтика, математическая. Но чисто иррациональная, необъяснимая восторженность от значимости сделанного открытия, радостно пищит в каждом астрономе. Да и не только в астрономе. Просто с «звёздами» дела обстоят немного иначе, чем с минералами, растениями, пауками и прочими Caligula japonica. Есть же особое очарование в том, чтобы реальная историческая личность (а может и не очень реальная или не очень историческая) стала эпонимом для чего-то очень важного. В дальних далях есть романтика, пусть даже эта романтика — нечто из каменистого и металлического материала или географический объект на другой планете.

Кратер «Хайлайн» на Марсе, лунный кратер «Уэллс», на обратной стороне Луны — кратер «Морозов», а где-то в Главном поясе астероидов размеренно плывут Артурдент, Азимов и Кларк. Фантасты медленно осваивают ближний космос, хотя в своих мечтах они добрались гораздо дальше.

Добрался до космоса и Станислав Лем. Хотя он сам никогда не летал в космос, звто в космическом пространстве оказалось целых два объекта, названных именем писателя. Один из них — астероид № 3836, открытый Николаем Степановичем Черных в Крымской астрофизической обсерватории 22 сентября 1979 года.

Второй «Лем» — это первый польский научный спутник, запущенный 21 ноября 2013 года.

В творчестве Станислава Лема, как гуманиста и философа, вопреки погружению в жанр научной фантастики, на главном месте стоит не космос и технологии, а человек. Весь человеческий род, который способен совершать межпланетные и межгалактические путешествия, способные к адаптации к непригодным условиям, выживанию и созданию чего-то абсолютного нового, противопоставлен таким обстоятельствам, где машины и механизмы бесполезны из-за ограниченности собственного функционала, и именно людям надо находить непростые решения проблем. Для Станислава Лема космос — это просто фон, где можно по-другому показать драму человека, как существа разумного и чувствующего, со всеми его слабостями, самодовольной миной, под которой он прячет паническую мысль «всё пропало!». Космос — это своего рода измерительный прибор человеческой жизни и её дилемм.

12 сентября будет столетний юбилей Станислава Лема. И по этому случаю французский космонавт Томас Песке, сотрудничавший с польским Фондом научной фантастики и с Европейским космическим агенством, почтит великого фантаста на борту МКС.

Уже 24 апреля 2021 года пилотируемая капсула Dragon 2 Endeavour прибыла на Международную космическую станцию вместе с Томасом Песке с его коллегами из NASA и JAXA.

Как состоится торжественная церемония чествования Станислава Лема? Неизвестно, но надо запастись терпением — полтора месяца месяца на Земле пролетят чуть медленнее, чем в космосе, где снова появится пан Лем.





52. Екатерина Генералова, студентка Литературного института имени А.М. Горького. Москва

Предсказанные механизмы

В моей новой, ещё свежей школе, которой на тот момент было всего четыре года, наконец вывесили на всеобщее обозрение лист «дополнительных занятий». Баскетбол, волейбол, клуб туризма, гитара, скрипка, классические танцы, увлекательная математика, информатика, клуб робототехники… И занятия 3D-печати. Про такое я видела только ролики в Интернете, поэтому взяла договор в бухгалтерии и с радостью ожидала уроков.

В классе нас было пятеро. Я из седьмого класса, мальчик постарше, остальные — помладше. Прошло пятнадцать минут. Уйти? Обидно. Пойти искать учителя? А вдруг я уйду, а он как раз войдет класс, начнёт урок, а я пропущу всё самое интересно или важное? Будет ещё обиднее.

Учитель пришёл, когда по расписанию прошла примерно половина урока. Ожидание чего-то грандиозного не оправдалось — нас расспрашивали, пытались вытянуть хоть малейшую догадку о том, кто и в каком своём произведении описал технологию 3D-печати. А мы только угрюмо пожимали плечами. Наконец ответ «мы не знаем» был принят с какой-то очередной упрямой попытки.

Учитель взял со стола книгу, открыл на закладке и зачитал нам технологию работы 3D-принтера. На потрёпанной обложке было написано «Магелланово облако». Автора я уже узнала чуть позже, когда первый урок факультатива кончился, и мы не вынесли из него ничего принципиально нового.

Занятия в дальнейшем не проводились, договор был расторгнут, а моя литературная линия интересов Лермонтов-Дюма-Гюго-Горький резко сдвинулась на классику научной фантастики.

Я завела тетрадь в сорок восемь листов с твёрдой убеждённостью, что на десять книг-то мне её хватит. Не хватило. Чтение научной фантастики и конспектирование изобретений, с цитатами, названиями и примерами из реальной жизни потом переехали на парные листочки, вываливавшиеся из тетради.

Первым было именно «Магелланово облако», выделенное кислотно-розовым маркером, с цитатой, написанной неразборчивым почерком: «Наконец, трион может содержать записи «разработок» или «образцов продукции». Автомат, соединенный с трионом через радио, изготовит нужное абоненту изделие и таким образом сможет удовлетворить самые изобретательные из желания фантазеров, которым захотелось иметь мебель старинных стилей или оригинальную одежду».

Произведения пана Лема шли друг за другом, не прерываясь ни на какие-либо другие. В том же «Магеллановом облаке» я помню, как описывалась «трионовая библиотека» как единая база данных, сравнимая с современными браузерами, а доступ к трионовой библиотеке давали маленькие переносные устройства, сравнимые со смартфонами.

«Лектоны», наши аудиокниги, были у фантаста в «Возвращении со звёзд», — они были намного популярнее «оптонов», электронных книг и планшетов, потому что лектоны читали тексты вслух с желаемым ритмом, темпом и тембром. А главному герою оставалось только вздыхать по отсутствию бумажных книг на полках, которые не печатали уже лет так пятьдесят и нельзя подержать свежий томик в руках. Нам остаётся только вздыхать, что в книжные магазины не напоминают ту самую электронную лабораторию с роботами-консультантами.

— Во что играть будем?

Подруга выбирала на ноутбуке игры и, посмотрев на множество разномастных иконок всего пару секунд, кликнула на «Sims».

— Насть, а ты знаешь, кто описывал такую игру? Ну, не совсем игру, а скорее явление…

— Ну и откуда?

Потом Настя, конечно же, пожалела, что не проигнорировала мой вопрос: пересказ «Кибериады» слышать она точно не хотела, как и про какого-то диктатора со стеклянной коробкой, где жила целая вселенная — искусственная цивилизация, которой можно управлять и которая стала источников вдохновения для Уилла Райта. В седьмом классе занудство и осознанное обращение к вопросам этики и морали в свободное от учёбы время не было популярным.

А через пару лет раздутая тетрадка с Лемом, Уэллсом, Верном, Кларком, Азимовым и Беллами потерялась. А ведь в этой тетради был кое-как сложен лист А3 со сравнительной таблицей, где и у кого какие изобретения и механизмы похожи!

Число «предсказанных» Лемом механизмов в моей тетради стремилось к сорока, а могло бы быть и больше, ведь за увлечённым чтением что-то могло потеряться. Поражает воображение то, что почти всё, описываемое Станиславом Лемом, мы видим в нашей жизни и пользуемся почти каждый день. Сильнее впечатление производит только банковская карта, которую упоминал во «Взгляде назад» Эдвард Беллами в последней трети девятнадцатого века.

Однако далеко не всем фантастам удалось застать «будущее» на своём веку. Увидь влияние всего этого на человечество, были бы они так воодушевлены? Лем, уже ближе к началу двадцать первого века, размышлял об опасности которую представляет клонирование человеческих организмов — этакий новый виток эксплуатации человеком человека, он споминал свои рассказы:

«Мои написаные 40 лет назад сатирические рассказы, в которых кора головного мозга используется как украшение для обоев, начинают принимать форму ужасной реальности».

К счастью или сожалению, одна из деталей путешествия Ийон Тихого на планету Дихтонию становится реальностью. Жители той планеты достигли такого прогресса в науке, что могли изменять свое тело любым образом; а мы, кареглазые, можем «сделать» себе голубые глаза, кто угодно можно изменить форму носа, челюсти и линии ладони, чтобы судьба была чуть благодушнее.




51. Анастасия Смолина, кандидат философских наук, литературный редактор проекта «Астрономия» (ЦПМ, Москва). Волгоград

Неуловимое время Станислава Лема

Где-то в космосе летает Лем. Малая планета «3836 Lem», носящая имя великого писателя, мыслителя, ученого, футуролога. Имя человека, который легко преодолевал притяжение своего времени, потому что не принадлежал ему полностью.

Когда смотришь, сколько идей успел воплотить Станислав Лем в своих книгах, то создается впечатление, что успел он далеко не все – задумок явно было гораздо больше. Кажется, ему всегда было тесно в рамках всего одной человеческой судьбы, в рамках одного литературного жанра, одной науки. Пожалуй, тесно даже в рамках родной земли и – родной Земли: малая планета, планетоид «Лем»? Что ж, почему бы и нет.

Лем не мог быть просто фантастом, просто исследователем, просто кем-то одним, идущим только по одной дороге. Учился на врача – и при этом работал механиком и сварщиком. Хотел поступить в политехнический и не поступил – но позже стал почетным доктором сразу четырех политехнических университетов. Лему было тесно в узких рамках лишь одной науки. Социологи, философы, культурологи, физики, математики, читая его «Сумму технологии», видят в нем своего коллегу.

Ему было тесно и под вывеской «фантастика», тем более в том ее редуцированном балаганном представлении «борьбы с инопланетными монстрами», за которую выступала Американская ассоциация фантастики. Конечно, Станислав Лем взрезал критикой и эту ограничивающую оболочку, вышел из нее и после не захотел вернуться. За ним пожелали последовать Урсула ле Гуин, Майкл Муркок и некоторые другие писатели, которым тоже в таком узком запросе публики и конъюнктурном ответе сообщества было тесновато. Так что это не Лема исключили из американских фантастов, а ограниченные авторы исключили себя из сферы Лема.

Лем не просто писатель-фантаст, но больше – писатель будущего. Его сбывающиеся пророчества о социальных изменениях и о том, что останется неизменным в человеческой природе, несмотря на все изменения, - все это перестает быть фантастикой с течением времени и становится нашей реальностью. Мы читаем книги и новости на электронных устройствах – как и писал Лем. Мы развиваем нанотехнологии – про мельчайшие частицы, которые могут управлять и исправлять человеческий организм, Лем, врач по образованию, тоже предвидел. Мы живем в виртуальных реальностях – которые Лем также предсказал. Многие его прогнозы пока не сбылись, но они все равно выросли из его размышлений о вполне реальных вещах, которые он наблюдал вокруг, в которых видел зародыши будущих феноменов. Его романы выросли из того, что нельзя назвать просто фантазией писателя, – скорее, это интеллигибельное и интеллектуальное разворачивание семян будущего, начинающих пробуждаться под слоем обыденности, на которую падают капли постепенных изменений.

Лему тесно в рамках своего времени: он прогнозирует будущее, и не важно, использует ли для этого науку, философию или литературу. Ограничиваться чем-то одним, написать только научную статью в журнал или только фантастическую историю про будущее без реалистичных прогнозов – нет, это был бы не Лем.

Станислав Лем, как сейчас выразились бы, «видел долгосрочные тренды», прощупывал их, создавал и пытался поймать их за хвост. Этот «хвост» уходит далеко вперед, во мрак будущего, а Лем будто идет туда с фонариком и выхватывает картины, многие из которых успел записать или хотя бы сделать наброски – как в своем знаменитом, оригинальном сборнике рецензий к несуществующим романам несуществующих писателей. В «Абсолютной пустоте» Лем каталогизирует многообразные сценарии будущего, завернутые в яркие обертки обложек к вымышленным историям. Абсолютная пустота – это и абсолютная свобода порождения альтернативных сценариев развития, абсолютная свобода создавать истории и не быть привязанным ни к одной из них в качестве автора. Даже когда Лем объединяет философию и литературу, социологию и литературу, технологию и литературу в романах, рассказах, историях – даже здесь ему становится тесно, и он стремится выйти уже за рамки этого синтеза, становится рецензентом самому себе в мультипликации авто-авторов ненаписанных романов, продуманных набросков.

Преодоление границ для Лема не просто выход из заданных рамок, а способ показать нечто большее, что нельзя показать иным путем. На подробное описание и объяснение каждой идеи не хватит целой жизни, поэтому Лем ускоряется, выходит из первой космической скорости на вторую космическую и создает не романы, а наброски романов, проанализированные на огромной скорости. Лем пролетает мимо своих идей, как «Вояджер» над планетами, не погружаясь в атмосферу и сюжет, лишь собирая основные данные для передачи на Землю, читателю, который увидит это через десятки, может, сотни лет, когда литературный вояджер «Лем» уже вылетит за пределы системы. Если читатель не успевает за его мыслью – что ж, Лему тесно и в голове такого читателя.

На второй космической скорости Лем добрался и до логического конца давней идеи человечества – идеи Контакта с Иным. «Фиаско» – роман о грандиозном провале не просто какой-то одной миссии, а о провале мегаидеи человечества о Контакте, провале многовековой мечты найти понимание с Другим. Это роман о нашей неспособности увидеть по-настоящему Иное. Здесь и крах идеи Просвещения (в очередной раз), крах надежды, что разумные представители разных видов могут договориться – ведь мы не способны даже опознать друг друга как разумных. Человечество ищет не контакт с Другим, не выход за границы самого себя, а лишь зеркало, где вновь увидит себя же, и контакт с тем, что окажется им самим. Что ж, Лем показал человечеству его зеркало, точнее даже, множество зеркал.

Такому человеку, как Станислав Лем, было тесно и в рамках, которые дает жизнь, и в самой концепции смерти. Он буквально обрел вечность: его имя нашло место в бесконечной Вселенной, а его идеи и произведения продолжают путешествовать по бесконечным интерпретациям и отсылкам.

Если когда-нибудь найдут экзопланету, на которой обнаружится что-либо подобное Океану Соляриса, показывающему человеку то, что он так стремится скрыть от самого себя, - возможно, эту планету тоже стоит назвать в честь Лема. Хотя, может, и не стоит: все, что создал Лем, уже и есть такой мир.






50. Анастасия Гавриленко, учитель русского языка и литературы, кандидат педагогических наук. Москва

Попытка провокации,
или роль романа Станислава Лема «Солярис» для современной системы образования

Недавно в «Соляристическом ежедневнике» развернулась нешуточная дискуссия двух уважаемых соляристов – доктора Сарториуса и психолога Криса Кельвина – о проблемах и перспективах развития школьного образования на планете Солярис. Не секрет, что Планетологический институт, финансирующий долгое время исследования планеты, решил после рапорта, полученного со станции, рассмотреть возможность создания полноценной школьной системы на Солярисе и воспитания первых жителей планеты, способных вступить с ней в полноценный диалог. В своей статье «Достоинства аннигилистического образования» доктор Сарториус сформулировал необходимые компоненты этой системы: математика и естественные науки становились ключевыми предметами образовательной программы будущей школы, большая роль отводилась цифровым технологиям (ведь Океан разговаривает с учеными на языке математики), а также постоянному цифровому наблюдению за будущими учениками (энцефалограммы, электронные портфолио их достижений, фиксация в электронной карте всех медицинских данных об ученике). Ряд предметов, по мнению доктора, можно было изучать с применением видеофонов, чтобы личное присутствие учащихся в одном помещении не порождало дополнительных эмоциональных контактов между ними и преподавателем; также большое внимание уделялось проведению биофизических опытов и изучению устройства аннигилятора, благодаря которому можно было избавиться от нежелательных проявлений деятельности Океана. По мнению Сарториуса, именно такое фундаментальное естественно-математическое образование, в котором максимально отвергались проявления фантазии и воображения как вредные для будущих соляристов, необходимо было сделать основой новой школьной системы. «Нигде, пожалуй, воображение и умение быстро создавать гипотезы не представляет такой опасности», - заявил доктор.

В свою очередь Крис Кельвин в статье «Ниточка понимания» выступил с резкой критикой рассуждений доктора. Будучи психологом по образованию, он убежденно доказывает в своей статье необходимость гуманитарного фундамента разрабатываемой образовательной системы. По мнению Кельвина, искусство и литература, умение чувствовать и понимать – вот та основа, которая позволит воспитанным на планете молодым учёным нащупать способы взаимодействия с мыслящим Океаном. Ключевым для проведения занятий пространством Кельвин считает библиотеку, где ученики школы могли бы ознакомиться с работами классиков соляристики - Гезе, Штробла и Севады, проанализировать «Историю Соляриса» Хьюджеса и Эгла, изучить гипотезы, изложенные в справочнике Гравинского, самостоятельно прочитать рапорт Андре Бертона и особое мнение об этом рапорте доктора Арчибальда Мессенджера. Свои рассуждения Кельвин подкрепляет словами выдающегося писателя-фантаста ХХ века Станислава Лема о роли библиотеки в его детстве («Я был пожирателем книг. Я читал всё, что попадало мне в руки: шедевры национальной поэзии, романы, научно-популярные книжки») и о том, что его творчество начиналось «где-то там, в стране, которой не было ни на одной географической карте» - стране, выдуманной ребёнком и воплощаемой в жизнь взрослым, состоявшимся человеком.

Мы приглашаем наших читателей самостоятельно познакомиться с предложениями доктора Сарториуса и психолога Кельвина. Что ближе вам – препарируемая учеными «абсолютная пустота» или попытка осмыслить «время жестоких чудес»?

Книги Станислава Лема, которому 12 сентября 2021 года исполнилось бы 100 лет, удивительно актуальны в наше время не только как увлекательные произведения научной фантастики, но и как философские размышления о будущем развитии человечества. Безусловно, одной из самых популярных книг Лема в России является его роман «Солярис» - и благодаря многогранному образу мыслящего Океана, и благодаря знаменитой экранизации романа. Но, к сожалению, в школьной программе места для этого произведения обычно не находят, хотя проблематика «Соляриса» была бы весьма интересна современным школьникам. Читая роман, понимаешь, насколько хрупок мир человеческих эмоций, как важно стремление к пониманию, как материальны могут быть наши мысли и к каким последствиям могут привести человека необдуманные действия. Лем оставляет читателя перед выбором – принять жестокую правду и «аннигилятор» доктора Сарториуса, отказаться от иллюзий или вслед за Крисом не лишать себя «маленького, может быть только в воображении существующего, шанса, который скрывало будущее», попытаться приручить Океан как могущественного Ребёнка – не того ребёнка-мимоида, который так испугал пилота Бертона, а мыслящего, живого, любознательного, мечтающего сделать что-то хорошее, но не знающего как. А через понимание его понять и себя. Как тут не вспомнить шутку ректора Вейбека: «Как можете вы понять океан, если не в состоянии понять друг друга?», цитируемую Кельвином. И, возможно, именно в этой идее понимания другого существа через принятие кроется огромный образовательный потенциал романа «Солярис». Эту книгу стоит включать в программу педагогических вузов хотя бы для того, чтобы в эпоху тотальной цифровизации образования будущие учителя помнили, что «ниточка понимания» между маленьким человеком и взрослым – основа для связи поколений, залог преодоления тех конфликтов и противоречий, которые порождают «непреднамеренное социальное зло», не побеждаемое, по Лему, никаким химическим или любым другим воздействием на мозг. Писатель создавал свои мистификации, рецензии на несуществующие книги, чтобы «окружить себя литературой будущего», как писал он в «Моей жизни». Быть может, рецензия, открывающая это эссе, станет предостережением для современных образовательных реформаторов, идущих лишь вслед за доктором Сарториусом, – предостережением, которое уже в 1960-м году оставил нам Станислав Лем, создав роман «Солярис».




49. Алексей Савельев, литератор, историк, преподаватель, радиоведущий. Москва

Формула героизма

Станислав Лем вошел в мою жизнь, когда мне ещё не исполнилось 14-ти лет. Это случилось в Ялте, куда меня привезли выздоравливать после тяжелой, почти смертельной болезни.

Навсегда запомнились эти крымские жаркие дни, когда под шум моря я, выздоравливающий, читал, взятый в местной библиотеке «Солярис» Лема. Этот объёмистый том в чёрном, немного вылинявшем переплёте, изданный, как мне кажется, в каком-то периферийном издательстве, оттягивал мне руки… Время от времени я его клал на колени и всматривался с балкона дома отдыха в слепящую морскую даль…

«Солярис» тогда заворожил меня. Правда, я тогда не смог вникнуть в сложность характеров его героев и понять всей глубины философской и нравственной проблематики, но сама фабула, образы Криса Кельвина, Снаута, доктора Сарториуса, Гибаряна, Хари поразили меня. Много лет потом я возвращался к тексту лемовского произведения, чтобы постичь его смыслы.

Вернулся в Москву я уже «фанатом» Лема. Набрал в библиотеках все книги и сборники, где публиковались сочинения польского писателя, и в скором времени начал считать себя «знатоком» его творчества. Особенно мне полюбился сборничек «Охота на Сэтавра». В нём помещался весь вышедший тогда в свет цикл рассказов о пилоте Пирксе. Он-то и стал моим самым любимым литературным героем.

Настолько любимым, что когда нам задали школьное сочинение на эту совсем стандартную тему, я выбрал не какого-то персонажа из классического учебного канона, а его – пилота Пиркса. Но тогда я столкнулся с непреодолимыми трудностями. Ибо как, в самом деле, выразить своё восхищение героем, его характерные черты и его индивидуальность, когда ничего героического я в нём не находил.

Вот курсант Пиркс, сидя на занятиях, витает мыслями где-то далеко от учебных тем. И это бы ещё полбеды. Но его мысли занимают совсем уже «негероические» темы. «Он как раз представил себе, что в часовом кармашке старых гражданских брюк, спрятанных на дне шкафа, завалялась двукроновая монетка. Серебряная, звенящая, забытая. Еще минуту назад он точно знал, что там ничего нет – разве что старая почтовая квитанция, – но постепенно уверил себя, что монета там могла быть, и, когда Ослиный Лужок назвал его имя, он уже в этом не сомневался. Он прямо-таки осязал ее округлость и видел, как она распирает кармашек. Можно сходить в кино, и полкроны еще останется. А если только на хронику, останется полторы; крону он отложил бы, а на остальное сыграл бы на автоматах…» (рассказ «Испытание»). Или: «К тому времени Пиркс отработал все практические занятия…Он чувствовал себя докой, старым космическим волком, для которого любая планета – дом родной, а поношенный скафандр – излюбленная одежда… Так, по крайней мере, он себе это представлял, с огорчением отмечая во время бритья, что по его виду никак не скажешь, сколько ему довелось пережить…Что говорить – он понимал бесплодность свих мечтаний о седине (а чудесно было бы иметь тронутые инеем виски!), но пускай хоть бы собрались у глаз морщинки, с первого взгляда говорящие, что появились они от напряженного наблюдения за звездами, лежащими по курсу корабля! Пиркс как был толстощек, так и остался… Маттерс, который кое-что знал о его огорчениях, а кое о чем догадывался, посоветовал Пирксу отпустить усы. Трудно сказать, шёл ли этот совет от души. Во всяком случае, когда Пиркс однажды утром в уединении приложил обрывок шнурка к верхней губе и посмотрелся в зеркало, его затрясло – такой у него был идиотский вид. Он усомнился в Маттерсе, хотя тот, возможно, не желал ему зла; и уж наверняка ни в чем не была виновата хорошенькая сестра Маттерса, которая сказала однажды Пирксу, что он выглядит ужасно добропорядочно. Ее слова доконали Пиркса» (рассказ «Условный рефлекс»).

…Я часами сидел на страницами толстой общей тетради, пытаясь уяснить себе и сформулировать, что же было героического в этом «негероическом» Пирксе. Его победа над красавчиком курсантом Бёрстом во время их тренировочного полёта? (рассказ «Испытание»). Но она выглядела там как случайность. Разгадка Пирксом причин катастрофы и гибели исследователей на лунной станции во время его практики (рассказ «Условный рефлекс»)? Однако эта разгадка была обусловлена тоже «негероическими» свойствами Пиркса – его флегматичностью и врождённым здравым смыслом. Те же свои качества он продемонстрировал и в рассказе «Патруль». Наблюдая необычный эффект на экране монитора в патрульной ракете, Пиркс сначала повторяет ту же ошибку, что и его коллеги, заплатившие за эту ошибку своими жизнями, а потом, уже на краю гибели, спохватывается, у него включается внутренняя кнопка здравого смысла, который и спасает пилота в экстремальной ситуации. Но опять тут никаким героизмом и не пахнет.

Но ведь Пиркс – герой! Для меня это было очевидно. Но герой какой-то странный, скрытый в себе, совсем «негероический», что ли? И ещё – не очень любимый. По крайней мере, автором, Станиславом Лемом.

«…книгой, о которой я не могу сказать, будто ее не люблю, однако и ценю не слишком, является цикл «Рассказы о пилоте Пирксе». За исключением двух-трех рассказов это не очень удачный сборник. Главной причиной этой слабости является его вторичность по отношению к Bildungsroman , то есть к роману о взрослении и процессе образования. Ведь Bildungsroman должен быть романом с эпическим размахом и широко набросанным историко-социальным фоном, в то время как притчи о доблестном Пирксе отличаются зауженной перспективой, ведь он появляется изолированно, без семьи и близких людей. Это результат того, что я собирался написать один, в крайнем случае, два рассказа, а тем временем вещь неожиданно для меня самого вдруг разрослась. И уже не было возможности расширить вышеупомянутый фон…» Это признания самого Лема, опубликованные его собеседником Станиславом Бересем в книге диалогов «Так говорил… Лем».

Странные рассуждения, не правда ли? Да ведь если бы Лем написал о Пирксе роман, а не цикл рассказов, то ведь это был бы уже другой герой, с другим набором свойств и образных характеристик. Не секрет, что Лем любил «накачивать» свои романы философскими рассуждениями и научными «экскурсиями», а также сатирическими «эскападами», так что герой лемовского романа мог превратиться в своеобразную литературную «маску» (как это случилось, например, с Ийоном Тихим).

А в имеющемся цикле рассказов о Пирксе герой как раз сохраняет всю меру реализма и естественности, оказываясь в окружении абсолютно достоверных предметов и персонажей, таких, каких мы постоянно встречаем в нашей повседневной жизни. И курсант, потом пилот, а в последнем рассказе «Ананке» уже командор Пиркс являет нам свой жизненный опыт, свою незаёмную мудрость и неброскую человечность.

Именно таким предстаёт он в рассказе «Терминус» (кстати, особенно любимым Лемом). Здесь он повидавший виды зрелый мужчина, которому чужды все прошлые заморочки о «седых висках» и «солидных усах». Пиркс командует транспортным рейсом на Марс, осуществляемом на ракете, которая побывала в космической катастрофе, и весь прошлый экипаж этой ракеты погиб. Остался робот, который в своих электронных «мозгах» сохранил переговоры гибнущих людей, разделенных раскаленными перегородками распадающегося космического судна…

И здесь возникает неразрешимая нравственная коллизия: слушать предсмертные стоны и признания несуществующего экипажа, пытаться понять, кто из них и в какой мере виноват в случившейся катастрофе, ещё и ещё раз проигрывать весь ужас этой ситуации… Или – накинуть покров забвения на всё произошедшее, отпустить души этих людей и просто почтить их память. Никакой электронный мозг и никакая компьютерная программа не справятся с этой дилеммой. Пиркс выбирает последнее…

Так, может, в этом и состоит героизм пилота? В том, что он включает творения рук человеческих в сферу действия моральной ответственности человека, в том, что он не передоверяет прерогативы человеческого ума, совести и нравственных оценок кажущимся такими разумными компьютерам? В том мире, который был создан силой творческого гения Лема и в котором, как оказалось, мы сейчас живём, это действительно стало героизмом.

Вспомним диалог на космической станции в романе «Солярис». Беседуют Крис Кельвин и Снаут.

«– Кельвин, слушай, если до такой степени... что ты собираешься делать? Покинуть Станцию?

– Да.

– С ней?

– Да.

Он молчал, как бы задумавшись над моим ответом, но в его молчании было еще что-то... Что? Снова этот неуловимый шелест тут, прямо за тонкой стенкой. Он пошевелился в кресле.

– Отлично. Что ты так смотришь? Думаешь, что встану у тебя на пути? Сделаешь, как захочешь, мой милый. Хорошо бы мы выглядели, если бы вдобавок ко всему начали еще применять принуждение! Не собираюсь тебе мешать, только скажу: ты пытаешься в нечеловеческой ситуации поступать как человек (выделено мной. – А.С.). Может, это красиво, но бесполезно…»

Так вот как выводится формула героизма по Лему: в нечеловеческой ситуации поступать как человек.

Вспомним, что таковы почти все лемовские герои – Крис Кельвин из «Соляриса», Рохан из «Непобедимого»… И пилот Пиркс.

Они терпят видимое поражение, но в то же время одерживают победу. Они уступают обстоятельствам, но остаются людьми. Они теряют надежду, но не изменяют себе и своим принципам.

Оказывается, что творчество Лема укоренено в европейской классической литературной традиции, которая, как ни поверни, является традицией христианской. А эта традиция незыблемо основана на памяти о Том, Кто, претерпев всё и оказавшись побеждённым, победил мир.

…А свое школьное сочинение на стандартную тему «Мой любимый литературный герой» я так и не написал. Только теперь, спустя десятилетия, я поставил в нём точку.





48. Дарина Копытова, студентка Литературного института имени А. М. Горького. Королёв.

Станислав Лем

Лем и Тарковский – почти что гении. Когда у меня спросили, что мне понравилось больше – фильм или роман – я сказала, что эти люди должны были встретиться. Тарковский чутко уловил сказанное в романе Лемом. Это видно по сценам с Хари, практически в точности воспроизведенным – когда она хочет умереть во второй раз, и во всех этих попытках герой чувствует себя виновным. Но Тарковский добавил в фильм «Солярис» и себя, свою точку отсчета, что было воспринято Лемом как искажение.

После нескольких встреч и обоюдных переписок Лем пишет: «К этой экранизации я имею очень принципиальные претензии. Во-первых, мне бы хотелось увидеть планету Солярис, но, к сожалению, режиссер лишил меня этой возможности, так как снял камерный фильм. А во-вторых (и это я сказал Тарковскому во время одной из ссор), он снял совсем не "Солярис", а "Преступление и наказание".

Лем прав. Тарковским существенно смещены акценты. Он отрезал соляристику, оставив лишь то, обо что откликалось его нутро. Для Тарковского суть – человек. Вина как покаяние и покаяние как вина. Для Лема же важны Человек и Солярис как две почти что равные силы. Чем заканчивается роман? Герой сидит на берегу и смотрит на Океан: «Я ни на секунду не верил, что этот жидкий гигант, который уготовил в себе гибель многим сотням людей, к которому десятки лет вся моя раса напрасно пыталась протянуть хотя бы ниточку понимания, что он, поднимающий меня, как пылинку, даже не замечая этого, будет тронут трагедией двух людей. Но ведь его действия были направлены к какой-то цели. <…> Но уйти — значило отказаться от этого исчезающе маленького, может быть, только в воображении существующего шанса, который скрывало будущее». Что интересно, для Лема нет классического противоборства, антагонизма между «героями» – космической и человеческой сущностью. Еще интереснее, что нет для него и позиции «субъект-объект». И человек, и Океан – объекты друг для друга. Они друг на друга влияют: человек заставляет изменяться структуру Океана, Океан же влияет на психоэмоциональное состояние героя. Но они не борются, а исследуют друг друга. Вряд ли когда-нибудь произойдет полное понимание и взаимопогруженность, но… Они проникают друг в друга не просто так. У обоих есть интерес.

Похожая история происходит в романе Лема «Эдем» – команда людей, вынужденно приземлившись на планете Эдем, познает инопланетян так же, как те познают их. Познают болезненно, травмирующе. Но взаимный интерес космического и человеческого в произведениях Лема говорит как минимум об одном: они на равных. И когда, по моим ощущениям, у инопланетян в «Эдеме» не получается изучить людей, они объявляют им войну. Так и в жизни: часто врагами становятся люди, изначально сильно заинтересованные в тебе. Когда они не могут стать твоим другом в силу разных причин, становятся твоим врагом. Но есть в этом романе сила, похожая на Океан в «Солярисе». Двое двутелов – инопланетян, попавших на корабль к людям. Они не хотели обстреливать людей как их собратья, а были заинтересованы в человеке: не было у них цели уничтожать то, что непонятно. Что не вписывается в норму планеты. И именно эти двое добровольно гибнут в огненном выхлопе старта, когда люди под обстрелом улетают с планеты. Получается, что на планете Эдем нет места физически противоположным, но духовно равным друг другу существам. Те, кто хотел изучить людей мирно, гибнут. Океан же в «Солярисе» похож на эту пару двутелов, желающих взаимного изучения с людьми, а не уничтожения друг друга.

Хоть герой «Соляриса» «твёрдо верил в то, что не прошло время ужасных чудес», в романе нет победителя. И не будет проигравшего. Думаю, можно из этого открытия Лема вынести важную вещь для нас: человек всегда думает о том, кто проигравший, а кто победивший. А вдруг нет у тебя врагов? И победить ты не можешь? Вдруг весь мир – это воспроизведенный в отрезках ты. Ты исследуешь в людях самого себя. А мир вокруг – копия, отражения различной интенсивности твоего существа. Ты связан со всеми. А все связаны с тобой. Кто кого изучит раньше – вопрос времени.

Тарковский снял важное. И это важное исходило из сути Тарковского – человек.

Лем написал важное. Это важное исходило из его сути – человек и космическое существо.

Они оба правы. И должны были встретиться.




47. Владимир Соколенко-ст., кандидат философских наук. Саратов.  

Николас Кельвин-ст. – Кристоферу Кельвину-мл.

(Письмо авторучкой на бумаге «в клетку»)

Редкоcть: командор Пиркс в изумлении – он с неподдельным любопытством спросил, где я разжился чернилами? Самый молодой, вопросивший: имеет ли авто-ручка отношение к авто-мобилю? – был втоптан в песок пустынь всей верблюжьей кавалерией. Ему было объяснено: прежде чем дадут авто-мат, сколько перлов мудрости он ещё татуирует – годами! – на шкуре своего белого мехари.

Прости старческое многословие. После «прощания навсегда» возможность длить сию навсегду вызывает эмоции, мягко сказать: cложные. Но точно нет желания закруглиться побыстрее. По дурной бесконечности, тиражированию «последних разов», после ваших событий - станешь ценным специалистом: на смену отцу...

Считай официальной позицией: Солярис, сам понимаешь, не сочтена более безопасной. Никакого смягчения вашего modus vivendi: без Сети, компьютеров и сотовой связи – не ожидается. Так и изображать вам астронавтов XX века – при неосторожно засвеченных в романтический период гравитаторах (в развитиях технологий бывают и не такие анахронизмы). Спасибо, не инерционный полёт, с прелестями невесомости. Впрочем, такого тошнотно-рвотного зверства для наших заключённых правозащита не допустила бы. Я о Снауте и Сарториусе: помягче намекни Снауту, что амнистия – безнадёжна; так и останутся они в общественном сознании фанатами соляристики, положившими живот на алтарь.

Сарториусу амнистия и не нужна: его вполне утешает уникальность положения. Ты не представляешь, среди кого наш д-р Джекил здесь популярен. Вплоть до: среди разработчиков секс-кукол, градус живости которых способен уже испугать; фонтан эротического обаяния с искоркой / изюминкой... Веришь ли - они мечтали опросить (по возвращении) тебя: об особенностях intime touch, органолептических свойствах воссозданной Океаном Хари. Ужас в том, что среди двуполых существ с избыточной сексуальностью (нас, то бишь) мотивы вполне гуманные. Я взял на себя смелость отказать от твоего имени. С тёмной стороны, всё покупается вивисекторством д-ра Хайда в том же лице. Коего КомКон-2 чем далее, тем менее готов видеть не то что на Земле, но даже в пределах Солнечной системы.

Вспышка творчества Океана, от коей вы натерпелись, привела к идее послать вам грузовик, причём возвращаемый. Разумеется: стерильность, отсутствие лишней инфы - кроме открытых соляристических штудий и навигации. Тут-то я, страдая идеей связаться с тобой ещё раз, и предложил бумажное письмо. Убедил коллег, что в эту игру мы с тобой играли в детстве: я умею так писать (показал; реакция была – как на чревовещание). А ты умеешь это читать, разбирая папин почерк (??). Криптологи морщили лбы и разводили руцеми за полным отсутствием современных аналогий. Добил их молодой путатель авторучек с автомобилями: ошеломленно осмотрев результат, оно спросило: «А это у Вас - арабская вязь?». (Сладостно думать, с каким травматичным досье оно вылетит от нас птичкой: надеюсь, с племянниками и чадами от предыдущих жён к нам не сунутся хоть года два-три...).

После чего на бумажное письмо дали «добро». А наиВерхнее Начальство постулировало: текст именно родного отца поможет тебе восстановиться после псих/вскрытия Океаном – мерзкая травма, надолго... Ощущаю отцовство, как в твоём нежном возрасте: отвычно. Заодно ветировали любые попытки подходцев ко мне: «А пусть он ещё там напишет – о...», ибо sine qua non.

Груз будет человечен, от новостей до новинок искусства и еды-питья: понятно, настройки ваших синтезаторов разболтались и нуждаются в юстировке натуральным. О номенклатуре спорят до драки лучшие супер-карго, во всеоружии списка ваших предпочтений. Все надеются на то, что груз возвращения на Землю – будет, напротив: максимально бесчеловечен, усилиями д-ра Хайда. Ведь в наши руки впервые попадает мозговое вещество человека, подвергшегося полному психическому вскрытию Океаном. (Говорят, наиболее информативна агональная стадия, бррр...). Поэтому у танатологов есть свежие идеи «по когтям узнать льва». Поразительные ребята; иной раз они меня вымораживают сходством с Сарториусом... [...]

Вот так, Крис. Я изначально хотел просить тебя: снять с орбиты первый челнок с Хари-1. Анти-нейтринный генератор д-ра Сарториуса туда не «добивает», да и отключить давно пора – это консенсусное мнение. Не стыдись, я обязан сделать тебе комплимент: первые истерические изгнания призраков д-ром Сарториусом, в отличие от тебя, неоднократны. О «разводах» д-ра Снаута умолчу, за исключением: чего б мы стоили, если бы содержимое сих бортов не помог нам просканировать старый добрый сателлоид? – хорошая земная работа. Без интима: лишь есть внутри нечто – или нет. Эдак никаких челночных ракет не напасётесь, впечатлительные вы мои. Хватит разбазаривать расходники. «Это может быть использовано против нас» (С)...

Верни Хари-1 и дай шанс девочке (вердикт юристов помнишь?) стать человеком. Возблагодарим и жидкого монстра, заложившего в них аксиоматику не-нанесения вреда вам. Большинство наших уверено, что весь опыт Хари-2 оттранслирован Хари-1 в стальную скорлупу. Так что не бойся извлечь бесповоротно обезумевшую фурию: просто будь джентльменом - ты удивишься скорости адаптации. Океан творил по образу и подобию - вправе ли мы выбирать: вот это чистовик, а то был черновик? Ты как отвечал за неё, так и продолжаешь.

Вынужденный приспособиться к ней бытово и человечески, ты заметил, что её житейские навыки равны твоим. А теперь задай себе вопрос: творя её из тебя и Гибаряна – Ваша Жидкость сумела отделить житейское от профессионального? Ой ли? Не верю! Не получит ли Станция вполне полноценного сотрудника в её лице, который и без тебя найдёт, чем заняться? Который свою не-человечность оценит как ресурс и уникальное преимущество? Нам кажется – может быть. Ей недоступна Земля, но всем нам что-нибудь да недоступно.

Сделай это, Крис. Целуй её от меня: в её земной итерации мы хорошо ладили. Посылаю тебе видео вашей со мной поездки в горы – помнишь? Благодаря моему антикварному авто – и не скажешь, в каком веке снято. И не надо...

Примечание публикатора. Сэр Николас рассказал сыну не всё. Он хотел подтолкнуть Криса к некоторым действиям – но в подталкивании вовремя остановиться. В крайне узком кругу (кроме Ника, ещё с одним собеседником) обсуждалась рискованная идея. Суицид = грех; но в нашем случае суицид на Солярисе есть не второй грех, а искупление первого. После земного суицида Хари её генетический материал, натурально, есть в банке данных (невостребованный). Быть матерью солярийская Хари не может по своей, так сказать, «элементной базе». Но возможно суррогатное материнство.

Ребёнок не отличит Solaris-сreated мамы от человеческой, пока по достижении 21 года ему не будет при-открыта Тайна Личности мамы, ограниченной перемещениями болезнью (самое очевидное легендирование). Полностью не открыта, может, никогда. В общем, возможны варианты и строятся сценарии, не стесняясь (вычислительными) мощностями...

Собеседник сэра Ника вспомнил старую еврейскую шутку: «Мы не читаем Писание – мы его писали...». И спросил: «Может, снова время писать?»...



46. Юлия Рахаева, журналист, литературный редактор «Радио Книга»

Мы с Лемом под колесом истории

Август 2001-го. В сентябре Станиславу Лему 80, а у «Известий» ничего. Как так! Не подумали? Неужели просто забыли?! Тут-то шеф-редактор Александр Иванович К. и произнес свое любимое: ну вот, опять прососали!

Оставалось совсем немного времени, чтобы хоть что-то успеть предпринять. К описываемому времени в здании, где тогда естественным образом все еще размещалась редакция газеты «Известия», уже работало много больших и маленьких туристических агентств. Сложив один и один, редакция в итоге получила поездку корреспондента отдела культуры, то есть меня, в логово будущего юбиляра. Адрес и контактный телефон удалось найти довольно легко (хорошие люди подсказали, у кого искать). С трепетом и почти без надежды – уж слишком мало времени осталось! – позвонила в Польшу. Приятный женский голос на очень плохом русском вежливо выяснил, кто я, откуда, чего хочу. Был назначен день и время интервью. После чего у одной из турфирм были приобретены билеты и гостиничный ваучер. И все, как писал классик, заверте.

Сколько раз я после этого бывала в Польше и перемещалась из Варшавы в Краков! Поездом, машиной, но лишь в тот, самый первый раз я делала это самолетом. Потом интересовалась у друзей и знакомых, наших и поляков – нет, из Варшавы в Краков и обратно не летал из них никто. И за эти 40 (если не меньше) минут нас даже успели накормить! В Кракове меня встретили, отвезли в гостиницу. И это было все. Дальше сама-сама. Переночевала – не скажу, поспала, потому что заснуть было совершенно невозможно: прелестный небольшой отель располагался недалеко от площади Рынок со знаменитыми Сукенницами. Всю ночь там колобродили толпы туристов, а каждый час звучал сигнал того самого трубача из песни Окуджавы… А утром после завтрака отправилась фактически туда – не знаю куда.

Польского языка я тогда не знала, как бы сейчас сказали, от слова вообще. Разговорник удалось купить только польско-русский, что, согласитесь, совсем не то же самое, что русско-польский. Мои ровесники и люди постарше, которые, по идее, должны были в школе учить русский, куда-то дружно канули. Но при помощи мимики и жестов мне все же удалось добраться до одной из окраин Кракова. Оттуда вроде бы что-то должно было ходить в дачное местечко, где жил пан Лем. Удивительно, но я этот автобус все же нашла, и он меня таки-довез.

В красивом деревянном (так помнится) доме меня встретили, предложили кофе и проводили на второй этаж. Я, конечно, немного нервничала. Вопросов заготовила кучу, задала едва половину, ну и еще были всякие ответвления, как при любом живом, а не электронном интервью. Беседа шла на русском языке, которым пан Станислав владел вполне.

Когда я потом шла к автобусу, чтобы вернуться в Краков, включила диктофон, чтобы послушать, как записалось. И услышала … музыку, через которую еле пробивался несильный голос моего собеседника. Увы, собираясь в поездку, я взяла не ту кассету. Мало того, почему-то наша беседа записалась не поверх существовавшей на ней прежде дорожке, а параллельно ей. И как же мучительно было потом в Москве ее расшифровывать!

Но до Москвы еще надо было добраться. И с этим, вроде, не должно было быть проблем. В нужное время подали машину, которая отвезла меня в аэропорт. Те же 40 (или меньше) минут, тот же изящно поданный и с удовольствием съеденный бутерброд – и я в Варшаве. А там у меня роскошных часа, наверное, два. И я решила попробовать отыскать место захоронения сердца Шопена. Теперь-то я выхожу к чудесному костелу Святого Креста с закрытыми глазами, но тогда пришлось обежать всю Старувку и не только… Пыталась спрашивать, но на имя Шопена что поляки, что иностранцы реагировали слабовато… В конце концов, уже отчаявшись, я все же нашла, что искала. И положила к колонне с памятной табличкой внутри костела букетик трогательных каких-то, уже не помню, цветочков. После чего схватила такси и еле-еле успела в аэропорт. А ведь мне еще надо было получить сданный в камеру хранения багаж! В общем, если бы не сквозная регистрация еще в Кракове, самолет вполне мог улететь без меня. А если бы подобная история произошла после случившихся спустя совсем немного времени событий, я бы гарантированно не улетела вообще...

Но я улетела. И прилетела в Москву. И расшифровала эту ужасную кассету, которая меня так подвела. Вылавливая негромкий голос Лема из не помню уже какой музыки...

Интервью было сдано в срок. Оно триумфально начиналось на первой полосе. А продолжение занимало всю полосу «Культура». Из нескольких вариантов названий выбрали такое: «Сижу на месте, читаю Пушкина». Больше всего я, пожалуй, была рада тому, что полосу украсили две снятые мною на «мыльницу» фотографии. И газета вышла ровно в таком виде. На регионы. Тогда «Известия» выходили двумя выпусками: сначала на регионы, а уже потом на Москву и, кажется, Санкт-Петербург. И тот выпуск, который вышел в столицах, был совершенно другой газетой…

Станислав Лем родился 12 сентября 1921 года. То есть 12 сентября 2001 года ему исполнялось 80 лет. А накануне, 11 сентября 2001 года произошло то, что изменило не только конкретный номер газеты «Известия», но и всю жизнь вообще. Мы в редакции набились в кабинеты редакторов отделов, где были телевизоры, и, потрясенные, не могли оторваться от экранов, на которых раз за разом самолеты смертников-террористов врезались в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Номер газеты «Известия» от 12 сентября 2001 года, как и номера всех других газет в этот день, вышел траурным. Первая полоса была почти полностью черной. Сильно сокращенное интервью с юбиляром целиком уехало на полосу «Культура». Никаких моих фотографий там, конечно, уже не было. Кстати, проблем с тем, за счет чего сокращать текст, не было тоже, - ушли все лемовские антиамериканские пассажи.

Тот, кому интересно, что же сказал корреспонденту «Известий» великий Лем, легко может найти интервью в Интернете. Возможно, там есть оба варианта. Судя по некоторым деталям, мне попался более полный.





45. Владимир Злобин, писатель. Новосибирск

Лемма одиночества

В поздних «Сильвических размышлениях» (1992-2006) Станислав Лем открывается резко, болезненно. Писатель сетует, что для мировой фантастики он просто не существует: «…поскольку даже если бы я писал, разрывая одежду и вырывая у себя in publico foro остатки волос, все равно ни одна собака и т. д. ни малейшего внимания на это не обратила бы». В забытости своей Лем винит коммунистов, но видит в цензуре тренировку ума, а в одиночестве — возможность подлинного творения:

Я был вынужден все выдумывать и называть сам так же, как Робинзон Крузо был вынужден учиться лепить из глины горшки и обжигать их. Я был, словно Робинзон футурологии, и во многом благодарен этому одиночеству, этой изоляции.

Писатель считает, что его, лемовская, таксономия никому не нужна: ведь не о фантоматике говорят в мире, а о virtual reality. Это не даёт фантасту покоя. Он горячится, что писал о Cyberspace давным-давно, «едва признанный за открывателя Cyberspace панков Гибсон родился». Но кто знает об этом? Всё осталось в толстых, непонятных книгах. Чем-то напоминает судьбу патриарха соляристики Гезе, который придумал для описания Соляриса ряд чудаковатых терминов — быстренники, длиннуши, древогоры — ныне забытых, похороненных в пыльных томах. Это ведь так обидно, когда твои неологизмы сочли всего лишь окказионализмами. Тем более, если считаешь, что «наделен Судьбой (теперь называемой генами) даром предвидеть будущее».

В эссе «Что мне удалось предсказать» Лем скрупулёзно перечисляет своё первородство. О, как несчастен тот, кому нужно подтверждать отцовство! В самом обосновании есть какой-то изъян, недоверие, сломленность, ошибка. Утверждая, что ещё при Сталине «доказал множество будущих новых возможностей в кибернетике», Лем представляет себя чуть ли не провозвестником всего:

И я дожил до того, что «Artificial life» и ее производные слова сегодня модны и изучены, и она синтезирована в сотнях университетов. Ясное дело, никто при этом не заметит и не знает, что я сказал это тридцать три года назад…

Обида Лема — это обида изобретателя, который совершил открытие, но ни само открытие, ни даже его ономастика никому не нужны — другие утвердились названия. Ты сделал то, что уже сделали помимо тебя, но ты ведь сделал это сам, не подсматривая — у тебя вообще не было возможности подсмотреть — но никого это не волнует, и потому да, обида… похожая на обиду ребёнка. Поздний Лем многажды упоминает, что «я даже помещен в немецкой философской энциклопедии». Звучит столь щемяще, что можно лишь сочувствующе вздохнуть — так мог бы гордиться пожилой литератор из провинции, а не человек, переведённый на сорок языков.

То есть был простой и на самом деле очень хрупкий «социалистический» мир — искусственно воздвигнутый остров, с которого не уплыть — где писатели давали имена вещам и предметам, хотя те, быть может, жили давно именованными. И вот писатели всё-таки вырвались с острова, но не пристали к большой земле, а оказались затеряны в океане «свободы», которую Лем подробно, через ехидные запятые, перечисляет в «Прелестях постмодернизма». Но там, среди этой свободы, уже не с чем бороться — нет ни каменных островных истуканов, ни ритуалов цензуры — только остаточный к этим писателям интерес. Причём у тех, кто родился на острове — из 35 миллионов прижизненного писательского тиража Лема, 20 приходятся на Польшу и СССР.

Этого Лем не предполагал. Писателя удивляет, что его «книги в Америке почти неизвестны, хотя большая их часть была опубликована по-английски в очень хорошем переводе». Лем был другой, не зря выделял из американской фантастики отщепенца Филипа Дика, который в своём безумном доносе отчасти попал в цель. Как бы ни сторонился Лем коммунистов, он кое-что от них перенял — например, веру в безгрешность технологии, чьё осквернение невозможно: «Не думал, что самые замечательные достижения техники будут использованы для низких, ничтожных, подлых и неслыханно глупых, плоских идей. Что компьютерные сети (я писал об этих сетях в 1954 году) будут передавать порнографию».

Так по-прометеевски верить в будущее мог лишь писатель из Варшавского блока. И разочароваться, кстати, тоже.

Ещё «Солярис» предположил страшное: что, «если нечем обмениваться»? «Глас Господа» так и остался непонятым. Последнее крупное произведение Лема, роман «Фиаско», преисполнено пессимизма. Зато в малой форме писатель яростно набрасывается на фэнтези, мистику, уплощение и упрощение мира. Бранит Гарри Поттера, словно тот колдует у Лема под окнами. Оправдывает теракт в Будённовске. Презирает французских философов — в особенности Деррида, ставшего для Лема олицетворением словоблудия. Ворчание, брюзжание. Недовольство. И мысли о былом.

В те годы Лем видит сон: советские бойцы ведут на расстрел пленных из батальона смерти. С немцев сняты мундиры, «и только от командира зависело, будут стрелять в головы людей или в эти мундиры». Сон умершего человека: «даже не знаю, откуда он взялся», — признаётся Лем.

Можно предположить, что сон этот взялся из инаковости Лема, из его постороннести, оставленности, из дара спросить невозможное. Конечно, это не делает популярным. Даже отталкивает. Ну в самом деле, какая ещё дилемма: немцы или их мундиры? Там по телевизору StarTrek показывают, беги скорей. И у орков вновь какой-то переполох.

Лем одинок, и так же одиноки его воззвания. У Лема в фантастике есть самое жуткое, чёрно-сладостное — пустота, холод межзвёздных пространств, чуждость другого… Человек — лишь трава Вселенной, а проснуться можно только для следующего сна. И рядом с этим — не над! — ущербный, ошибившийся Бог, который не в силах спасти творение… Печальный поэт — полбеды, но если печален логик и математик? Что грустного есть среди чисел?

Что-то есть.

Возможно оставленность, ощущаемая им ещё при жизни, делает Лема таким трогательно любимым. Это не жалость, а общее щемящее чувство, ведь вместе с Лемом, который счёл себя обойдённым, оказалось утрачено что-то важное, какое-то неясное направление, иное даже мышление. Забылась некая глубина, и на этой глубине — холод.

Он не желает обжечь. Он вообще ничего не желает. Поэтому Лема так важно прочитать подростком, лет в тринадцать-четырнадцать. Лучше на даче, чтобы ветер забрасывал на веранду прозрачные занавески, а затем, отложив книгу, пойти на озеро, нырнуть и долго плавать на глубине одному.

Это время первого одиночества, ощущения беззвёздной тоски. Вот что оказалось утрачено.

И что Лему удалось сохранить.




44. Игорь Сухих, критик, литературовед, доктор филологических наук, профессор СПбГУ. Санкт-Петербург

Дерзость мыслить

Никто ничего не читает;
ежели читает, ничего не понимает;
ежели понимает, тут же забывает.
«Закон Лема»

Всем известна история о сороконожке. Озадаченное вопросом, с какой ноги она начинает ходить, бедное насекомое, мухоловка домашняя, так и не смогло двинуться с места. Этой притчей, даже не подозревая о ней, часто прикрываются писатели.

Александр Блок (между прочим, выпускник историко-филологического факультета), попавший на собрание формалистов, увлеченно разбиравших какой-то текст, будто бы сказал: в первый раз слышу, что про поэзию говорят правду, но поэту знать это вредно.

И совсем свежее уверенное суждение недавно ушедшего критика: «Мысль губительна для поэзии» (Л. Вязмитинова).

Однако не всем удается петь как птичка («Да, так диктует вдохновенье!»). Ratio встроено в некоторые литературные жанры. Такова притча, автор которой четко представляет, зачем рассказывает эту историю. Без конечного знания, чем кончится и кто убийца, не написать детектив. К области рациональной литературы, пожалуй, принадлежит и классическая фантастика (не случайно ее когда-то называли научной) в ее противопоставлении фэнтэзи.

Нынешний юбиляр, был ее адептом, королем, и, пожалуй, главной, преодолевшей комплекс, сороконожкой. Он не только писал/ходил, но убедительно объяснял, с какой ноги ходит, и даже пытался предсказать будущее насекомого человечества.

«Так говорил… Лем» - называется книга его интервью. Помните? «Так говорил Заратустра». (Кстати к Ницше Лем относился скептически.)

Самое полное русское девятнадцатитомное (на польском получилось тридцать три) собрание сочинений Лема наполовину состоит не из романов и повестей, а из книг размышляющих – эссе, публицистики, футурологии, критики.

Его наследие огромно. Его эволюция сложна и не может быть описана в краткой заметке. Но сегодня кажется, что давняя «Сумма технологии» (1963) и поздние книги Лема, составленные из газетных и журнальных публикаций, едва ли не важнее, интереснее «Звездных дневников Ийона Тихого» или даже «Соляриса».

«…Научную фантастику я начал писать потому, что она имеет или должна иметь дело с человеческим родом как таковым (и даже с возможными видами разумных существ, одним из которых является человек), а не с какими-то отдельными индивидами, всё равно — святыми или чудовищами» («Моя жизнь», 1983).

Но общее (человеческий род как таковой) – область не литературы, а философии.

Лем был фантастом-философом, а в последние десятилетия – просто философом, куда более глубоким, чем модные на его веку экзистенциалисты, структуралисты или деконструктивисты.

Интересно взглянуть на него на фоне главных его соратников/соперников, писавших на русском языке, - братьев Стругацких. «<”Пикник на обочине”> бесспорно их самая удачная книга, хотя нельзя отказать в беллетристической ценности и роману “Трудно быть богом”».

Лем безошибочно выбирает самые мыслительно нагруженные книги АБС. Но они явно тяготеют к притче, ключевые их идеи могут быть сжаты до эссенции, афоризма: «Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?», «Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные»; «…нарушение принципа причинности – гораздо более страшная вещь, чем целые стада привидений...», «Счастье для всех!.. Даром!.. Никто не уйдет обиженный!.. «

Повести АБС – обычно двухходовка: фабула/картина – вывод. Структура «Соляриса» (1959 – 1961) сложнее. Фабула строится на мыслительной цепочке, пучке разнообразных идей. Здесь - источник расхождений Лема с режиссером «Соляриса» Андреем Тарковским, который, по мнению автора, пытался свести смысл книги к моральной дилемме: «…Он вообще снял не “Солярис”, а “Преступление и наказание”<…> В моей книге необычайно важной была вся сфера размышлений и познавательно-гносеологических проблем, которая крепко увязывалась с соляристической литературой и самой сущностью соляристики, но в фильме, к сожалению, все эти качества были основательно выхолощены».

Примечательно еще, что в «Солярисе» Лем шел против течения. На фоне эйфории, связанной с первыми шагами в космос, поиском внеземных цивилизаций, коммунистической утопией И. Ефремова, он размышлял о невозможности контакта, ущербности Бога, ограниченности познания.

«”Солярис” — это атака на антропоцентрическую мифологию, лежащую в основе программы современной космологии».

Позднее («Я перестал писать беллетристику, так как потерял веру, что могу написать что-то равное “Солярису”»), как уже замечено, он перешел к прямому слову, дискурсивной (авторское определение) прозе.

«…Ничто не находится в таком пренебрежении у нынешней НФ, как разум» («Научная фантастика и космология», 1977).

«— И все же: вы больше ощущали себя философом или беллетристом? Рассказчиком или мыслителем?

— Думаю, все-таки мыслителем. Дело в том, что меня интересует действительный путь будущей цивилизации человечества, а не то, что можно себе... эдак сказочно... нафантазировать» (интервью 2001).

Лем никогда не боялся думать в одиночку.

Хорошо, несколько раз обозвать действующего американского президента идиотом (не Трампа, а Буша-младшего) мог любой журналист. Но фундаментальный поход против современной американской фантастики, после которого его исключили из организации писателей-фантастов США?

В католической стране, уже новой Польше, он бескомпромиссно называл себя атеистом и противопоставлял религиозную этику светской: для первой возможны покаяние и искупление, вторая же остается со сделанным (злом) навсегда. «…Религиозная мораль внесла в человеческую совесть «клапан безопасности», а также «реверсивный вентиль» (отпущенный грех перестает существовать), то есть построила некий суррогат обратимости случившегося, мораль же светская, которой подобные обратимости неведомы, перед лицом свершившегося факта абсолютно бессильна».

Ставший классиком жанра, называемый в любой словарной статье футурологом, он мог непримиримо вздохнуть: «Предсказания утрачивают последнюю силу на расстоянии восьмидесяти или ста лет от настоящего времени: далее — только мрак, нераспознаваемая темнота будущего, а над нею — один знак, один выразительный, также нами не расшифрованный, но тем сильнее выделяющийся во всей громаде непостижимого, а именно — Silentium Universi (лат. – молчание Вселенной) («Фантастика и футурология»).

Фантасты почему-то находятся в сложных отношениях с реальным миром. Брэдбери боялся летать на самолетах. За долгую жизнь Борис Стругацкий считанное число раз отклонялся от маршрута Ленинград/Петербург – Москва.

Вот и Лем: «У меня обыкновенная старопишущая машинка <…> Я даже не могу как следует обращаться... делать что надо — с компьютером» (интервью 2001). И еще одна апокрифическая, но очень современная, фраза: «Пока я не воспользовался интернетом, я не знал, что на свете есть столько идиотов».

Восьмидесятилетие писателя (12 сентября 2001) предполагалось шумно отметить в Кракове накануне. Вы еще помните, что за дата 9/11? Реальность в очередной раз скорректировала самые фантастические планы.

«Слишком многое из того, что было моей чистой фантазией, безответственным погружением в фантасмагории, стало реальным. И, о чудо, действительность сегодня значительно более карикатурна, чем плоды моего воображения. Кроме того, в мире начало происходить столько интересных вещей, что дальнейшее соревнование фантазии с фронтом происходящих явлений напрасно» (интервью, 2005).

В лучшей гимназии Челябинска (или даже России) на двери кабинета математики я увидел памятную запись о недавно ушедшем учителе, где после последней даты стояло: перестал решать.

Когда, 15 лет назад, Станислав Лем перестал думать, наша планета стала глупее.




43. Сергей Дмитренко, историк русской литературы и культуры, прозаик. Москва.

Лемма Лолиты Лема

Записывал эту историю с подробностями, но подробностей оказалось с избытком. Поэтому здесь — только суть.

Осень 1969 года. Я учусь в девятом классе. Все много читают. Отрыли в «Краткой литературной энциклопедии» статью о каком-то неведомом Владимире Набокове. Сразу поманило: «творчество Н. носит крайне противоречивый характер», и он написал «эротический бестселлер “Лолита”».

Вначале мы решили, что это биографический роман о тогдашней аргентинской кинозвезде Лолите Торрес. Фильмы, где она играла, показывали повсюду в СССР, и мы даже знали в нашем Владикавказе девочек, которых назвали в её честь.

Однако другой одноклассник, киноман, откопал в «Кинословаре» статью об американском режиссёре Стэнли Кубрике, фильм которого «Спартак» с триумфом прошёл у нас по стране. А теперь мы узнали: после «Спартака» Кубрик поставил «коммерческий ф. “Лолита” — экранизацию насыщенного эротикой романа В.Набокова»…

Поиск дальнейшей эстетической и эротической информации привёл к тому, что замысловатым путём (отдельная история) к нам в руки на несколько дней попал перевод статьи Станислава Лема «Лолита, или Ставрогин и Беатриче» из польского журнала «Twórczosc». Три десятка переплетённых листов машинописи через полуинтервал… Один приятель в течение ночи переписал статью себе в общую тетрадку (и никому не говорил об этом лет двадцать).

А я не всё, но раз и навсегда запомнил из этой статьи следующее[1].

Литературное произведение всегда связано со сферой идеального (то есть со сферой мысли), а не со сферой реального (то есть физиологического существования человека) уже потому, что изображение скатологических отправлений человека не вменяется литературе как жизненно необходимое.

Лем приводит как пример такой условности приключенческий роман Жюля Верна ««Пять недель на воздушном шаре» (хотя мог бы дать примеры из фантастических сочинений о космических путешествиях, в том числе собственных). А мне позднее не раз вспоминался попавшийся на глаза фиглик отца как раз польской литературы, поэта XVI века Миколая Рея (Mikolaj Rej; перевод Асара Эппеля):

Ехал пан по дороге и маленько вбок взял,
Там дуб стоял тенистый, а под ним холоп срал.
Смешался тот, а барин рёк: «Не суетися!
Без этого ж никто не может обойтися!»
Мужик и отвечает: «Я, чай, обойдуся,
Всё, пане, тут оставлю и прочь повлекуся.
Надо вам — так берите, мне оно не треба.
Взамен же соглашуся на ковригу хлеба».

Далее.

Есть литература об извращенцах — и та, которая для них пишется.

Если книга претендует называться литературой, её нельзя делать собранием историй болезней.

Философию нельзя иллюстрировать беллетристикой — это злоупотребление литературой. Художественные произведения нельзя называть порнографией лишь потому, что они рассказывают о взаимоотношениях мужчины и женщины или даже стареющего неудачника и юной хулиганки.

Но: штурмовая атака вопросов пола оборачивается художественным крахом. Ибо: хотя любовный акт самостоятелен в шкале художественных ценностей, из-за своего особого положения в иерархии человеческих переживаний, будучи показан в произведении искусства, он обладает «такой способностью возбуждения, которая эстетически вредна».

Иными словами: «возбуждая, акт выпадает из композиции, автономизируется путём совершенно нежелательным, и если психический климат произведения не подчиняет его успешно своим целям, он становится грехом, не столько против моральности (что нас меньше всего здесь беспокоит), сколько против искусства композиции».

Говорю только о главном, о том, что запомнилось из большой статьи Станислава Лема при первочтении.

А ведь писатель Станислав Лем даёт в ней возможность высказаться и тому Лему, который прошёл курс медицинского факультета. Эти суждения врача о литературе замечательны!

Также Лем побуждает нас по-новому прочитать Лоуренса и Сартра, да что там Сартра — Достоевского.

С одной стороны, Лем хочет показать, что книгу Набокова нельзя ставить в один ряд с творчеством Достоевского, Но при этом вынужден признать: создавая «Лолиту», Набоков не просто оглядывается на Свидригайлова и Ставрогина, он хочет своими средствами разработать проблематику Достоевского, которого вроде бы декларативно не переваривал.

«…с Гумбертом происходит нечто такое, что для Достоевского никогда не было бы возможным. Влечение к ребенку, обесчещивание его казалось Достоевскому адом без возможности избавления, грехом, равным по силе проклятия убийству, только ещё и грехом двуличным, ибо он является источником удовольствия, самого эrоистичного и жестокого из всех запрещенных человеку (поэтому, естественно, и дьявольски искушающим). Граница, на которой остановился Достоевский, а точнее — его ставрогины и свидригайловы, отсутствие возможности возвышения такого греха — всё это ненарушимо».

Достоевский, отмечает Лем, своё отношение к ужасу преступления в итоге передаёт и своим персонажам (с соответствующим однообразным финалом). А Набоков, и Лем тоже прекрасно показывает это, представляет нам другой вариант, ещё более страшный: существо, погружённое в самообман и себялюбие, свободное от религиозной метафизики.

Отметив «присутствующую всюду, вкрапленную в исповедь Гумберта иронию», Лем обращает внимание на то, что Набокову так «удалось осмешить даже то, за что комизм, кажется, не берется, — вожделение». Показывая фантасмагорические грёзы Гумберта о браке с Лолитой с безмерно омерзительными будущими удовольствиями, он осмеивает, доводит до абсурда вожделение — чудовищное превращается в комическое.

И наконец.

«Лолиту» Лем рассматривал затем, чтобы уяснить, «с какими критериями можно подойти к созданию художественных произведений в одной из тех переходных сфер, где эротичность тематики отягощает до границ возможного подъемную силу художественно-литературных средств».

Ибо пограничье сфер постоянно присутствует и в жизни, и в искусстве, например, «между научной фантастикой и литературой без определения», или «между литературой “для масс” и литературой элитарной».

«Лолита» превосходно обозначила его.

«И хотя попытки совмещения этих ужасно далеких разновидностей литературной продукции кажутся безумными, а экспериментатор на этом поле может лишиться как читателей-интеллектуалов, которые не захотят больше его читать, так и массовых читателей, ибо это ещё чересчур сложно, — я бы отважился на такие гибриды сделать ставку, — пишет Лем. — Они могут оказаться жизненными даже и без атмосферы скандала».

Жизненно и для литературы.

Теперь о жизненном самом важном, что, кажется, большинство из нас вынесло из статьи Лема.

Если в юности терпишь фиаско в своих любовях к барышням, это вовсе не означает, что ты обречён в будущем на участь Гумберта Гумберта. Дело привычное, обыденное, а время твоей мудрости, твои счастливые часы неотвратимо придут.

И последнее. При желательности и даже обязательности всеобщего прочтения этой статьи Лема, читать «Лолиту» Набокова тем, кто не занимается литературой, нет никакой необходимости.


Примечание
[1] Для этого эссе мне пришлось обратиться к существующим сегодня переводам статьи Лема, сделанным К.В. Душенко и В.А. Ковалениным.





42. Анастасия Павлова, студентка Литературного института им. А. М. Горького. Москва

Спасибо, научил

Сначала очень гордишься тем, насколько ты свободен от обычных детских желаний и привязанностей: тебе не нужен мальчик, как в «Сумерках», не нужно платье как у барби, не нужны супер-силы, как у волшебниц Винкс. Потом ловишь себя на мысли, что тебе нужен домик в Тарусе – как у Цветаевой, учеба в Литинституте – как у Евтушенко (в этот период жизни ты любишь его и не помнишь, что его из Лита вообще-то выгнали), потрясающий редактор (ведь ты собрался быть писателем, шутка ли), как у Томаса Вулфа… Запросы все растут и растут, а воплощения все нет и нет.

Поступление почти провалилось, конец списка, мастерская совсем не та, на которую рассчитывал, нельзя показывать, насколько ты расстроен и собой недоволен, да еще и всем приходится говорить, что все именно так, как ты хотел. А все не так. И твоя новая мастерская критики напрягает до ужаса, потому что ты ничего не знаешь о современном литературном процессе, понятия не имеешь, как аргументировать свое нравится-не нравится, а на первое обсуждение притащил какой-то этюд, в котором сидишь под деревом и плачешь, ведь мастер сказал – мы и прозу рассматриваем.

Пару месяцев ощущаешь полное бессилие. По инерции читаешь то, что задают, и иногда находишь время на старых друзей: Стругацких, Толкина, пана Анджея, пана Станислава (так красиво звучит). Посмеялся с «Кибериады» и «Сказок роботов», в очередной раз отчаялся понять «Солярис» - «но какая же прикольная эта идея про ущербного бога!». И тут вдруг: «Абсолютная пустота», к которой ранее не прикасался, потому что – ну, там нет сюжета, чего читать-то?

То, что прочитал на одном дыхании, - это ладно, как к стилю Лема (и переводчикам спасибо) привыкаешь, от него потом не оторваться. Другое дело, что у тебя появилась вполне себе удобоваримая надежда на то, что ты справишься. Что можно быть критиком, и при этом совсем не обязательно не быть писателем, не создавать новых миров.

Конечно, это все игра, - сказано в самом начале, но игра – не шутовство, и, воспринимая рецензии Лема как обычные (зачеркнуто), настоящие критические произведения, я училась этому ремеслу-творчеству на первых порах.

Рецензия Лема – это не продукт литературной сферы обслуживания, хотя и этот автор не смог удержаться от нескольких «рекомендательных» высказываний для читателя, в первую очередь, компоненты «Абсолютной пустоты» созданы для истории литературы (той, придуманной, или, точнее будет сказать, додуманной Лемом), во вторую очередь – для самого критика. Верно замечено, если человек спрашивает у другого человека, удобно ли второму в его колготках, то колготки беспокоят спросившего, а не того, кто их надел. Так и здесь. Если критик считает нужным высказаться – это нужно ему, а не кому-то другому. (Пожалуйста, позвольте чуть-чуть проигнорировать современные реалии, политику изданий, журналов и т.д. и т.п. Представим, что у нас литературная утопия). Позже уже, возможно, кто-то найдет высказывание рецензента убедительным и использует его для себя, но не обязательно. В основном, критическое произведение – это возможность для критика порезвиться в собственных чертогах разума, немного насладиться превосходством над читателем (ему простят, а писателю – нет).

Лем-критик – поэт не меньший, чем Лем-прозаик. Чего стоит только «подобрать себе род сумасшествия, как галстук к рубашке» - а это какие-то три странички от начала первой рецензии «Абсолютной пустоты».

С пересказом книги немного сложнее, тут все-таки стоит сделать скидку на то, что рецензировал Лем книги несуществующие, но, тем не менее…Это недуг юных – бояться раскрыть сюжет, показать твисты, пересказать финал. Знание этих моментов не убережет никого от тех чувств, которые должна вызвать или может вызвать книга, если она хороша. А мы все отговариваемся спойлерами. Отрицательная рецензия не равна издевке.

Вернувшись к «Абсолютной пустоте» через какое-то время, понимаешь, что еще тогда, когда прочел в первый раз, мог выловить несколько «хитростей критика», просто не счел это важным. Хочется отметить благосклонность к автору, сделать ему приятное, - скажи, что «такое написать мог только он» (плюс, потом легко вывернуть в отрицательный отзыв), хочется похвалить роман, не переборщив и не уйдя в экзальтацию, - есть три пути: сказать, что произведение правдиво, не лжет, говорит правду («воплощение честности»); что произведение «все равно о любви» или «все-таки о людях и их жизни»; наконец, что произведение совсем не то, чем кажется при первом прочтении глупому читателю, и что в нем удивительно сочетается несочетаемое.

Неприкосновенного текста нет, если можешь оправдать свое прикосновение.

Удивительная особенность нашего восприятия, которую Лем-критик не пропустил. Если преподнести читателю книгу, в которой нет ничего хорошего, абсолютный провал, - этому поверят, а вот противоположность – абсолютный успех – вызовет подозрения. Поэтому всегда нужно добавлять ложку дегтя (как иначе оправдать выпад против Бертрана в «Группенфюрере Луи XVI»?). Однако стоит быть осторожным. Когда читатель поверит, что «ничего хорошего нет» и обнаружит хотя бы малейшее несоответствие, авторитет рецензента стремительно достигнет нуля – голословных обвинений не терпят еще больше беспочвенных восхищений.

Лем, вольный делать с плодами своей фантазии что угодно, вплоть до полного освобождения от каких бы то ни было правил, абсолютной свободы творчества (над чем сам же смеется уже как критик критика в предисловии), все-таки остается верен жанру: в рецензиях он высказывает одну ключевую мысль. На нее могут наслаиваться какие угодно другие суждения, факты, но она проводит читателя от начала к концу. Внутри каждой из этих работ рецензент верен себе. Часто приходится бороться с соблазном начать новую интерпретацию, если роман действительно стоит спора с собой, но не всем позволительна такая роскошь.

Разве что оппонента тоже можно выдумать.

Позволю не останавливаться на том, чего не стоило бы делать, если бы части «Абсолютной пустоты» были бы настоящими рецензиями. Хотя нет, одно можно упомянуть. Применимо, наверное, к любому времени, но к нашему особенно: «…И такую книгу написала женщина?» - спросит только мужчина-рецензент. А за продолжение этого абзаца вообще можно обвинить в сексизме (и никто не будет разбираться в том, что роман мадам Соланж вообще-то хвалят – не корректно!) «Неужели книгу написал человек?»

Не думаю, что «Абсолютная пустота» - та книга Лема, к которой можно возвращаться бесконечное множество раз. Но в определенное время лучшего утешения и быть не могло. Утешение в понимании, что даже самый большой мастер слова не объективен к себе, так что переживать из-за этого не стоит, один из уроков в том, что ирония – не только оружие, но и щит. Щит, в первую очередь, от страхов и сомнений в своем творчестве, которые не преследуют только глупцов.

И самый забавный, последний, то ли горький, то ли успокаивающий урок: какую бы игру не задумал автор, читатель, впервые взяв в руки книгу, все поймет прямо, или не поймет, и только потом, когда-нибудь…Но этого «потом» вполне может и не быть.



41. Алексей Ульянов, член Союза журналистов РФ. Киров

Лемитация

Набросок будущей пьесы

Прелюдия

Место действия – пустота.

(Предполагается, что зрители, соблюдая социальную дистанцию, в шахматном порядке сидят в темном зале).

Приглушенный металлизированный голос, имитирующий робота из старых фантастических фильмов, начинает:

- 1974 год. Сентябрь. США. Вашингтон. Штаб-квартира ФБР. Секретному агенту Смиту поручили разобраться с еще одним коммунистическим заговором. Ничего фантастичного. Обыкновенная работа. Проза жизни. Если бы… Если бы не тот факт, что Смит сидит над текстом популярного писателя-фантаста Филипа Дика. Все роботы знают Филипа Дика. Вы знаете Филипа Дика? Я знаю Филипа Дика. Он гений, пророк, легенда. Смит читает Дика, но не «Человека в высоком замке». Смит шуршит машинописными страницами, полученными авиапочтой из Калифорнии. Это донос. Филип Киндред Дик обвиняет писателя-фантаста из «красного» Кракова Станислава Лема в пропаганде коммунизма в США. Более того, всемирно известный автор разоблачает не менее знаменитого коллегу, говоря, что под литературным псевдонимом «Станислав Лем» работает группа писателей-коммунистов, цель которых под видом передовой научной фантастики наводнить американский книжный рынок скрытой пропагандой чуждой идеологии… Смит знаком с «Магеллановым облаком» и «Солярисом», поэтому письмо Дика кажется ему абсурдным. Но корреспондент из Лос-Анджелеса настаивает, что «Лем – это, скорее, комитет из нескольких человек, нежели отдельно взятая личность». Дик видит реальную угрозу в попытке этого «комитета монополизировать влияния на общественное мнение». Звучит так себе правдоподобно из уст человека, страдающего паранойей и наркотической зависимостью? Не правда ли? Роботы не знают, что такое паранойя и наркотическая зависимость. А для вас это не пустой звук. По крайней мере, для многих. Но Смита, готового побыстрее расквитаться в отчете с сумасбродным Филипом Киндредом Диком, настораживает одна деталь – в Европе действительно писатели-фантасты попытались создать что-то вроде тайного общества, литературного ордена, цель которого преобразовать существующую реальность, внедрив в нее вымышленный мир. Есть основания все полагать, что во главе этого «комитета» стоит Станислав Лем…

Действующие лица

Лем – всемирно известный польский писатель-фантаст. Автор фундаментального философского труда «Сумма технологии», в котором предвосхитил создание виртуальной реальности и искусственного интеллекта. В других своих произведениях подробно описал то, что сейчас принято называть интернетом.

Дик – всемирно известный американский писатель-фантаст. Автор нескольких десятков романов, где затронуты темы постапокалиптики, альтернативной истории, параллельных вселенных и виртуальной реальности. Лем, постоянно критикуя заокеанских коллег за низкий «штиль», выделял только Дика, называя его «визионером среди шарлатанов».

Действие первое

Накануне

1974 год. Август

(На сцене высвечиваются проекции двух человеческих фигур. Справа – Лем, слева – Дик.

Это голограммы или видеопроекции. Мужчины держат в руках трубки аналоговых телефонов. Международный звонок. С самого начала разговор мы не слышим. Кто кому позвонил - неизвестно).

Дик. Опустим наши меркантильные дела. Я понял, что польские издатели мне ни цента не заплатят за твой перевод моего «Убика».

Лем. Все же я не теряю надежду, что гонорар ты получишь. Это вопрос, скорее, времени, чем принципа.

Дик. У вас, там в соцлагере, верно, уже коммунизм построили. И объявили, что всё принадлежит всем. Даже мои американские тексты! Сейчас до вас никаким международным судом не достучишься. Я, конечно, не против, берите, пользуйтесь! Я человек больше тщеславный, чем жадный. С другой стороны, зачем было обещать.

Лем. Я слежу за ситуацией. Более того, не теряю надежду взяться за твой новый роман, если ты не будешь против…

Дик. Сказал же. Берите даром! Хватит об этом.

Лем. Сможешь ли ты прилететь в Париж, если мои коллеги задумают провести международную конференцию писателей-фантастов в начале следующего года? Твоей персоной была бы достойно представлена Америка в Старом Свете.

Дик. Я боюсь летать. Давайте лучше вашу конференцию проведем у нас, в Калифорнии, а?

Лем. Мысль интересная, но очень фантастическая. А если серьезно, нам есть, что обсудить. Я тут выдвинул пару занятных идей.

Дик. Валяйте, без меня. Я сам по себе, останусь со своими кошмарами и монстрами. Мне часто бывает так невыносимо плохо, что я боюсь даже представить любое свое перемещения в пространстве из пункта «А» в пункт «Б». Меня начинает тошнить даже при мысли, что мне нужно в аптеку. Жизнь – это боль, старина…

Лем. Здесь я соглашусь с твоими буддистскими сентенциями. Все пути, как бы мы не виляли хвостом, ведут к полному поражению. В таких вот условиях нам приходится выбирать «правильный» курс. Зато у штурвала мы хотя бы отчасти свободны. Положение настолько бессмысленно и жестоко, что хочется во что бы то ни стало его приукрасить или хотя бы сделать его терпимым.

Дик. Штурвал дает иллюзию свободы, это верно подметил.

Лем. А тебе не никогда не казалось, что мы пишем будущее?

Дик. Об этом ты хотел поговорить в Париже с писателями?

Лем. Этот тезис, возможно, войдет в повестку конференции.

Дик. Не увлекает, если честно.

Лем. Циник же ты… Мы хотим поговорить о футурологии и фантастике на современном этапе. Меня давно интересует мысль, что, объединив усилия, можно моделировать будущее. Любая информация, по сути, имеет вес и силу. Я уже об этом неоднократно писал. В этом и великий парадокс, нет лучше способа скрыть совершенно тайную информацию, чем напечатать ее массовым тиражом. Выходит, что самый безопаснейший способ скрыть необычную идею, истинную в каждом слове и в каждой подробности, - это опубликовать ее под видом научной фантастики.

Дик. Лем, ты отпетый идеалист. Но мысль интересная, чем больше мы напишем «правильной» макулатуры, тем лучше для человечества, у которого вдруг появится шанс, истинный путь.

Лем. Примерно, но не точно. Я считаю, что грядет гибель цивилизации не из-за тоталитарных систем, как представлял некогда Оруэлл. Во всем будут виноваты технологии, которые уже сейчас начинают уничтожать различия между естественным и искусственным…

(Велика вероятность, что продолжение будет).





40. Александр Крамер, культуролог, преподаватель. Санкт-Петербург

Цифруль

Подарили мне Цифруля.

И была у Цифруля большая «Ля». Большая-пребольшая.

Вставлена она в горлышко «Тю» и подсоединена к «Дю» тремя разъемами, каждый размером примерно с желудь (не спрашивайте, так в инструкции написано). А еще, цитирую: «При подаче трех вольт на «Тям» третий лепесток «Фям» выпрямляется и сердито блестит (таблица альбедо относительной сердитости – смотри приложение 24 на странице 607)». На сердитом блеске спрашивать Цифруля о том, будет ли сегодня дождь, инструкция не рекомендует. Если все же спросишь, «Ля» скукожится и изменит цвет, а ответ Цифруля о погоде будет содержать на 12% нецензурных слов больше чем при стандартных условиях эксплуатации (таблица стандартных условий – на стр. 245).

Эта самая «Ля», тщательно натертая шерстяной тряпочкой, делает прогнозы Цифруля относительно цен на подсолнечное масло и шелковое белье изысканно-вежливыми (стр. 400, на полях карандашом от руки: «Sic! Он не издевается, не умеет пока»). Еще – для улучшения грамматической точности высказываний Цифруля о погоде настоятельно рекомендуется пользоваться циркумбарическим датчиком SFQ2445EN (покупается отдельно), который подсоединяется к задней лапке «Сям» в зеленом ее подхвостье двумя проводками, после чего «Дю» при правильном подсоединении датчика изменит запах с остро-цитрусового на лавандовый с нотками корицы… Чего?!

* * *

Установил я Цифруля в место прохладное, пыль вытер, включил. Послал ему запрос с личного чипа (точка ZX за левым ухом, если вы понимаете о чем я), получил ответ, задал права «master», Цифруль мигнул, подтверждая. Все, он твой, радуйся. Вот так и написано на его задней стенке: «probat et gaudere» – лазоревыми такими тонкими линиями, готическим штрихом.

Ну что, стоит. Псевдоглазом туда-сюда зыркает.

Да, это не новый Цифруль, совсем не последней модели. И отвечает он обычно, начиная со слов «ты, невежда!..» Он же самообучаемый, видать, подцепил у кого-то. Ну, так для обычного разговора вполне годен, а там мы этого сноба разъясним.

* * *

Третьего дня заварил себе чаю, жую бутерброд, командую: а запиши-ка, Цифруль, файл текстовый со считалкою да про козу белую… Готово, говорит. А теперь, продолжаю, покажи-ка мне файл. Не-не-не, сам файл покажи, где он там у тебя? Унутре, говорит. Шта! Какое еще «унутре», ты пальцем покажи! А он мне – а покажи пальцем, где ты прямсчас подумал!

Упс. Один – один.

* * *

Кстати, вопрос на засыпку: как он узнал, что со мной надо говорить мужским голосом? Вот именно таким, бархатным, профессорским. А не женским, например? Или юношеским? И не усредненно-искусственным, – вот откуда?

Ну его в пень, даже думать об этом не буду.

* * *

Перелистываю инструкцию, ищу изготовителя… Ага: автономный взращиватель и воспитатель цифрового разума №3, Луна-Восточная. Поставляется «как есть», инструкция составлена по результатам тест-осмотра в институте робоматики Академии наук, голографическая наклейка на инструкции имеется… На последней странице этой самой инструкции, карандашом от руки – телефон. В скобках: «хакер».

Ну, допустим.

* * *

Ну что, освоился я с Цифрулём. Не то чтобы он стал свой в доску, но… Все-таки машина делала машину для человека, – так, как машина понимает человека. Ну как – сообщает, что понимает – словами, слава богам, что не действиями. А то вот Цифруль пятого поколения – он с обувную коробку размером и антигравитацией, левитирует, когда и куда хочет. Мыслечтение и мыслепередача, ежли на «хозяине» нейроинтерфейс. Экологично, так говорят. И эффекторы у него в количестве. Бррр.

Не, нафиг-нафиг. У меня Цифруль – первого поколения, черный ящик человеческих размеров, стоит в углу. Рук-ног нет, я к Инфору его подсоединил, хватит ему. На вопросы Цифруль отвечает, далеко не посылает, и на том спасибо.

А то вот нальешь себе квасу, хлебнешь да и спросишь: ты кто мне будешь, железяка, свой, чужой али вовсе чуждый? А он в ответ: «Кто еси ты, господине? Глас твой слышу, а имени твоего не вемь».

Хорошо.

* * *

Кстати, правильная реакция на шутку – в три хода: он шутит, ты смеешься в ответ, он реагирует на твой смех – заметьте, правильным образом. То есть, не только шутка для тебя уместная, но и смех твой для шутника – тоже к месту. Спираль такая. Не зря ведь говорят: не сошлись, потому что разное чувство юмора. А то ведь как бывает – раз, и вдруг оно пропало. Ну не смешно. И человек постепенно чужим становится. И главное, непонятно почему.

Так-то – человек, а если искусственный интеллект? Возьмет пару миллиардов шуток юмора, обсчитает, и… а вот фигушки, это вы Хайнлайна начитались, он тот еще гегельянец – мол, количество в качество перейдет и в железяке зародится разум.

Ну-ну.

* * *

Курс общей ксенологии я всегда начинаю с мысленного эксперимента.

Вот, говорю студентам, представьте – перед вами закрытая дверь. За дверью – комната, окон в комнате нет, света нет, стены гладкие, черные. Размеров комнаты мы не знаем. Дверь заперта наглухо, ключей у нас нет. Внутри, в комнате – что-то, или кто-то, мы не знаем, кто это или что, мы не знаем, как оно там оказалось. Вопрос: оно разумно?

…Когда они замолкают, я начинаю: для человека разум – это способность действовать по правилам, понятным как ему самому, так и любому другому человеку. Нет правил, нет понимания – нет человеческого разума. Но если это какой-то другой разум? Значит, мы будем с вами учиться думать и понимать не по-человечески….

* * *

Кстати, да. Смотрели давеча с Цифрулём старинную фильму. «Солярис» называется; сначала книгу читали, потом фильму смотрели. В книге – там после того, как Хари на ракете улетела, Снаут говорит Кельвину: «Нам не нужны другие миры. Нам нужно наше отражение», – ну прямо как Горбовский про прогрессоров... Н-да. Так вот, в фильме Снаут это говорит очень сильно после – в библиотеке, в присутствии Хари, кстати. Такая «тихая кульминация»: не то, чтобы «хрен ты его изучишь» (Океан, в смысле), а – изучай, не изучай, – «мы не знаем, что делать с другими мирами». Вот так, в лицо посланцу чуждого нам мира. Талифа куми, Веничка, да-с… И содрогнулся чуждый мир от любви, и таки что-то себе понял... И все это так смертельно серьезно, да под хоральную прелюдию…

А ведь смысл посланца – в послании: Океан пошутил, а люди не поняли шутки.

Цифруль хмыкает: ну да, говорит, очень даже может быть…

И на стену закорючку какую-то проецирует.

* * *

Да, так о чем бишь я. Что такое это самое «Ля» – не знаю, честно, что вижу, о том и пою, а на самом деле – черный ящик и кот в коробке. Искал по сети трое суток, что это, – хоть схему какую! не, нифига. А Цифруль, зараза такая, попросил давеча натереть это «Ля» козьим молоком, да не просто так, а заячьей лапкой и через час после того, как барический градиент будет равен нулю. Ну ок, раздобыл требуемое, правило Ферреля вспомнил, градиент прикинул в уме, час выждал, натираю.

А он мне такой: нежно, пожалуйста!

Я ему: цыц, железяка!!

Хихикает, зараза. И где сэмпл стащил, уж очень правдоподобно получается.

Интеллектуально. Сатирически даже.

А вы спрашиваете, нужны ли мы нам.

Ха.





39. Ирина Дедова, инженер-технолог. Санкт-Петербург

Станислав Лем

Маленький мальчик сидел в отцовском кабинете и листал анатомический атлас с рисунками скелетов и аккуратно вскрытых черепов, подробными и многоцветными рисунками мозга, изображениями внутренностей, препарированных и украшенных звучными магическими латинскими названиями. Конечно рыться в библиотеке отца было категорически запрещено, но этот мир манил своей таинственностью. Этот любознательный малыш был Станислав Лем, судьба и жизнь которого всенепременно должна быть экранизирована.

Итак, родился пан Лем 12 сентября 1921 года во Львове (тогда это был ещё польский город) в семье очень успешного врача-отоларинголога Самуэля Лема и Сабины Воллер. Планировал поступить юный Лем во Львовский политехнический институт, однако в оккупированном к тому времени советскими войсками Львове для него и его происхождения это оказалось невозможным. Благодаря отцовским связям был принят в медицинский институт , и там учёбу пришлось прервать в связи с немецкой оккупацией. Во время войны работал механиком и сварщиком, участвовал в подпольном сопротивлении. В 1946 году вся семья переехала в Краков, не желая принимать советское гражданство.

С начала писательство для Лема было лишь подработкой, но его первые литературные опыты были тепло встречены читателями (и всю жизнь были страстно не любимы самим автором). После выхода книги «Больница Преображения» , писатель решает заняться созданием фантастических произведений, что позволило ему рассуждать на интересующую его тему места технологии в жизни человека, а с другой обходить цензуру.

Очень логично и абсолютно естественно, что человек имевший склонность, и любовь к технике, описывал подробнейшим образом в своих произведениях несуществующие машины и механизмы. Писатель всеми фибрами души стремился к тому, что в дальнейшем назовёт «некросферой» и противопоставит «биосфере». С каким обстоятельным и скрупулёзным упоением пан Лем описывает в своих произведениях всё, что относится к этой самой «некросфере». Мы, как правило, ничего не знаем о внешности ,характере людей-главных героев и рядовых персонажей , живущих в книгах писателя, но мы имеем полнейшие и подробнейшие описания каждого механизма, материала из которого изготовлены детали, приборы и целые машины. Мы остаёмся в неведении о возрасте членов экипажа , приземлившегося на Эдеме, и даже не знаем имён (кроме Генриха, который по удивительному стечению обстоятельств  инженер), зато мы знаем, что ракета весит 16000 тонн, а защитник весит 14 тонн, хорошо ориентируемся по описанию внутри ракеты и понимаем какие перегрузки она испытала, и чётко понимаем план её ремонта, а уж прочтя описание средств передвижения жителей Эдема, мы их видим, практически, воочию. Когда Крис Кельвин описывает виды закатов на Солярисе, наблюдаемых им через иллюминатор, мы ощущаем какова температура обшивки станции и слышим шорох работающей вентиляции. В «Непобедимом» на нас обрушивается эта «некросфера» мириадами мириадов крохотных металлических кристалликов, которые порознь не способны причинить человеку ни малейшего вреда, но собравшись в кристаллическую чёрную тучу превращают человека в овощ. И всё это неживое, но такое сильное, прекрасное и совершенное перманентно соотносится с людьми и их поведением.

Мне очень нравится мысль, высказанная когда-то давно Лемом: «В силу естественного хода событий возникновению искусственного разума будет предшествовать появление такого существа как «Искусственный кретин». В своём творчестве писатель исследовал самые разнообразные вопросы человеческой этики и научного прогресса. Пан Лем предсказал появление в нашей жизни многих технических новинок: электронная книга смартфон и т. д, но сам до конца жизни печатал на печатной машинке. Что это: привычка или маленький акт протеста против засилья «некросферы»?

В конце 90-х выходит «Мегабитовая бомба» –  сборник эссе об интернете, написанных ещё тогда, когда интернет, как явление, только зарождался. Анализируя наблюдаемое, от искусственного интеллекта до компьютерных игр – Лем скептически расценивал перспективы цивилизации в целом: «Технология открывает новые возможности для злого умысла… Телевидение перенасыщено насилием и делает нас невосприимчивыми. Интернет упрощает нанесение вреда ближнему…» Возможно именно людей-«человеков», живущих только в сетях мировой паутины (набило оскомину это словосочетание, но оно очень ёмкое) именно они и являются этими самыми «искусственными кретинами». Можно ли считать человека – человеком разумным, если его, помимо залипания в сетях или онлайн играх ничего не интересует?

Со временем творчество Лема переместилось на эссеистику и философские размышления. Самым важным из таких произведений является «Сумма технологий». В своих интервью писатель говорил, что у каждой технологии есть свой аверс и реверс: иначе говоря, её можно использовать совершенно по-разному. Риск, сопутствующий внедрению новых технологий, действительно, очень серьёзен, и, наверное, неизбежен. Однако куда большие угрозы дремлют в нас самих. Человек имеет болезненную склонность к использованию технологических достижений против самого себя: «Когда-то я сравнил современного человека с хищной обезьяной – сказал Лем в своём последнем интервью, –  которой вложили в руку бритву. Это сравнение нисколько не утратило своей актуальности со временем. Разве что обезьяна сделалась ещё более алчной».

На всех фотографиях писателя, что довелось видеть, на лице седого, лысеющего и немолодого человека выделяются широко распахнутые, удивлённые, абсолютно детские глаза с прячущейся в них грустинкой. Не зря написано в Екклесиасте: «Во многой мудрости много печали; кто умножает познания, умножает скорбь». И каждый раз добравшись до конца произведения Лема, чувствуется горькое послевкусие и какая-то безвыходность, поскольку безрадостные и категоричные выводы о несовершенстве разумной жизни, даже не так, а о несовершенстве РАЗУМНОСТИ жизни, запускают в голове риторические (а порой и не очень), но настойчивые вопросы.

Но так ли беспросветно будущее ? А вот тут футуролог-фаталист Лем, как всё-таки врач по образованию и патологоанатом-диагност по сути препарирует симбиотическую пару человек-технология с безжалостностью прозектора, и всё же говорит: «Я – разочарованный усовершенствователь мира. Однако моя «Сумма технологий» свидетельствует о том, что я, правда разочаровавшийся, но всё же не отчаявшийся окончательно усовершенствователь мира. Ибо я не оцениваю человечество как совершенно безнадёжный случай».

Никаких призывов я кидать не хочу, и взывать к читателям, тоже не стану. Не для этого весь этот текст. Просто хочется в завершении оставить здесь фразу из последнего интервью Станислава Лема, данного им в январе 2016 года: «Высшей этической инстанцией я считаю разум: мы должны руководствоваться прежде всего его голосом».

Оставлю эту фразу здесь. А сама пойду перечитывать Лема, в который и размышлять…





38. Александр Монвиж-Монтвид, литератор, сценарист. Москва

Философские сказки космического века

Жанр философско-сатирической сказки, в которой недостатки и пороки отдельных людей и общества в целом высмеиваются с помощью свежего взгляда со стороны, позволяющего увидеть привычные нравы и учреждения в новом свете, известен с давних времён, и был особенно популярен в эпоху Просвещения. В первую очередь приходят на ум гениальные «Приключения Гулливера» Джонатана Свифта.

Иногда в этих сочинениях использовалась и тема космических полётов и пришельцев из иных миров. В одних из таких сказок человек с современными автору представлениями наблюдает жизнь иных цивилизаций, а в других – непредвзятый наблюдатель попадает в современное общество. Пример первого – «Государство Луны» Сирано де Бержерака, а второго – написанная в 1752 году Вольтером небольшая философская сказка «Микромегас» о пришельце с далёкого Сириуса, неизмеримо превосходящем жителей Земли во всех отношениях и дивящемся людскому самомнению.

Традицию в 20-ом столетии возродил Станислав Лем, которого в этом аспекте можно назвать наследником Свифта и Вольтера. В его сказках 20-го века – «Сказках роботов», «Кибериаде» и «Звёздных дневниках Ийона Тихого» – фантастическая составляющая является лишь оболочкой для остроумных философских рассуждений и сатирических выпадов.

В циклах «Кибериада» и «Сказки роботов» автор переносит действие в мир разумных машин. Это даёт больше возможностей доведения описываемых событий до абсурдного, но логичного финала. Если в «Путешествиях Ийона Тихого» Лем пользуется обычным языком, то в «Кибериаде» и «Сказках роботов» он время от времени нарочито изъясняется отчасти былинным стилем, пародируя старинные сказания. Эпоха в описываемом мире роботов напоминает европейское средневековье из легенд; здесь электрические рыцари сражаются с электрическими драконами, а электрические короли приглашают на службу электрических конструкторов, чья роль примерно соответствует сказочным волшебникам и чародеям. Можно сказать, что читатель имеет дело с былинами мира роботов о похождениях и подвигах великих изобретателей. При этом их оружие – научно-техническое, хотя и совершенно фантастическое, причём в его качестве порой выступают овеществлённые теории и мысленные эксперименты. Это мир архаичного общества с продвинутой наукой и техникой.

В своих философских сказках Лем доводит до абсурда распространённые в общественном сознании научные и околонаучные теории о происхождении Вселенной и жизни в ней, различные футурологические гипотезы о будущем засилии разумных машин, о попытках построения совершенного общества на разных основаниях, выглядящих на первый взгляд такими разумными. При этом он периодически наносит уколы человеческому самомнению и заставляет шататься те, казалось бы, незыблемые принципы, на которых оно держится, будь то научные, религиозные или просто глубоко укоренившиеся в обществе постулаты.

Писателю, как когда-то Свифту и Вольтеру, явно доставляет удовольствие не оставлять камня на камне от «нас возвышающего обмана», причём разрушает он его не просто «низкими», а нарочито заниженными истинами. Особенно это касается укоренившихся представлений о человеке как о венце творения или эволюции, и даже как о её цели. Чего стоит хотя бы Восьмое путешествие Йона Тихого, где происхождение жизни на Земле объясняется даже не стохастическими процессами, а злонамеренной шуткой. А собранный случайным образом из ненужных деталей робот убеждён, что он – само совершенство, а особенности его строения – лучшее подтверждение разумного замысла. Креационизм во всей красе!

Лем в равной степени высмеивает как оптимизм по поводу будущей техногенной цивилизации, так и страхи, с ней связанные. Это касается, в частности, и машинного интеллекта, и полной замены человеческих органов искусственными. Особое место в «Кибериаде» занимают попытки с помощью изобретений и технологий осчастливить мир, как правило не только бесплодные, но и опасные как для тех, кто их предпринимает, так и для окружающих. Сейчас, с развитием таких направлений, как трансгуманизм, эти надежды и страхи сделались ещё актуальнее, чем шесть десятилетий назад, когда Лем создавал свои сказки.

У Лема есть немаловажное преимущество перед великими предшественниками, Свифтом и Вольтером – естественнонаучная подкованность. Обширная эрудиция в научно-технических вопросах позволяет ему писать сатиру не просто на человеческие нравы, но и сатиру на человеческие футурологические представления. Его перо направлено не только на недостатки и пороки отдельных людей и общества в целом, но и, если можно так выразиться, на пороки интеллектуальные. Свифт мог высмеивать учёных лапутян и придумывать за них особо нелепые теории; Лем же играет с реальными научными постулатами и гипотезами.

Конечно, это не значит, что он игнорирует как простительные человеческие слабости своих героев, в первую очередь интеллектуальную самоуверенность, а также жажду славы и первенства, так и глупость, жестокость или жадность их антагонистов. Но насмешки над этими традиционными объектами юмора и сатиры всё же отступают на второй план перед более глобальными проблемами и идеями.

Главное, чему способствуют философско-сатирические сказки Лема – сохранение трезво-ироничного, не затуманенного иллюзиями и господствующими в обществе привычными представлениями, взгляда на вещи. Они заставляют читателя задуматься об истинах и теориях, которые кажутся незыблемыми, дают возможность взглянуть на них со стороны и, порой, усомниться в их непогрешимости, не дают ему интеллектуально закостенеть, выступая в роли сократовского овода. И это роднит польского писателя, философа и футуролога с великими насмешниками и просветителями прошлого – Свифтом и Вольтером.




37. Татьяна Зверева, доктор филологических наук, профессор Удмуртского государственного университета. Ижевск

Станислав Лем: horror vacui

Состоящая из гигантских и мегагигантских планет-романов Вселенная Станислава Лема включает себя «черную дыру» – сборник рассказов «Абсолютная пустота» (в другом переводе – «Идеальный вакуум»). Сегодня с уверенностью можно сказать, что Лем – один из немногих писателей, кому было суждено увидеть будущее во всех его подробностях и сконструировать модель, по которой будет жить человечество в XXI веке.

Культура как угроза существования – пожалуй, никто до Станислава Лема не ставил эту проблему с такой бескомпромиссной ясностью и яростью. На протяжении нескольких тысячелетий культура осмыслялась как верный и едва ли не единственный способ противостояния небытию, хаосу, смерти, разрушению… В «Абсолютной пустоте» фундамент выстраиваемого человечеством здания дал трещину, ибо культура оказалась монстром, пожирающим реальность. Все описываемое в рассказах напоминает то ли второе падение Вавилонской башни, то ли Апокалипсис, то ли, по оригинальной догадке самого автора, Перикалипсис, поскольку эсхатологические начертания уже сбылись, и мы существуем в «мире после конца»… Вследствие этого кардинально меняется функция самого Автора – пророчество уступает место «ретрочеству»; пророк Станислава Лема – тот, кто пытается разглядеть следы уже свершившийся катастрофы.

В «Абсолютной пустоте» поставлен важнейший для человеческой культуры вопрос о статусе реальности. Еще Ф. М. Достоевский, у которого Лем многому учился и с которым не менее много спорил, заметил, что нет ничего фантастичнее реальности. Однако Лем разворачивает это суждение в совершенно иной смысловой плоскости. В большинстве рассказов действительность ускользает от читателя, оказывается фантастичной в силу своей недостижимости, так как история человечества есть не что иное, как нагромождение фикций. Культура в целом и литература в частности оказываются множителями пустоты, все далее и далее уводящими от реальности.

Сборник открывается «Робинзонадой», именно в этом рассказе писатель разоблачает один из важнейших мифов Нового времени – миф о возможности сотворения/перетворения мира. Когда-то триста лет назад Робинзон Даниэля Дефо с успехом справился с этим предприятием. Оказавшись на необитаемом острове, он вслед за Творцом создал пространство и время, сконструировав остров-мир, на котором существование, а значит, и спасение, оказались возможными. «Робинзонада» Марселя Коски, рецензию на которую размещает автор, – это безумная фантасмагорическая реальность, созданная воображением Нового Робинзона. Происходящее на острове развернуто исключительно в сознании героя. Но ключ к пониманию рассказа кроется не в том, что автор показывает невозможность подлинного творения. Сам акт чтения в этой системе координат выглядит как уход от реальности и погружение в пустоту. Иллюзорный план расширяется также за счет того, что изложенные в «Абсолютной пустоте» правила интерпретации требуют привлечения всего корпуса книг, принадлежащих жанру робинзонады – от Даниэля Дефо до Умберто Эко. В таком случае культура оказывается воронкой, затягивающей в бесконечную вереницу отсылок.

В «Абсолютной пустоте» последовательно разоблачены все возможные способы пребывания человека в мире, в том числе и в пределах государственной системы. В гениальном «Группенфюрере Луи XVI» бывший представитель Третьего рейха Зигфрид Таудлиц создает собственное абсолютистское государство-мираж. Воскрешение французской монархии времен Людовика XVI в выжженных аргентинских джунглях и «формирование жизни вокруг себя в соответствии с собственными замыслами» – грандиозная метафора политического здания. По Лему, любая государственная система фиктивна по своей сути, первозадачей монарха является убеждение подданных в истинности и незыблемости существующих правил игры. Соответственно, политическая деятельность в «Группенфюрере Луи XVI» сведена к уничтожению следов фикции: «Монарх и его приближенные медленно, но систематически ликвидируют все, что может разоблачить фиктивность двора и королевства».

Таким образом, человеческая цивилизация оказывается не чем иным, как громадным концерном по воспроизведению видимостей. Лем блестяще демонстрирует, как постепенно видимость начинает обладать большим онтологическим статусом, нежели непосредственная реальность. Человечество XXI века впервые встало перед проблемой возможных миров, которые не менее реальны, чем тот, что был создан Творцом. По сути, современный мир – это мир подобий или царство Антихриста (греч. Αντiχριστος – вместо Христа).

«Абсолютная пустота» Станислава Лема металитературна, т.е. в ней разоблачена не только фиктивность текстов, но и фиктивность суждений о них. Критике подвергается сама способность человеческого разума к суждению, философ виртуозно препарирует методы аналитической работы с текстом, обнажая основные приемы филологической науки и последовательно разоблачая интерпретационные механизмы. Лемовский «Гигамеш» – злая и, увы, узнаваемая пародия на современную филологию, почти не имеющую отношения к научному знанию и занятую порождением собственных смыслов. Слово обретает способность к чудовищному разрастанию смысла: «“Гигамеш”, прочитанный задом наперед, – “Шемагиг”. “Шема” – древнееврейское слово, взятое из Пятикнижия. <…> “Гиг” теперь – безусловно “Гог” <…> “Шем” – это, собственно, “Сим”, первая часть Симеона Столпника…». Нет, Лем не думает останавливаться на этом, смысловые потенции слова под пером псевдокритика набирают обороты, выявляя химерическую основу человеческого языка. Любая интерпретация заведомо ложна, поскольку навязывает объекту собственные свойства. Характерно, что в композиционном центре «Абсолютной пустоты» расположен «Идиот». Вновь отсылающий к имени Достоевского рассказ занимает восьмую позицию в структуре книги. В соответствии с цифровым кодом, о применении которого было заявлено в «Гигамеше», «восьмерка» является знаком дурной бесконечности. Безграничность интерпретаций сродни безумию, в котором оказываются не только родители Идиота, но и весь современный мир.

Аутентичное понимание реальности принципиально недостижимо в «Абсолютной пустоте». Более того, аутентичность утрачивают даже сами литературные тексты (в рассказе «Du yourself a book» описан процесс перетасовки книг: «Берешь “Преступление и наказание”, “Войну и мир” и делаешь с ее персонажами, что голову взбредет»). В таком случае, «Абсолютная пустота» одна из самых жутких антиутопий ХХ века. И есть только один способ борьбы с видимостью – уничтожение культуры, о чем мечтает Иоахим Ферзенгельд в «Перикалипсисе». Возможно ли спасение? Любая форма человеческого бытия несет в себе угрозу существованию. Но сама реальность может быть ощутима только в момент рефлексии – осознания фиктивной основы культуры. Подлинная реальность – та фантастическая планета, которую человечеству еще только предстоит открыть. И она дальше Соляриса… Значительно дальше…




36. Владимир Кошурников. Новосибирск

Случайная философия

В связи с предстоящим 100-летним юбилеем замечательного польского писателя-фантаста Станислава Лема хотелось бы поделиться с читающей публикой кое-какими личными соображениями относительно творчества данного автора. Итак, приступим. Несомненно, уже существует великое множество эссе, статей, заметок и других образцов публицистического жанра, в которых так или иначе, под тем или иным углом зрения рассматривается творчество Лема-фантаста. Ну, а коль скоро дело обстоит подобным образом, то было бы совершенно резонно и справедливо задать очевидный вопрос:

- А что может прибавить еще одно эссе на ту же тему к этим многим сотням уже существующих? А может, даже и к тысячам.

Что ж, сказано справедливо. Но автор данного эссе и не собирается писать ничего подобного, у него несколько иная цель.

Многие (да и, пожалуй, почти все), кто знаком с именем Лема, ассоциируют его имя с фантастическими произведениями. Но есть еще одна ипостась этого замечательного автора, которая известна, к сожалению, далеко не всем даже самым преданным его читателям. Лем-философ и, более того, Лем-литературовед. Одна из его работ, которая удивительно органично сочетает в себе обе эти отрасли человеческого знания, называется «Философия случая». И вот как раз о ней и пойдет речь ниже.

Кто-нибудь, пожалуй, может грешным делом подумать, что раз уж такой прославленный автор вздумал написать что-то, связанное с литературоведением, то в этой работе он самым первым делом станет возвеличивать свои собственные произведения. Этакий скрытый пиар, как сейчас модно говорить. Однако же, ничего подобного. Да, Лем упоминает между делом о своих книгах и даже приводит из них примеры на ту или иную тему, но никаких дифирамбов в свой адрес он и не думает озвучивать. Автору это попросту ни к чему, он слишком талантлив, чтоб вдруг опуститься до такой мелочности.

А вот что касается новаторства и интересных мыслей в плане философского подхода к литературоведению, то здесь их хоть отбавляй. Так, например, если начать с самого главного, то Лем почти в начале уже высказывает мысль о том, что общеизвестную научную дисциплину логичнее и правильнее было переименовать в «Теорию невозможности теории литературного произведения». Свое заявление он подкрепляет рядом тезисов с развернутыми комментариями. Причем такими, что с ними сложно не согласиться. Приведем лишь некоторые из них. Например, такой. Литература, как известно, служит отражением реальной жизни (даже фантастическая литература довольно-таки сильно ее отражает – в плане общения персонажей друг с другом). Но реальная жизнь бесконечна многогранна, обладает великим множеством привходящих факторов, говоря языком математиков, является типичной неточной задачей, вроде игры в шахматы (там, правда, в отличие от жизни ограничение все же имеется, даже два – размер доски и количество фигур на ней). Жизнь невозможно изучить досконально, до последней мелочи, нельзя иметь абсолютно на все возникающие в ней ситуации четкий, готовый и однозначный ответ. Соответственно, это правило распространяется и на литературу. Этот вид искусства также неисчерпаем.

Далее, речь заходит о неповторимой индивидуальности каждого человека, об его уникальности. Мы сталкиваемся с этим в жизни. То же самое – в литературе. Не может существовать двух абсолютно одинаковых писателей (да, это-то понятно), но, что самое главное, не может существовать и двух абсолютно идентичных друг другу читателей. А раз это невозможно, то любая книга, любое произведение, по сути дела, имеют бесконечнейшее множество вариаций в процессе их читательского восприятия. И к ученым-литературоведам это тоже относится, ведь они тоже являются читателями, причем читателями самыми требовательными и внимательными.

Ну и, наконец, автор выводит мысль о том, что вся литература является, по сути дела, стремлением к некоему Недосягаемому Идеалу, с чем тоже приходится согласиться. Ведь если в науке, может быть, и существует некий потолок (во что тоже, кстати, не очень-то верится), то в искусстве (любом искусстве, не только в одной лишь литературе) этого потолка нет и не может быть уже по определению.

А в таком жанре, как фантастика – тем более. Поэтому… Дерзайте, авторы!




35. Кирилл Савельев, переводчик, член Союза писателей РФ. Москва.

Станислав Лем и наша эпоха

Станислав Лем принадлежит к числу самых выдающихся фантастов и визионеров конца XX и начала XXI века. Его творчеству посвящены десятки квалифицированных исследований, поэтому можно лишь подытожить его взгляды (и их эволюцию) в нескольких категориях. Здесь будут упомянуты только некоторые его произведения. Но все категории условны, поскольку за ними стоит одно намерение, выраженное разными способами. Это намерение — обозначить пределы человечности и возможности человеческого разума при столкновении с непознанным или непостижимым.

      1. Проблемы познания и анализ человечности («Астронавты», «Магелланово облако», «Формула Лимфатера», «Рассказы о пилоте Пирксе».

В раннем периоде творчества Лем уделяет большое внимание техническому прогрессу и его влиянию на человеческие отношения. В «Астронавтах» и «Магеллановом облаке» речь идет о космических исследованиях ближнего прицела (Венера и Альфа Центавра) где коммунистическое общество стремится к интенсивному расширению знаний, поэтому максимально проявлена роль ученых и междисциплинарных исследований, направленных к научному синтезу. Чуждые и враждебные явления подробно анализируются и встраиваются в существующую парадигму. В «Формуле Лимфатера», где ученый создает искусственный сверхразум, а потом уничтожает его, звучит первое предупреждение об опасности вертикального прогресса. «Рассказы о Пирксе» создают широкую палитру человеческих отношений в ближнем космосе, где возникает множество драматических и трагических ситуаций, но разум торжествует над ними, а лучшие человеческие качества спасают героев. Исключение составляет пронзительная новелла «Альбатрос», где люди, спешащие на выручку попавшему в беду кораблю, несут тяжелые потери.

      2. Столкновение с непознанным и непостижимым («Эдем», «Непобедимый», «Солярис», «Фиаско»).

Эта тема волнует Лема на всем протяжении его творчества, и мы видим эволюцию его взглядов. В «Эдеме» люди, потерпевшие аварию на другой планете, сталкиваются с биотехнологической цивилизацией, не понимают ее социальное устройство, но пользуются ее продуктами для ремонтных работ. В конце они устанавливают подобие контакта с местными человекоподобными существами, которые приносят себя в жертву ради их благополучного отлета.

В «Непобедимом» происходит нечто противоположное: люди, прилетевшие на помощь своим собратьям, сталкиваются с роевым машинным интеллектом, нацеленным на собственное выживание, отточившим свою мощь в столкновениях с индивидуальными автоматами и истребившим все живое на суше. Люди постепенно осознают бессмысленность борьбы с тем, что не обладает сознанием в человеческом смысле, и последняя битва выглядит как эсхатологическая схватка живого с неживым, где неживое побеждает. Вся мощь человеческого разума и технологий оказывается бесполезной, и отступление выглядит логичным.

В «Солярисе» происходит столкновение человеческой культуры с непостижимым осознающим существом в виде океана, занимающего поверхность планеты. Человеческий разум пасует перед сущностью, создающей живые фантомы их подсознательной вины, боли и страхов. Солярис осуществляет эксперименты над исследователями, в то время как они сами могут описывать лишь его внешние признаки и классифицировать то, чего они в принципе не понимают.

В «Фиаско», последнем романе Лема, широкими мазками показан огромный прогресс человечества, овладевшего звездной энергией и построившего звездолеты, способные лавировать в слоях с разным течением времени у сверхмассивных черных дыр. Однако нравственные проблемы остаются прежними: от воскрешения останков нескольких пилотов, обнаруженных на спутнике Юпитера, до «принуждения к миру» агрессивной ульевой цивилизации, ведущей тысячелетнюю войну в своей звездной системе с непостижимыми для людей целями. По сути дела, этот роман — сплошная дихотомия нравственного выбора, которая заканчивается неутешительно для людей-пришельцев с их превосходящим вооружением. Никакие угрозы, от разрушения местной луны до бомбардировки астероидного кольца, ни к чему не приводят. Ультиматум, выдвинутый людьми, заканчивается непреднамеренной гибелью их посланца.

На этих примерах можно видеть, что Лем с растущим пессимизмом относился к возможности контакта и указывал на первостепенную необходимость нравственного развития человека.

       3. Социальное развитие и проблемы человечности («Возвращение со звезд», «Глас Господа», «Футурологический конгресс», «Осмотр на месте»). В сущности, все это романы-предупреждения, где Лем описывает разные угрозы для социального развития человечества. В «Возвращении со звезд» он показывает, как сделанная с благими целями всеобщая прививка от насилия и агрессии приводит к отказу от риска, развитию безудержного потребления, утрате способности мечтать и к глубокой стагнации. Прежним людям, вернувшимся со звезд, невыносимо жить в таком обществе.

В «Гласе Господа» подробно описана опасность изолированного научного прогресса с точки зрения ученого. В закрытом «научном городке» изучается природа инопланетного информационного сигнала. Его суть остается непонятной, но из отдельных фрагментов ученые под надзором военных создают ограниченно полезные или пугающие вещи, которые могут уничтожить планету. Очень полезно наблюдать за сомнениями и нравственными терзаниями протагониста, предупреждающего, что растущий разрыв между наукой и потреблением приводит к «растущей атомизации всего и вся».

В «Футурологическом конгрессе» профессор Тарантога, герой юмористических произведений автора, попадает в пресловутый «сон Алисы», где последовательно проходит через несколько уровней галлюциногенного и нейрохимического ада, обнажающего все более неприглядную реальность. Пробиваясь через слои видимой роскоши и процветания, герой оказывается на дне, где нет ничего, кроме глобального оледенения и кучки людей, опустившихся до пещерного уровня и опыляемых галлюциногенами для создания видимости уюта.

В «Осмотре на месте» — наиболее актуальном произведении Лема для нынешнего времени — описано путешествие Ийона Тихого на сказочную планету Энцию, где существуют два государства: Курдляндия и Люзания. В Курдляндии жителей загоняют в живые «Градозавры» согласно «стратегии национальной мобильности», где они вынуждены жить в условиях социального угнетения разной степени, в то время как руководство живет на воле и посылает своих детей в Люзанию. В Курдляндии нет высоких технологий, и всем предписано гордиться этим, как и славным прошлым.

В Люзании создана «этикосфера» из нанороботов-«шустров», которые предотвращают насилие, спасают от болезней и несчастных случаев. Впрочем далеко не все довольны всевластием технологий над людьми.

В заключение можно сказать, что многие романы Лема сегодня как никогда актуальны, а его великие прозрения вдохновили множество литераторов, в том числе «новую волну» сильных польских фантастов, таких как Яцек Дукай и Ярослав Гжендович.

34. Владимир Логинов, пенсионер. Санкт- Петербург

Малоизвестный поэт. Знаменитый фантаст

«Бабочка расцветает на светлом воздушном стебле.
В витраж её крыльев вправлены зыбко
Небесная королева, лики святых, отрок со скрипкой
И самое алое сердце. Память - улыбка.»

Если спросить: - «Чьи это стихи?», то подавляющее большинство не смогут дать правильный ответ. Впрочем, как и я, до той поры, пока не прочёл их в книге «Хрустальный шар», в которой, наряду с рассказами, представлены «Юношеские стихи« Станислава Лема.

Меня они привлекли не столько романтичностью молодости или литературными изысками, сколько неординарным восприятием окружающего мира и своего отношения к нему. Было одновременно как-то непривычно читать эти строки, зная, что их автор создал « Глас господа», «Сказки роботов», «Философию случая», «Фантастику и футурологию», «Сумму технологии», предвосхитил создание виртуальной реальности, искусственного интеллекта, и многое другое.

Удивила странная эклектика, каждый отдельный не огранённый камушек реальности которой вызывает новые образы неизведанного. И возникает желание отправиться по «аллее небесных костёлов» туда, где «беззвучное скерцо одиноких скрипок» и «светляки гасли как солнце».

И чем больше я знакомился с поэзией Станислава Лема, тем более ощущал близость наших мироощущений. И так хотелось вместе с автором в «Грустном вальсе» «пройти сквозь аккорды», чтобы наконец-то «встретиться с тишиной и тобой».

Тематика и стилистика стихов разная: здесь и трамвай, и сны, и собор, и орлиные тропы, и кладбище, и насекомые, и Бетховен….

Поэтический стиль своеобразен, образы и метафоры цепляют и остаются в памяти:

- «небо ступило в воду, кирпича отраженья снулые»,

- «звёзды, схваченное янтарём памяти»,

- «столбы разъединённого пространства бездревной грусти»,

- белыми пальцами звуков тишины не поправишь».

И конечно, любовь. Какой же человек, а тем более поэт, может без любви, даже если он – будущий всемирно известный фантаст:

Только ты оказалась
Прошедшей сквозь пламя,
Белый девичий профиль
В обугленном воображенье.

Так случилось, что влюблённость юноши, имеющего склонность к науке и технике, «пожирателя всяких книг» «по кибернетике, философии, генетике, физике, физиологии мозга и лингвистике», выпала на начало второй мировой войны. Именно в 1938-39 годах были, в основном, написаны эти стихи, опубликованные лишь в 1947-48 годах.

Все эти годы жизнь Станислава Лема не была лёгкой: война, оккупация, эмиграция, которые не помешали ему размышлять и писать не только для заработка, но и, как он говорил сам, «для души».

Именно так созданы его стихи, где
«…звёздного мрака немое терпенье
так близко поэту одиночеством и молчаньем»;
где «…время играет чёрными в золоте лепестками,
отмечая дорогу Земли».

Недаром он позднее напишет: - «Человек отправился познавать иные миры, иные цивилизации, не познав до конца собственных тайников, закоулков, колодцев, забаррикадированных темных дверей.»

И далее, после первого литературного успеха - публикации романа «Астронавты» в 1951 году, философских «Диалогов», с наступлением «золотого периода» творчества, в котором широко известные произведения:

«Магелланово Облако», «Эдем», «Звездные дневники Ийона Тихого» и другие, Станислав Лем оставался поэтом.

Это отчётливо видно не только в пародиях из «Кибериады», шуточных стихах, написанных для друзей, но и самом известном его произведении знаменитом «Солярисе». Об этом романе он писал:

«…мой больной мозг (если, конечно, он больной) будет создавать любые иллюзии, какие я от него потребую. Ведь не только при болезни, но и в самом обычном сне случается, что мы разговариваем с неизвестными нам наяву людьми, задаём этим снящимся образам вопросы и слышим их ответы; причём, хотя эти люди являются в действительности лишь плодом нашей собственной психики…»

Но не о этих ли снах строчки из «Юношеских стихов»:
«В моих снах увядали лица
Безымянных стихов и женщин…»

«Коротенький сон приходит,
Словно к ребёнку
В нем звучит одно лишь слово,
То ли смерть, то ли любовь.
Может это тьма и только,
Может крови песня смолкла,
А ладонь, как вздох украдкой — .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мне сон приснился цвета твоих глаз».

Недаром Андрей Тарковский, снявший одноимённый фильм, увидел в нём морально-нравственную проблематику. Он говорил о том, что «это роман не только о столкновении человеческого разума с неведомым, но и о моральном конфликте…».

И до своего последнего романа «Фиаско» многогранный Станислав Лем не только – эссеист и фантаст, сатирик и публицист, но и лирик и романтик.

Редко кто из поэтов становится фантастом, но любой фантаст – обязательно поэт, хотя бы в душе.

Как же без этого рисовать иные миры и предвидеть будущее, чтобы:

«…Не пустели склады фантазий,
Рулоны воображенья…»




33. Светлана Туева, доцент кафедры математики и информатики, кандидат педагогических наук, член Союза писателей России. Москва

Станислав Лем

Что может быть проще – набрать словосочетание в строке поисковика и узнать ответ сразу на все вопросы – биографию, названия книг, их сюжеты - и написать эссе. Только мне хочется рассказать о моем Станиславе Леме, Фантасте с большой буквы.

Станислав Лем. И сразу первая ассоциация – «Солярис». Роман – жуть. Планета с мыслящим океаном. Только мыслит он очень избирательно, предлагая героям встретиться с темными сторонами их личностей. Роман читался с большим интересом и напряжением – что будет дальше, когда я переверну страницу? А страницу я переворачивала, будучи ученицей 10 класса средней школы города Полярного. Книга Станислава Лема была куплена в местном книжном магазине, вдалеке от столиц и крупных городов, за Полярным кругом.

А первым был прочитан его роман «Магелланово облако». Космос, далекие звезды и планеты, которые покоряются смелыми астронавтами! Это было так интересно, так фантастично, так заманчиво, так нереально!

Реальный человек только недавно полетел в космос, а я читаю книгу Станислава Лема «Возвращение со звезд», которая вышла на русском языке в 1961 году, и герои которой уже облетели почти всю Вселенную! И вернулись на Землю, где их никто не ждет.

Став студенткой МВТУ имени Баумана, я продолжала читать книги Станислава Лема. Только они со временем становились другими. Фантастика оставалась на страницах книг, но стала служить фоном для человеческих взаимоотношений, их сложностей и проблем. Или читатель в моем лице повзрослел и стал уделять внимание более серьезным вопросам. Хотя и несерьезным тоже.

Из «Звездных дневников Ийона Тихого» в памяти стались «сепульки». Когда это слово впервые появилось в тексте, к нему была дана сноска: см. сепулькарий. Дойдя до страницы со словом сепулькарий, читатель вновь отсылался сноской: см, сепульки. И этот замкнутый круг веселил и остался в памяти гораздо прочнее, чем сами воспоминания Ийона Тихого. Причем не только девушек, но и юношей.

Хотя юноши больше восхищались книгой «Рассказы о пилоте Пирксе», где рассматривалась тема взаимоотношений человека и роботов, созданных человеком. Тема интригующая и пугающая.

В 1971 году на экраны вышел фильм гениального Андрея Тарковского «Солярис». Чтобы его посмотреть, надо было приложить усилия, так как показывали его в кинотеатрах на окраинах столицы или в провинции.

В главных ролях Донатас Банионис и Наталья Бондарчук. Хотя вернее будет сказать, что в этом фильме все роли главные, как и роль океана, который вроде бы из добрых побуждений устраивает всем героям такие тяжкие душевные испытания, такие психологические муки! Фильм производил сильнейшее впечатление. До сих пор помню серебристый коридор космической станции, за иллюминаторами которой дышит океан, удивительную красоту героини Натальи Бондарчук, измученные глаза героя Донатаса Баниониса, попытки героев разрешить нерешаемые задачи! А со времени выхода фильма прошло уже 40 лет!

Я все-таки заглянула в Википедию, и с удивлением обнаружила, что самые значимые произведения были написаны Станиславом Лемом до 80-х годов. Последним считается роман «Фиаско» 1986 года, где вновь действует пилот Пиркс. Но понятие фиаско не имеет никакого отношения к творчеству Станислава Лема, фантаста, опередившего время и познакомившего читателей с теми вещами, которыми мы пользуемся сейчас, в 21 веке – электронные книги, планшеты, сотовые телефоны, смартфоны, 3D-принтеры!

И летом 2020 года, пробегая как-то по Арбату, на книжном развале я зацепилась взглядом за знакомую фамилию – Лем, и незнакомое название «Глас Господа». Книга написана в 1968 году. В 2020 она читалась абсолютно современно! Читала я ее на даче в окружении внуков, которые, когда подрастут, непременно прочтут книги Станислава Лема.





32. Людмила Лапина, член Союза писателей Санкт-Петербурга

Сказка моего детства

Я родилась в ноябре 1961 года, уже в космическую эру, начатую полетом Юрия Гагарина, и до десятого класса втайне гордилась этим обстоятельством. Но, еще не умея читать, я была знакома с героями пана Станислава Лема, пишущего о космосе и о Земле. Странное, волнующее, притягательное слово «Солярис» услышала я в детстве от моей тети Инны Ивановны Никитиной. Она водила меня гулять к Смольному собору – мы до сих пор живем неподалеку. В центре Ленинграда среди величественных зданий Растрелли, Кваренги, Старова передо мной разворачивались манящие картины чужой планеты. Это Инна Ивановна пересказывала мне фантастический роман Лема. Конечно, она многое выпускала, Хари называла роботом (вспомним, эта тема была тогда актуальна в советской и зарубежной фантастике!), но сюжетную канву только что, в 1962 году, переведенного Дмитрием Брускиным (1936-1993) с польского на русский романа передавала верно. Меня покорили яркие, завораживающие картины планеты с солнечным именем, и ее красный океан, озаренный двумя светилами, голубым и красным.

Два белых платья Хари поразили мое детское воображение. Я до сих пор считаю, что Андрей Тарковский в фильме «Солярис» (СССР, 1972) одев Хари в длинные коричневые одежды и ажурную шаль, исказил замысел автора романа. Когда его писал пан Станислав, в моде были юбки мини.

Став старше, я сама прочитала роман «Солярис» и была немного разочарована – Инна Ивановна пересказывала мне роман очень ярко, живо, доходчиво, так что в моем воображении еще в детстве сложился свой собственный фантастический фильм.

Чтение литературы – лучшее средство развития воображения. Читатель, отталкиваясь от авторского текста, путешествует в личную страну грез, и, чем более включен он в мировую культуру, тем сложнее и интереснее ассоциации, возникающие в его мозгу.

Кино предлагает зрителю готовую картинку, читатель же каждый раз создает заново картину мира, предложенную писателем.

Отечественная литература воспитывает своих читателей на лучших произведениях поэзии и прозы. В этом году исполняется двести лет со дня рождения Н.А.Некрасова и Ф.М.Достоевского. Их произведения до сих пор определяют менталитет современных россиян. Но в России всегда были отличные переводчики, поэтому нам равно близки произведения, как русских авторов, так и Гомера, Шекспира, Дюма. Русский реалист Лев Толстой (1828-1910) и французский фантаст Жюль Верн (1828-1905) - ровесники, равно искусные в писательском мастерстве.

В ряду этих блистательных имен достойное место занимает Станислав Герман Лем (1921-2006), чей столетний юбилей мы отметим 12 сентября этого года. Он усвоил уроки своих знаменитых предшественников и развил их творческие методы, так описав чужую планету с зависшей над ней земной станцией, что мы верим в реальность этой нереальной станции и осязаемость ее вещного мира. В третьем десятилетии третьего тысячелетия исполнилось шестьдесят лет космической эры Земли, но космические станции с землянами на борту еще не стали спутниками ни далеких, ни близких планет Солнечной системы.

Пан Станислав так реально описывает станцию над солнечной планетой, где любовь Криса и Хари получила второй шанс, что читатели видят заслонки иллюминаторов, черные очки, которые Хари просит у Криса, и потертый пластик коридоров, где проходят живые земляне и ожившие воплощения их больной совести.

Михаил Сергеевич Ахманов (1945-2020), обучая нас, молодых писателей, на курсах «Литератор», говорил, что в фантастическом романе нужно делать только одно невероятное допущение, а дальше писать в стиле жесточайшего реализма, чтобы читатели поверили автору и приняли создаваемую им картину иного мира.

О чем бы не писали писатели Земли, в какие бы миры не увлекали своих читателей, они пишут о том, как жить правильно, честно, в ладу со своей совестью. Космические проблемы – отражения жизни земной.

Хорошая литература успокаивает и ободряет своих читателей, уводит их в мир фантазий, где можно почерпнуть душевные силы для противостояния разрушительным жизненным обстоятельствам. Так литературные произведения влияют на реальную жизнь.

В романе Достоевского «Преступление и наказание» Раскольников видит сон о страшной болезни, пришедшей с востока. Мог ли Федор Достоевский 155 лет назад предвидеть грозное будущее нашей планеты?

В 2021 году пандемия коронавируса угрожает человечеству, и это уже не апокалиптическая фантастика о предполагаемом будущем, а страшная реальность дня сегодняшнего.

Не прошло еще для землян «время ужасных чудес». Об этом поведал миру грустный футуролог Станислав Лем в далеком июне 1960 года.





31. Алексей Корепанов, писатель-фантаст, член Союза писателей России. Кропивницкий, Украина 

О романе Станислава Лема «Возвращение со звезд»

Это отнюдь не критическая статья, и не рецензия, и не анализ идей, содержащихся в произведении выдающегося польского писателя. Это просто попытка поделиться своими впечатлениями от романа. Причем в разное время эти впечатления были разными. Наверное, тут подойдет определение «эссе» (хотя слышится мне в этом слове нечто манерное).

Читая роман в первый раз, я не знал, что сам автор считает его неудачным, поскольку, по его словам, «центральная для этой книги проблема искоренения социального зла рассмотрена слишком уж примитивно и неправдоподобно» (С. Лем, «Моя жизнь»). Я тогда обратил внимание совсем на другое, о чем и сделал вот такую запись в своем дневнике:

«18.8.70. Прочитал «Возвращение со звезд» Лема. Там есть одно место: говорится о бессмысленности полетов к звездам. Люди улетают с Земли, встречают иную цивилизацию, получают новые знания. Но пока они летели, на Земле прошли столетия, и то, что узнали космонавты, давно уже открыли люди на Земле.

И цивилизация, которую встретили космонавты, не стоит на месте, развивается, и пока корабль летит назад, к Земле, эти знания стареют. Вот и выходит, что полет не был нужен никому. А вторая сторона полетов: время в летящем корабле течет медленнее, чем на Земле, и поэтому, вернувшись назад, космонавты будут «гостями из прошлого», оторванными от людей Земли, они переживут свой век и не встретят ничего знакомого.

Все это верно. Но вряд ли нельзя найти выход из этого положения. Если людям дана возможность полетов в космос, то можно добиться и разрешения тех противоречий, о которых говорилось выше. Может быть, будет преодолен световой барьер (Эйнштейн пошел дальше Ньютона, совершил революцию в физике, а кто-то пойдет дальше Эйнштейна), может быть, будет осуществлено движение в «нуль-пространстве», может быть, люди достигнут того, чему еще нет названия, о чем еще не можем знать и чего еще не можем предвидеть мы, как питекантроп не мог предвидеть современных ракет или знать устройство Вселенной (чего, кстати, не знаем еще и мы) – я верю только в одно: нет таких задач, которых не мог бы разрешить человек, а поэтому, когда во весь рост встанут противоречия, которые таят в себе межзвездные перелеты, люди разрешат их и устремятся в глубины космоса. Это же элементарная философия! Противоречия назрели – и познание совершает качественный скачок, разрешая их».

Большим оптимистом я был тогда…

Тогда, в те годы, мне интересна была история любви вернувшегося со звезд Эла Брегга. Мне были интересны его рассказы о том, что ждало этих людей там, среди звезд. Но и в те времена концовка романа вызывала у меня смутное чувство неприятия. Потом это чувство стало вполне отчетливым.

Но сейчас о другом. Прошло много лет, и я, перечитав роман, очень ясно осознал два его, несомненных для меня, достоинства.

Первое – восхитительнейшее, вызывающее белую зависть (потому что понимаю: мне так не написать никогда) описание мира будущего глазами вернувшегося из космической экспедиции Эла Брегга. Глазами человека, покинувшего планету сто двадцать семь лет назад и ничего не смыслящего в ее сегодняшних реалиях. Первые семнадцать (!) страниц романа занимают описания полета Брегга от Луны до Земли и его блужданий по космическому вокзалу. Эти картины созданы настоящим мастером! Эл Брегг ничего не понимает, он растерян, он мечется в поисках выхода, тонет в водовороте чудес, созданных за то время, пока он отсутствовал на Земле. Пожалуй, неандертальцу было бы гораздо легче сориентироваться где-нибудь в аэропорту Хитроу наших дней или на берлинском железнодорожном вокзале. Это просто умопомрачительные сцены (во всяком случае, для меня), затягивающие главного героя в невероятно изменившийся мир. А точнее, преграждающие вход в этот мир.

Второе – то, о чем я упомянул в своем дневнике. Проблема, всю глубину которой я ощутил далеко не сразу. А когда ощутил – мне стало холодно и жутко… Я просто поставил себя на место Брегга и понял, как бы я чувствовал себя, если бы перенесся на сто тридцать лет в будущее и оказался в совершенно чужом для меня мире. И дело тут даже не в том, что вокруг будет царство непонятных технических новинок – к этому раньше или позже, но можно приспособиться. Дело в другом. Дело в безбрежном, разрывающем душу одиночестве. Нет, не так – в ОДИНОЧЕСТВЕ. Все те, кого ты любил, все те, кого ты знал, уже мертвы… И это, по-моему, самое страшное. Выдержит ли психика такое потрясение? Да, Эл Брегг и другие участники экспедиции знали, что именно так и будет, и, вероятно, приучили себя к этой мысли. Хотя не знаю, можно ли сделать так, чтобы эта мысль стала привычной. Думаю, именно поэтому межзвездные перелеты через «обычное» пространство никогда не станут реальностью. Кто захочет добровольно вычеркнуть себя из привычного мира и по возвращении погрузиться во все чужое? Кто захочет обречь себя на это ужасное одиночество? Возможно, добровольцы и найдутся, но меня в их числе не будет точно. И эта вот ситуация, придуманная писателем-фантастом, стала для меня не просто неприятным ощущением, а чем-то близким к потрясению. Вы только вдумайтесь: одиночество в чужом мире, и могилы, могилы, могилы близких людей… Пропустите это через себя – и вы, надеюсь, поймете меня.

И третье – концовка романа, о которой я уже упоминал. Я не верю, что спасением Брегга станет любовь, что она поможет ему приспособиться к новому миру. Думаю, все поведение Брегга свидетельствует не о любви, а о влюбленности… да и любовь имеет привычку угасать с течением лет. Любовь не станет для Брегга тем якорем, что привяжет его к чужой для него Земле (даже если бы и не было никакой бетризации населения!), он не перестанет чувствовать себя одиноким… и вернется к звездам, как и другие участники экспедиции. Цена межзвездного перелета – потеря Земли для тех, кто решился улететь от нее. Потеря – навсегда. И завершать свою жизнь им придется там, среди звезд.

Я не собираюсь выдавать свое мнение за истину в последней инстанции. Это просто мое мнение. Которое я выразил и в своем рассказе «Возвращение на звезды».

Уж лучше жить в своем времени…





30. Николай Хрипков, библиотекарь. Село Калиновка, Новосибирская область, Карасукский район

Непокоренная вершина

Шестидесятые годы прошлого века – время, которое назовут началом космической эпохи. Откроет ее полет первого человека в космос. Юрия Алексеевича Гагарина.

В стране эйфория. Скоро будет построено светлое будущее всего человечества – коммунизм и «на Марсе будут яблоки цвести», поскольку для советского человека нет ничего невозможного. Необычайный интерес к фантастике. Но ее мало. В книжных магазинах полки забиты брошюрами и книгами политиздата, даже с классикой облом. О приключенческой и современной литературе даже говорить нечего. Только повести, рассказы и стихи местных писателей. Школьники не могут достать программные произведения, которые им дают на летнее чтение.

Про фантастику и мечтать не приходится. Журнал «Молодая гвардия» с романом Ефремова зачитывается до дыр. Журнал проходит через сотни рук и выглядит неряшливо. В библиотеке можно взять классику жанра: романы Беляева, «Аэлиту» Толстого. Еще печатают фантастические рассказы в журнале «Техника – молодежи». Жюль Верн выглядит наивно и может заинтересовать разве что подростков. Ну, какие полеты на Луну на пушечном ядре или «Наутилус»?

А в начале шестидесятых годов выходит роман Станислава Лема «Солярис». Это была новая эра фантастики.

У нас великого писателя экранизирует великий режиссер Андрей Тарковский.

В школе у нас замечательный учитель Людмила Никитична Дудкина. Она ведет историю и литературу в старших классах. Часто в начале урока рассказывает о прочитанной книге или просмотренном фильме. Глаза ее за толстыми стеклами очков блестят. Она увлекается. Это передается нам, старшеклассникам. После ее рассказа хочется почитать и посмотреть.

В нашем клубе идет «Солярис», о котором мы уже слышали от нее. Она б ыла уверена, что это лучший фильм за последние годы.

Фильм необычный по стилистике. Те, кто ожидал легкой убойной фантастики, разочарованы. Супергероев, которые крошат всех налево и направо, здесь и в помине нет. Поодиночке выходили из зала. Людмила Никитична предупреждала, что фильм сложный для восприятия и требует такого же вдумчивого зрителя, как и читателя Достоевского. Это не легкая жвачка для глаз.

Но постепенно фильм обволакивает, затягивает. И уже стремишься не пропустить ни единого слова персонажей. Тогда еще не было понятия «саспиенс», классиком которого станет Стивен Кинг. Но оказывается этот жанр появился задолго до Кинга.

В «Солярисе» именно этот прием. Ты в постоянном напряжении, ожидании. Вот сейчас произойдет нечто ужасное, непонятное. Внутренне готовишься к этому. Оно же не происходит. Вообще творится что-то непонятное, необъяснимое.

Это была фантастика философская, которая расширяла границы мировоззрения. Ты понимал, что мир не такой, как он представляется тебе, что всё сложней.

Не знаю, знакомо ли было Лему учение Вернадского о ноосвфере? Но его роман был художественным воплощением того, что гениально предугадал наш великий ученый-философ.

Главное не в содержании, а в форме. Мы представляли разумных существ в виде гуманоидов, конечно, внешне никак не похожих на нас. Тут уж всё зависело от фантазии. В конце концов могли наделить разумом растения, животных, даже камни. И такие попытки были в научно-фантастических произведениях разных авторов. Тут же некая субстанция, разумный океан, который может принимать любой вид, который может быть везде и проникать куда угодно. Мы можем даже не ощущать этого, но он здесь, вокруг нас. Его не увидишь, не прикоснёшься к нему. А не с этого ли начинал Творец, когда создавал мироздание? Вспомним первые слова Библии.

«Вначале было Слово». И оно было везде. Лишь потом оно оформилось в виде разумных существ. Не эту ли первоначальную субстанцию представляет Станислав Лем в своем романе?

Те, кто прочитал роман Лема или посмотрел фильм, расставался с представлением о пучеглазых марсианах с рожками-антеннами, которые что-то там щебечут на своем птичьем языке. Всё иначе, всё не так. Всё скорее, как в «Солярисе», а не как в «Аэлите». Наивные представления о вселенной рассеивались, как утренний туман.

Сейчас торжествует коммерческая фантастика. Тон задает Голливуд. Супергерои, вооруженные лазерными мечами и квантовыми пушками, налево и направо крушат инопланетных монствров, каждый раз выигрывая битву за вселенную.

Это ярко, динамично, зрелищно. Но всё это из экранизации компьютерных игр, бесконечных стрелялок, которые ничего, кроме азарта не вызывают. Мировоззрение наше здесь ни при чем. Глубина, философия будущего ушла с великим фантастом Станиславом Лемом, которого смело можно назвать провидцем. Остается лишь надеяться на возвращение. Когда же на горизонте появится новый Станислав Лем?





29. Анатолий Шерстаков, клинический психолог

Модальный футуризм сегодня

Юбилей, Лему 100 лет и 60 лет исполняется с момента «открытия» им Соляриса (первая публикация была в 1961 году).

Примерно за этот же промежуток времени в контрфактичесом, или как ещё любят говорить философы модальном мире романа, соляристика успела пройти полный цикл развития характерный и для всех «земных» эмпирических наук. Открытие нового феномена, который невозможно объяснить исходя из принятых представлений о реальности, накопление эмпирических данных с этим феноменом связанных, формирование сначала рабочих гипотез и далее создание на их основе полноценной теории, которая была бы в состоянии эту загадку объяснить.

Любопытно, что во времена самой массивной экспансии Соляриса в мозги читателей, в актуальном для всех нас земном мире, местные учёные бились над схожей с соляристикой проблемой, переоткрыв в очередной раз для себя в середине 20 века человеческое сознание. В итоге и те и другие научные работники потерпели чувствительное поражение (по крайней мере, в доступной для современного наблюдателя временной перспективе). Итак, соляристика в кризисе, земная эмпирическая наука о сознании давно уже подпитывается не новыми идеями, а денежными вливаниями IT корпораций и ориентирована почти полностью на интуитивно понятную всем прикладную сферу. И если следовать выше обозначенной логике и дальше, то можно с лёгкостью заключить, что скрытая идея романа, тот самый второй план любого великого произведения, который как вытесняемая сексуальная энергия, всю жизнь подпитывает мысли и поступки невротика, оставляя его на плаву – это изображённые Лемом тягостные переживания учёных, потративших жизнь на то, чтобы что-то понять, но осознавших вдруг что у них ничего не вышло. Нет, конечно, не жизни потраченной впустую жалко, страшно осознавать, что скоро умрёшь, а второй попытки, ещё одного шанса, чтобы решить проблему, согласно представлениям о судьбе учёного, больше не будет. Сарториус, Снаут, Гибарян, да и Кельвин тоже близнецы братья, это одна ипостась учёного которую автор воплотил в нескольких лицах. Здесь нужно отдать должное и предсказательной силе Лема – футуриста, с медицинской точностью изобразившего мрачные настроения научного сообщества будущего. Ведь если бы не спасительные, прикладные, на рынок ориентированные исследования, то атмосфера в современных лабораториях вряд-ли бы сильно отличалось от ощущения паранойяльного бреда разлитого по станции на орбите Соляриса.

Но чтобы не заплутать и не свернуть с выбранного пути, попробуем взглянуть на Солярис, поменяв перспективу. Это ведь только по сюжету роман Sci-fi драма, по форме это мысленный эксперимент из области модальной метафизики. В самом общем виде подобным мысленным экспериментам можно дать такое описание: всё что отчётливо представимо – возможно. Это описание можно прояснить на примере рассуждения Декарта: «Если я в состоянии отчётливо представить (помыслить) своё сознание отдельно от тела, значит онтологически мир разделён на две субстанции – мыслящую и протяжённую, и, следовательно, интеракционисткий дуализм в каком-то смысле возможен. В среде профессионалов основные дискуссии ведутся вокруг понятия возможности и следующей за ней необходимости. Какого рода эта возможность – метафизическая, логическая, эпистемологическая? Наверно будет не совсем продуктивно для статьи глубоко погружаться в такую сложную область как представления человека о возможности и необходимости, поэтому стоит отметить лишь, что для кого-то «Философский зомби» так же отчётливо может быть представлен в сознании, как для миллионов читателей Лема мыслящий океан Соляриса.

И если соляристика в романе зашла в тупик, а земная эмпирическая наука о сознании продолжает плутать по мрачным коммерческим коридорам, в надежде натолкнуться на собственную идентичность, то модальная метафизика, как и во времена Лейбница и Декарта по-прежнему на подъёме. Конференции, дискуссии, новые оригинальные мысленные эксперименты, словом всё, что и должно отличать зрелую стратегию решения проблемы. Вот только разобраться в до предела усложнившихся логических хитросплетениях удаётся лишь немногим специалистам, а оригинальные их идеи пересказанные простыми словами теряют былой блеск превращаясь в трюизм. В лучшем случае они становятся достоянием широкой общественности претерпев значительные изменения и означая совсем не то что первоначально задумывал исследователь, (пример Хилари Патнэма его оригинальный мысленный эксперимент «Мозги в бочке» направленный на обоснование экстерналисткой теории значения которую отстаивал автор, переработанный деятелями индустрии развлечений превратился в своеобразный манифест массовой культуры).

Но даже на этом, довольно пессимистично представленном фоне работы над «трудной проблемой сознания» (снова философский термин), учесть фантастической литературы выглядит горше всего. Те же философы продолжают создавать оригинальные миры, используя для этого лишь довольно скромные возможности концептуального анализа, да ещё и ограниченного рамками логической формы. Ведь по идее, литература обладает гораздо большим набором методов и выразительных средств. Почему же тогда сегодня модальный футуризм представлен скорбной нишей пластмассовых миров «попаданцев», не слишком ли унизительно такое положение для области человеческой мысли, некогда представленной работами Лема и Анатолия Днепрова?




28. Екатерина Смердова, филолог, кандидат филологических наук, диссертация посвящена творчеству Станислава Лема. Пермь

Станислав Лем: разум как презумпция существования

Что нужно для того, чтобы назвать себя разумным? Нужно ли уметь здраво и логически мыслить, играть в шахматы или называться учёным? Надо ли при этом что-то чувствовать или чувства и ощущения антонимичны разуму? Во многом эти и многие другие подобные вопросы определили характер размышлений Станислава Лема в ряде произведений - художественных и публицистических. И доказывая эту «теорему разумности» Лем поступил настолько неординарно и талантливо, насколько был способен только он. В результате он попытался как можно дальше удалиться от всего человеческого, всего, что могло бы помешать отделить незамутнённую, кристально ясную истину от заблуждений, присущих человеческому мировосприятию. Чтобы постичь природу разумного, Лему понадобилось это разумное представить во многочисленных и разнообразных формах, но всегда - вне человека. Итак, что такое человек без разума, не представляет из себя никакой тайны, но что есть разум без человека - вот то единственное, что составляет, пожалуй, предмет самых отчаянных и глубоких размышлений философов всех времён. И вот как Лему удалось проникнуть в суть вещей.

Первоначально стоило определиться, что, не являясь при этом человеком, может тем не менее обладать разумом. Нетрудно угадать, что это может быть аппарат, имеющий достаточно разветвлённую сеть взаимоорганизованных внутренних связей, чтобы самоорганизовать свою работу. Именно такие аппараты мы находим на страницах цикла рассказов «Кибериада» и сборника «Сказки роботов». Среди них как знаменитые роботы-конструкторы Трурль и Клапауциш, так и их незабвенные творения, а также другие обитатели робо-вселенной Лема. Вместе с тем, и глупую машину, которая считала, что дважды два семь («Машина Трурля»), и упрямую машину, которая умела создвать всё на букву «Н» и чуть не уничтожила мир, попытавшись создать «Ничто» («Как уцелел мир»), объединяет разум, затуманенный гордостью и лукавством, злостью и завистью. И хотя глупость одного индивида, наверняка, может считаться признаком разумности остальных, неотъемлемость человеческих чувств здесь не позволяет говорить о «чистоте» разума, его независимости от каких бы то ни было факторов. Возможно, именно поэтому Лем не ограничился этим путём и продолжил свои искания в пространстве разумности.

Ближе к идее разумного оказались вероятностные драконы из одноимённого рассказа и электродракон («Как цифровая машина с драконом воевала»). Оба вида драконов существуют исключительно по математическим правилам. Благодаря этому стало возможным изловить первых (понадобилось множество специальных аппаратов, вроде депоссибилизатора) и уничтожить второго (предложив ему вычесть себя из себя самого). Как оказалось, эти существа уязвимы, и опять всему виной неуместные чувства. Если бы только электродракону не пришло в голову завоевать государство на соседней планете... Но жажда власти захлестнула его, его действия были неразумны, а цифровая машина решила проблему путём несложных арифметических операций. Но проблема разумности осталась нерешённой. А значит, надо снова отправляться в путь.

Вплотную к решению теоремы разумности, судя по всему, Лем подошёл в своём поистине бессмертном (и тому есть причины) творении - «Солярис». Планета Солярис явила пример Разума в его самой, пожалуй, главной функции - отражении. Солярис бесстрастно отражала внутренний мир приблизившихся к ней существ. Она безоценочно приняла их боль, не переживая её вместе с ними, она воплотила их страхи, не страшась вместе с ними - она разумно отражала, но не чувствовала, лишь анализировала и выражала результат анализа. Подобно сонару, её разум обнаруживал препятствие и, отражая его, стремился далее. Неужели это и есть чистый разум? Но что он способен создать, кроме искажённых образов чужого сознания, отрывистых, спутанных и бесполезных. Нет сомнения в том, что чувства, порой, затуманивают разум, но так ли они вредны? Нет ли и в них пользы? Каков будет разум без чувств мы поняли. Но совершенен ли он? На что он способен? В чём он черпает силу? Где он расположен: внутри организмов или вовне? Он сопричастен бытию или противопоставлен ему? Он существует, подобно любым живым существам, или только гарантирует их существование, оставаясь внеположенным всему сущему? Едва ли Солярис способна дать ответы на эти извечные вопросы. Поэтому мы движемся далее.

Нельзя утверждать, что Лему удалось найти ответы на свои вопросы о природе разумности. Но что он действительно сделал, так это определил генеральный критерий Разума как залога существования: эволюцию. Именно эволюцию в «Сумме технологии» Лем называет конструктором и творцом, именно эволюционными процессами доминантности и рецессивности генов, мутаций и естественного отбора он объясняет закономерности жизни во Вселенной. Эволюция характеризуется как открытая самообучающаяся система. Как страж существования и как его гарантия. Разум, таким образом, открывается нам с необыкновенной стороны: это процесс изменения системы. Разумна та система, которая находит новые формы и возможности для роста, для движения. Разумна система, которая, отражая элементы сущего, не стремится при этом к бесконечным репликам, повторам, бессмысленным рядам образов и действий, ничего не значащих для элементов этой системы. Да, разумно то, что мыслит, анализирует, отражает. Но разумно и то, что чувствует, выражает свои эмоции и оценивает их у себя и у других. Всё, что способно меняться - разумно.

Теорема разумности ещё не решена. И есть сомнения в том, что она вообще доказуема. В ней явно есть неподвластные человеку концепции, выходящие далеко за пределы земной этики и метафизики. Как пишет Лем: «Сознание и разум мы присваиваем другим людям, потому что сами обладаем и тем, и другим» («Сумма технологии»). Но является ли то, что мы называем разумом, тем, что мы под разумом подразумеваем? Не усматривается ли здесь «парадокс Солярис»: я отражаю то, что называю разумом, поэтому я им обладаю. Возможно, единственное, что удерживает наше существование в его границах - это поиск разумности как основы. Возможно, в этом и есть единственное проявление разумности - в этом поиске. И дай нам Бог сил не прерывать его, подобно Лему, который и по сей час, наверное, сидит где-то вне нашего пространства и времени в уютном кабинете, окружённый кипами книг и журналов, и, едва заметно улыбаясь только ему одному известным истинам, записывает новые дневники, дневники Станислава Лема, непревзойдённого звёздного путешественника и величайшего профессора вселенских тайн.





27. Андрей Мансуров, писатель, артистом хора в ГАБТ им. А. Навои. Ташкент

Почему книги Лема сейчас читает только «то» поколение?

Давненько я не брался за разбор моего самого любимого и уважаемого с детства автора из так называемого «социалистического» лагеря – Станислава Лема! А вернее – никогда. И не только потому, что не видел недостатков его произведений, или не осмеливался – «Ну-так! Суперпрофессионал же!» Нет.

Но вот с «высоты» моего нынешнего почтенного возраста и реально - огромного числа прочитанных за 55 лет чтения фантастических произведений, могу и попробовать.

Самая ранняя из прочитанных мной книг Лема – «Непобедимый». И хоть она и написана в далёком 1963 году, всё же остаётся до сих пор непревзойдённой с точки зрения гениальной Идеи. Идеи о микроэлектронной самоорганизующейся «мёртвой» биоте, что может в случае опасности объединяться во всё более крупные, и, соответственно, разумные, и могучие, конгломераты. Способные справиться с любой внешней угрозой!

Идея эта до сих пор – сверхактуальна. Потому что «мыслящих» компьютеров понасозданно сейчас предостаточно, они и в шахматы играют, и могут самостоятельно из беспилотника и ракетой класса «воздух-земля» при необходимости ударить по скоплению террористов-боевиков, и автомобильные кузова сваривают, и т.д и т.п.

Однако! Никто из учёных или инженеров кроме Лема (Который сделал это, правда, только на страницах книги!) до сих пор не смог воплотить в реальность конструкцию универсального мозга для таких самообучающихся компьютеров, самоорганизующегося по принципу перехода количества составляющих его элементов – в качество. Нет, самообучающихся-то компов понасоздано достаточно, но вот про такой, что сам бы создавал и усложнял, составляя, словно пазл, свой мозг из универсальных стандартных микро-чипов, что-то пока не слышно. (Или эта информация – тщательно засекречена!)

Поскольку я не специалист, меня это не слишком напрягает. Мне в романе Лема понравилось другое.

А именно – как он с невероятным искусством и мастерством описывает достоверно то техническое оснащение экспедиции, что не могло тогда быть реальностью! А главное – его глубочайшее проникновение в психику астронавтов, столкнувшихся с Неведомым! И реально - высокохудожественное описание чувств и мыслей, возникающих у разных специалистов по поводу одного и того же явления. И пусть описываемая Лемом техника и примитивные способы разведки и выглядят сейчас наивными, но это не отменяет основных принципов разведки новооткрытой планеты, описанных им.

Но опять-таки – не эта реалистичность вызывает у меня, как у читателя, и писателя, восхищение и старую добрую зависть: «мне так никогда не написать!» Нет. Мне так писать и не надо! Потому что одного пана Станислава достаточно. (Одна «Сумма технологий» чего стоит!)

А вызывает у меня старую добрую зависть то, что практически по любому роману Лема можно сразу, практически ничего не меняя в тексте – снимать высокохудожественный и интереснейший фильм! Это, как мне кажется, показатель высочайшего профессионализма, и свидетельство высочайшего же класса и уровня этих произведений! Недаром же и наши (Пардон: советские!) и американские кинематографисты отсняли «Солярис». Причём не мудрили – а так и назвали, и содержание практически не трогали!

К сожалению, «Магелланово облако», «Возвращение со звёзд», и «Непобедимый» никто отснять не надумал. Про первые два – не возьмусь решать, почему. Может, слишком уж «про-социалистические». Но вот с «Непобедимым» всё более-менее ясно.

Во-первых, в этом произведении совершенно нет Женщин. Что заведомо снижает и интерес со стороны женской части киноаудитории, и возможность драматических межличностных конфликтов на почве «семейных разборок» и секса. С соответствующими постельными сценами.

А во-вторых – очень сложно в чисто техническом плане показать на экране эту самую микроэлектронную самоорганизующуюся тучу. Но так было только до тех пор, пока не вступила в полную «зрелость» методика компьютерного моделирования изображения.

Но вот компьютерная графика – достигла совершенства, а «Непобедимого» так и не снимают. Быть может, как мне кажется, дело ещё и в том, что из нынешнего поколения молодых людей, и молодых продюсеров никто не знаком с этим произведением. Да что тут говорить – молодёжь не знакома и с произведениями всего-то тридцатилетней давности – что уж говорить о шестидесятилетних! Их попросту – «немодно» читать!

И кроме того сейчас куда большей популярностью, чем твёрдый, «настоящий», сайнс-фикшн, пользуются слезливо-романтичные подростковые (Гарри Поттер) и жёсткие и жестокие («Игра престолов») сказки для детей и инфантильных душой взрослых – фэнтези. Где не нужно напрягать мозги и вспоминать знания, по-идее полученные из школьного курса наук, а только – «сопереживать». Героям.

Нет, не подумайте, что я хочу принизить художественные и моральные качества и установки этого жанра – в нём писали и пишут Толкиен, и Говард, и Мартин, и многие другие достойные всяческого уважения фантасты. Но всё равно: фэнтези – это произведения, где не нужны не то, что серьёзные, а и вообще – хоть какие-то технические и научные знания. А современная молодёжь в своей большей массе к величайшему сожалению отнюдь не горит желанием обучаться сложным техническим предметам, таким, как физика, химия, биология, астрономия, генетика, кибернетика, и т.п.

Потому и спокойно «прохилевают» такие тупые ляпы в псевдо»-научных» фантастических фильмах, когда под действием, скажем, какого-нибудь таинственного компонента, яда, или микроба, человеческий организм начинает мгновенно преображаться в тело монстра! Или мутанта. Или зомби. («Дум», «Левиафан», «Миссия Серенити», «Обитель зла», и десятки других примитивных псевдонаучных фантастических боевиков.)

Для человека же грамотного в плане той же биологии кристально ясно – организм взрослого человека изменить просто невозможно! А можно только убить. Да, это скучно, неволшебно, не зрелищно, но – строго научно. И вот это-то, похоже, и заставляет необразованных сценаристов снова и снова эксплуатировать эту и подобные темы – потому что – зрелищно! А вот строго научные идеи и книги пана Станислава в этом плане уже сильно проигрывают тем поделкам, что выдают Голливудские борзописцы. Для которых главное – касса!

С другой стороны, будет обидно, если такой замечательный и многогранный учёный и автор, как Лем, окажется забытым и невостребованным нынешним поколением.

Поэтому.

Хочу предложить Администрации этого Конкурса такую идею.

Как насчёт того, чтоб организовать ещё один Конкурс? Сценариев!

Где из произведений Лема авторы могли бы попытаться сделать что-то в современном» духе и стиле – например, добавить в «Непобедимого» любовную линию, с женщинами! Или – погони, или – конфликт между членами экипажа, или «общение» с тучей на ментальном уровне кого-либо чувствительного в «телепатическом» плане, и т.п. сюжетные коллизии – чтоб это было интересно и читать, и смотреть!

Не отступая, разумеется, от основных идей и предпосылок книги!

И если такой Конкурс будет объявлен – чур, я – в первых рядах!..




26. Александр Лепещенко, прозаик, член Союза писателей России, член Союза журналистов России. Волгоград

«Пока смерти нет, ты всё ещё живёшь…»

— Всё спорим, спорим… А ведь, кажется Толстой говорил, что в спорах забывается истина… Но оставим… В добрый час сказать, в худой помолчать…

— А что случилось?

— Кое-что... Кое-что необъяснимое, невероятное…

— Неужели покрытая мыслящим океаном планета Солярис вступила с тобой в долгожданный контакт?

— Ну, хорошо, хорошо… Я расскажу, только ты это… Обуздай иронию…

— Ладно, валяй… Я услышал тебя…

— Хорошо… Тогда вот тебе нечто особенное… Это случилось в 1941-м… В Севастополе жила вдовица с детьми. Дочке было восемь лет, а сыну восемнадцать. Началась, как ты понимаешь, война, и сына призвали в армию. Они решили пойти в фотоателье и сфотографироваться на память. И их вместе запечатлели — мать, дочь и сына. И вот сына отправили на фронт. Через несколько дней его убили. В горе и заботах мать и дочь забыли о тех фотографиях. А потом и вовсе уехали из Севастополя, подальше от войны… Однажды, это было в уже 1974-м, женщина отправилась к фотографу, чтобы сфотографироваться самой. Она хотела подарить свою карточку на память дочери и внуку. Снялась, значит, женщина, но когда получила готовые фотографии, то увидела на них не только себя, но и своего погибшего сына. В общем, он был восемнадцатилетним, а она такой, какой пришла фотографироваться в этот раз.

— Но позволь, ты уверен, что так всё и было?

— Я беседовал с этой женщиной… Конечно, уже старушкой… И потом, у меня есть фотокарточка, на которой она в 1974 году, а её сын в форме красноармейца. А кроме того, у меня есть копия его свидетельства о рождении и официально заверенная копия извещения о смерти.

— И что вообще можно сказать, говоря о Тебе? Но горе тем, которые молчат о Тебе…

— Ты в порядке?

— В порядке… Но больше мне сегодня о таких жестоких чудесах не повествуй…

— А о контакте с Солярисом можно? Впрочем, ты сам об этом начал…

— Это что же? Переиначишь старину Лема?

— Да нет, конечно… Просто мне тут подумалось…

— Ну, валяй!.. Валяй!.. Даже любопытно…

— Вот и мне любопытно… Согласишься ли ты с тем, что «человек только тогда перестанет быть мерой вещей, когда он встретится с нечеловеком»? И что «контакт — это конец такому невыносимому одиночеству и человек никогда его не выносил, тайно или явно окружая себя богами…» Ну, так что? Каков будет твой положительный ответ?

— А почему я должен не согласиться? Контакт с нечеловеком был бы весьма ценен. Я тебе больше скажу… Сосуществование с ним, с нечеловеком, внесло бы в нашу жизнь «жгучую однозначность»… Только вот…

— Прошу, продолжай! — Пожалуйста!.. Мы не знаем у Лема, чего хочет Солярис и чего хочет человек… Да, да, мы не знаем… Все их попытки вступить в контакт терпят поражение…

— Как, собственно, и наши… Да?

— Видишь ли, мы не сподобимся на контакт совсем по другой причине… Тут вот в чём загвоздка… Сколько бы мы ни пытались, но мы не можем отделить рациональное от иррационального…

— Сон от яви, что ли?

— В общем-то, да… Ты вспомни… «Океан, — объясняет один из лемовских героев явление «гостей», — выуживает из нас рецепт производства во время сна. Океан полагает, что самое важное наше состояние — сон, и именно поэтому так поступает…»

— Тебя устраивает такое объяснение, человече?

— И даже очень… Только во сне я не раздвоен… Только во сне я тот, кто есть, а не тот, кем хочу казаться…

— Мучительная ситуация, тебе не кажется?

— Мне давно уже ничего не кажется, а лишь мерещится…

— Слушай, я «Солярис» Тарковского пересмотрю… Одобряешь?

— Да что тебе с того, одобряю я или нет… Тарковский снял фильм о грехах человеческих, а не о контакте с нечеловеком… Лем потому и жаловался, что режиссёр «населил его Солярис своими родственниками…»

— Как жить-то? Как разобраться во всём?

— Не надо… Не надо ни в чём разбираться… Так живи! Ведь, как говорится, пока смерти нет, ты всё ещё живёшь…

— Это что же получается, а?.. Живи, живи, петушок, хоть и на языке типунок…

— Именно, именно… Живи как петушок, как рыбка, как вообще всякая зверушка… Они уж точно ближе к Тому, Кто их создал… Нам-то до них — ой, как! — далеко…

— Нет, я, конечно, согласен с тобой… Ну, насчёт этого далека… Только что же теперь, от тоски помереть?

— Крайности, крайности и крайности… То вопрошаешь: как жить? А то вопиешь… о противоположном, о смертном… Вспомни-ка лучше совет великого утешителя Санчо Пансы… Живите, говорил он, много-много лет, потому величайшее безумие со стороны человека — взять да ни с того ни с сего и помереть, когда никто тебя не убивал и никто не сживал со свету, кроме разве одной тоски…





25. Александр Шушеньков, писатель, журналист

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Неизвестно почему снова оказываюсь в роли почтового голубя. Слава Небу, послание «Новому миру» не прилетело, как в прошлый раз от «Ийона Тихого» в железной бочке на балкон, где я сплю ввиду чрезвычайно жаркого июля; в противном случае текст «профессора Тарантоги» мог бы не увидеть свет.

Итак, письмо пришло на электронную почту ночью, когда я возлежал с бутылью прохладительного напитка и нетбуком на груди, размышляя о личности Станислава Лема. Впрочем, Тарантога ли ЭТО отправил? Не берусь твердо утверждать, хотя адрес источника указан как Tarantoga@virtual.space. Попытка связаться с ним для подтверждения личности не увенчалась успехом, так что вынужден решение о публикации передоверить редакции.

Заранее извиняюсь за категоричный стиль автора – как видно, он немало претерпел в жизни, даже если и является не фомальгаунтянином, а обычным сумасшедшим. Впрочем, судите сами…
                                                                                                                               Александр Шушеньков

ПО ТУ СТОРОНУ ЗЛА И ДОБРА

Тьма. Во тьме закружились пустоты.
Осязаем, но призрачен след…
С. Лем, «Кибериада»

Я, Астрал Стерну Тарантога, счел долгом направить редакции «НМ» эссе, посвященное моему автору и старинному другу Лему. Добавлю, что сам пан Станислав, с которым мы поддерживаем теснейшие отношения в виртуальном мире, узнай об этом, категорически возражал бы. Как отметил И. Тихий, он обладает невероятной ложной скромностью, так что многое за него приходится растолковывать тайно нам – его персонажам. Например, лишь мне он рассказал, как приятно ему было печататься в «Новом мире» (1970, №6, статья «Мифотворчество Томаса Манна»; 2000, №7, отрывок из книги «Мегабитовая бомба»); причем до слез тронул его стодолларовый гонорар за последнюю публикацию. Хоть им и тяжело, пояснил он, а выплатили, в отличие от многих других.

Будучи профессором и сторонником системного подхода, по пунктам сформулирую свой взгляд на личность Лема, причем с нюансами, что обычно ускользают от его исследователей и – особенно! – поклонников.

1. За исключением детства, юность и зрелость Лема выпали на тоталитарные общественные формации (сталинскую, нацистскую, псевденародную) – вплоть до конца восьмидесятых годов; поэтому он, будучи свободомыслящим гением, вынужден был для самореализации освоить эзопов язык.

2. Первые его публикации вполне соответствовали требованиям режима в послевоенной Польше – отсюда появились произведения, которых автор впоследствии очень стыдился. В беседах с С. Бересем (книга «Так говорил Лем», окончательная редакция от 09.04.2002) он признал, что ниже всего ценит ранние произведения, и прежде всего – из сборника «Сезам»: «…несколько рассказов чудовищно плохи, и сегодня я смотрю на них как на наивные агитки». Рассказ «Топольный и Чвартек» Лем квалифицировал как «самую соцреалистическую мерзость» из написанных им. О повести «Астронавты» и подобных говорил: «Сегодня эта книга будит у меня особенную неприязнь. На том же уровне находится «Магелланово облако»… Мне претит сентиментальность «Возвращения со звезд», бумажность героини. Есть в этом какая-то дерьмовщина... С писательской точки зрения «Эдем» скорее неудача, так как он испорчен схематизмом героев и плоским видением мира…»

3. Затем наступил период, когда с открытым конформизмом было покончено, и Лем перешел к литературным хитростям. Цензура помогла изощриться таланту, достичь свифтовских высот в художественном изложении проблем общества. «Было очень трудно, но шли на какие-то уступки и искали фиктивные решения типа: Америка, борьба за мир… Я написал «Рукопись, найденную в ванной» и объяснял, прикидываясь идиотом, что это антиимпериалистическая сатира».

4. Как он позже оценивал ситуацию? «Коммунисты и облаченные в мундиры политруки оставляют после себя такое опустошение ценностей мира и моральный смрад, что мы будем бродить еще в этом целые десятилетия… Наиболее приятное разрушение или убиение происходит не тогда, когда это делается на свой страх и риск и в боязни карающих последствий, а тогда, когда свершается в величии идеологии, права, религии или тоталитарного государства. А обоснования – это вещь вторичная, их можно придумать в любую минуту».

5. Свободный взгляд и эзоповский дар позволил Лему на дюзах фантазии вырваться из тяготения мирка соцреализма в необъятную Вселенную, включающую в себя и Действительность, и то, что можно вообразить. Причем, вообразить лишь Лему! «Прикидываясь идиотом» пан Станислав стал создавать шедевры, неуклонно раздвигая границы литературы и совмещая ее с философией, наукой, футурологией и черти чем еще! Не буду перечислять его многочисленные достижения – и без меня для этого хватает разумных существ во всех уголках материального и виртуального миров.

6. Для большинства читателей-почитателей Лем остается пока лишь писателем-фантастом, и это расходится с его мнением: «Я перестал писать беллетристику, так как потерял веру, что могу написать что-то равное «Солярису»… Моя роль в культуре и науке в течение десятилетий была как-то странно искажена, хотя я становился все более популярным. Единственное, что подсластило мне эти огорчения, это факт, что в немецкой энциклопедии я фигурирую не как автор science fiction, а как философ».

7. Ныне в виртуальном пространстве мы частенько беседуем с Лемом об оставленной им реальности. Он придерживается прежних взглядов на Природу: не только природу вообще, но и – человеческую: «Какая из моих книг структурно соответствует миру? «Осмотр на месте», потому что она рассказывает, чем стал мир и что ему угрожает. С одной стороны – Курляндия, или, как легко догадаться, коммуна, в которой все живут в животах городонтов, а с другой – как бы Америка, которая не может обуздать свои страшные потребительские безумия и придумала себе этикосферу с шустрами».

8. Взгляд Лема – это взгляд вневременного и внесистемного мудреца, который далек от пускания оптимистических пузырей-прогнозов: «Самое большое разочарование для таких натур, как я – осознание, что мир по большей части состоит из сумасшедших и идиотов, и что его судьбы в значительной степени зависят именно от этих идиотов... Самое лучшее общество [с сарказмом добавляет он – А. С. Т.] –тупые, одурманенные идеологией, водкой, наркотиками, телевидением пассивные массы. Теперь добавилась новая зависимость – интернетная... Я из тех, кто приходит к читателю с огромным шприцем, наполненным синильной кислотой... Лишь в минуты умственной слабости могу подумать, что Зло и Добро – это не локальные качества, существующие вместе с людьми, а какие-то сущности вне нас или над нами».

9. Что-то роднит его с Сальвадором Дали и Рихардом Вагнером.

10. Мир исчезнет, но Станислав Лем – никогда, ибо личность свободного человека бессмертна!

P.S. У нас тут Расселу особенно нравится «Голем XIV», Хокингу – «Солярис», Эйнштейну – «Сумма технологии», Гете – «Мнимая величина», Конфуцию – «Тайна китайской комнаты», Попперу – «Мегабитовая бомба», Платону – «Звездные дневники И. Тихого», Борхесу – «Фиаско», Набокову – «Абсолютная пустота», Стругацким – «Записки Всемогущего», Достоевскому – сборник эссе «Мой взгляд на литературу», а мрачному Ницше – «Непобедимый».





24. Наталья Ильина. Арзамас, Нижегородская область

Механизмы фантастики

Приземлиться не на Земле. Прежде всего остального. А уже затем я расскажу о механизмах фантастики. Сначала – приземлиться.

Фантастика работает, как машина: столько книг и фильмов возникло, жанр стал очень популярен. Мы начинаем знакомство с фантастикой с «Головы профессора Доуэля» или «Человека-амфибии» А. Беляева, а заканчиваем… Впрочем, это уже дело читателя. Но механизмы, заставляющие нас верить в мечты ученых, одинаковы в любой фантастической книге. Рассмотрим perpetuum mobile (вечное движение или вечный двигатель – лат.) научной фантастики на примере романа «Солярис» Станислава Лема. У автора – 100-летний юбилей, а с момента первой публикации «Соляриса» прошло 60 лет.

Итак, все начинается с приземления (или прибытия в новое для героя место). Это кнопка включения механизма. Заметьте, до приземления время в тексте идет механически скучно: герой летел, ехал, шел и т.д. А после он прислушивается и приглядывается к странностям. С первого же шага в незнакомую обстановку герой понимает: что-то не так. 

Оболочка «машины фантастики» – космическая станция. Та, что в «Солярисе», – вариант идеальный. На первый взгляд она полностью защищена от вмешательства Океана. Однако дальше убеждаемся, что это далеко не так. Как будто влияние этого самого Океана и нашептывает герою: «Что-то не так с этим местом». Вместо станции можно использовать любую другую локацию. Главное – незаметно подкрадывающееся, как Океан в «Солярисе», будущее.

В воображаемом мире стул может так же стоять посередине комнаты, а на столе могут так же небрежно лежать тетради, как и в реальности. Фантастичность возникает ещё на уровне лексики. Сам герой может и не ощущать, что дверь закрывается «герметически», а не плотно, свет в комнате не яркий, а «фосфорический» и т.д. То есть автор использует определенные слова, ассоциирующиеся у читателя с образом будущего, технологий, прогресса и т.д. Так, слова-маркеры присутствуют в каждой детали механизма фантастики. Секции, эмаль, радиоаппаратура, термоаккумуляторы… Зачем писателю называть обычные предметы такими необычными словами?

Вы вряд ли встретите в фантастической повести слово «волшебный». Из этого вытекает следующая особенность механизма: всё связано между собой тонкими нитями, так что ни одна деталь не болтается просто так. Каждое явление в фантастике обосновано, приведены почти «правдивые» доказательства. Больше того мы и сами верим этим доказательствам. Помните, как прилетает на Солярис Кельвин? Сначала он спускается в летательном аппарате, затем раскрываются парашюты, а приземляется (или «присоляривается») герой с помощью силового поля. Подобное возможно только в теории. Так, когда-то сказанное ученым слово становится в книгах фантастов делом.

Фантастика в то же время крепко связана с человеком. Именно пружина человеческих чувств, мыслей, ощущений заставляет вертеться все остальные шестеренки. Фантастика – это не о научных достижениях, а о человеке среди этих достижений. Так, у механизма фантастики есть две стороны. Бывает, что открытие новой планеты порождает массу новых исследований и открытий – тогда человек рад и доволен. Мы читаем, что библиотека на станции Соляриса переполнена трудами ученых. Однако иногда… «Единственным спасением, бегством, объяснением был диагноз – сумасшествие. Да, я, должно быть, сошел с ума сразу же после посадки». Здесь мне вспоминается цитата Виктора Гюго: «На географических картах XV века в углу изображали большое безымянное пространство, на котором были начертаны три слова: «Hic sunt leones». Такие же неисследованные области есть и в душе человека. Где-то внутри нас волнуются и бурлят страсти, и об этом тёмном уголке нашей души можно тоже сказать: «Hic sunt leones» («Здесь обитают львы» – лат.)». Кстати, подобную мысль выражает и Снаут, герой «Соляриса». 

Experimentum crucis (проба крестом – лат.) – это такая пластина, запускающая крутящийся вал и срабатывающая после выскакивания человеческой пружины. Она работает туда-сюда, человек пытается адаптироваться к «будущему». Experimentum crucis приводит в движение музыкальный вал, как в шкатулках. На этой стадии в механизм добавляются страх и тайна, а шестеренки начинают вращаться еще быстрее. Следовательно, герой наконец что-то предпринимает в новой обстановке. Перепробовав все способы победить будущее, человек в отчаянии начинает думать стихами Роберта Рождественского: 

 ...И всего одну планету:

Землю! 

Только и всего…

Сработала кнопка включения, невидимые ниточки связали детали механизма, запущена пружина чувств, музыкальный вал завертелся, а человек – центр механизма – начал действовать. Герой попал в необычную, выдающуюся ситуацию. Что ему делать, если «земные» методы решения проблемы не работают на других планетах? «Не собираюсь тебе мешать, только скажу: ты пытаешься в нечеловеческой ситуации поступать как человек. Может, это красиво, но бесполезно. Впрочем, в красоте я тоже не уверен, разве глупость может быть красивой?» – обратите внимание, насколько точно Снаут обрисовал поступки всех персонажей фантастики. Конечно, когда все способы исчерпаны, остается искать пути, столь же необычные, как и сама ситуация. Тогда фигурка человека «будущего» в центре механизма крутится в другую сторону. Все человеческие проблемы хорошо видны на фоне «нечеловеческой» ситуации. Автор же таким образом исследует своего героя. Как он поведет себя, если самое сокровенное воспоминание вдруг вырастет реальностью перед ним? 

Издалека, из «настоящего», мы можем рассмотреть четыре типа человека «будущего»: Гибаряна, Кельвина, Сарториуса и Снаута. Они борются со своими воспоминаниями, т. е. с прошлым. Парадокс? Нет. Снова цитирую Гюго: «Прошлое не умирает – в людях отражается человек». Итак, Гибарян своему воспоминанию проиграл. Кельвин еще пытался избавиться от «гостя», но затем смирился. Сарториус боролся с прошлым в открытую (кажется, ему достался самый агрессивный «гость»). Снаут, по всей видимости, старался успокоить свое воспоминание («гость» ему достался не совсем миролюбивый, он прятал его в шкафу), а затем в сложившейся команде станции занял место наблюдателя за всем происходящим. Получается, что чем хуже прошлое для человека – тем хуже для него и будущее. Видите, принцип действия механизма фантастики прям и прост. Он отталкивается от прошлого, а не от будущего. 

Впрочем, вы никогда не узнаете, как подействует механизм иной раз. Ведь если мы уверены, что Раскольников совершит преступление и что затем он сознается, то ignoramus et ignorabimus (не знаем и не узнаем – лат.), что стало с теми, кто познал силу Океана. Разумеется, пока сами не попадем в книгу какого-нибудь писателя-фантаста…





23. Николай Симоновский, художник, фотограф, автор песен, стихов. Санкт-Петербург

Послания Соляриса

Я порождение соляриса,
посылка сна.
Но без начертанного адреса
на что она?

Я порожденье океана,
видений след.
И вы, разносчики обмана,
вы тоже бред.

Обжитый призраками остров
людьми забыт.
Покинут корабельный остов,
на дне лежит.

Те, для кого мы были созданы,
смотались прочь.
Без них мы рано или поздно
вольёмся в ночь.

Ну а пока бреду по берегу
на свет вдали
и открываю там америку,
где нет земли...





22. Валерий Силиванов, автор палиндромов и анаграмм. Москва

Анаграмма, состоящая из двух частей, составленных из одного и того же набора букв.

Утром я с удивлением прочитал, как кит проглотил и выплюнул дайвера. Ужас, жуть и страх. Хорошо, а помните, как человек с именем из букв И, О, Н (и еще одной) временно побывал во чреве животного на К?

Улавливаете ли вы сами, о ком речь? Конечно. Ийон Тихий у С. Лема побывал внутри толстопузого курдля. Мужик. Вообще, попадание жертв в живот монстра - нередкое кошмарное приключение в книгах.






21. Марат Баскин, писатель. Нью-Йорк

Мини эссе о Леме

Мой самый любимый писатель-фантаст — это Станислав Лем. А самая любимые его книги — это “Сказки роботов”, “Кибериада” и “Звездные дневники Ийона Тихого”. Эти книги перечитывал множество раз и буду перечитывать столько же. Когда мне весело или грустно, со мной всегда гениальный изобретатель Трурль и его друг Клапауция, путешественник в невероятное Ийон Тихий и мудрые сказки роботов….

Станислав Лем. Еврейский мальчик, родившийся во Львове, в семье врача Самуила Лема и Сабины Волер. В школьные годы вундеркинд и во взрослые годы гений. Во время оккупации Львова немцами, семья Лема сумела получить поддельные документы и стать поляками, избежав участи евреев Львова, погибших в гетто. Все родственники Лема в Польше были убиты. А Лемы оставили национальность поляка за собой навсегда. И никогда в многочисленных интервью Станислав не касался этой темы. Кстати, он обладал удивительным свойством всегда говорить только чистую правду, замалчивая темы, о которых не хотел говорить. После войны он переселился в Краков, и никогда не вспоминал о своём еврейском происхождении, ухитрившись в прекрасном романе о львовском детстве “Высокий замок” превратить эту часть своей биографии в иллюзию догадок для читателя. Учёба в Ягелонском университете не дала ему профессию врача, но познакомила с сокурсницей Барбарой Лесняк, которая училась на рентгенолога, и которая стала врачом, в отличие от своего мужа Станислава Лема, который не захотел избрать себе поприще военного врача и отказался от выпускных экзаменов. Лем стал писателем.

Первый роман Станислава Лема “Астронавты” принес ему успех. Но на последующие издания этого романа издатели выбивали права всегда с большим трудом, ибо, как говорил Лем, в этом романе он ещё не был Лемом. Лемом он стал с публикацией “Возвращения со звёзд”.

После этого романа мир фантастики открыл для себя мудрого писателя-философа, с удивительным разнообразием творческих возможностей, гения, которого слава, как каждого гения, обходила стороной.

Солярис, Эдем, Непобедимый, Глас Господа, Маска, Кибериада, Сказки роботов, Звездные дневники Ийона Тихого, Рассказы о пилоте Пирксе, футурологические размышления и просто размышления…. Каждая книга — это открытие Вселенной. О любой книге, написанной Лемом, можно сказать, что это книга гения. Как и у каждого гения у него были свои маленькие причуды: он любил говорить об автомобилях, очень любил сладости и в его кабинете всегда можно было найти халву и марципан в шоколаде. Он любил Бетховена и Битлз, и был поклонником Джеймса Бонда. Всегда помню его слова:

“Если не можешь что-то делать хорошо, то не нужно этого делать вовсе. “






20. Евгений Триморук, поэт, прозаик. Рыбница

Полное единство «Абсолютной пустоты» Станислава Лема

Молодые поэты подражают, зрелые поэты воруют. 
Т. Элиот

В книге Станислава Лема «Абсолютная пустота» всего 16 рассказов. С тем же успехом их можно назвать «рецензиями», «эссе», так как жанровая природа этих произведений размыта. Каждое из них представляет собой исследование, или размышление, или комментирование на вымышленную (здесь сложно не закавычить) «книгу», «роман», «теорию», «гипотезу». Есть автор, есть название его/чужого «произведения», есть примерное описание, примерное содержание, порой встречается оппонент или антагонист; и в конце - своеобразное подведение итогов, больше похожее на ироничные намеки, как следует воспринимать текст тому или иному читателю. Но представляется, что можно найти определенную концептуально-содержательную связь между текстами «Абсолютной пустоты» Станислава Лема.

С чем же мы сталкиваемся, когда открываем книгу? Исходя из рецептивного отношения к литературе, какого бы она качества, популярности, интеллектуализма, вечности ни была, все-таки напрашивается три момента. Книгу «Абсолютная пустота» (дальше будем сокращать АП) можно разделить (аспекутализировать) по трем уровням:

1. Книги, которые есть. Парафразированные, с измененными фабулой, сюжетом, точкой зрения автора;

2. Книги, которых нет. Они для «будущего», предполагаемого писателя, находящегося в поисках оригинального/вторичного сюжета (как например Гоголь, просящий у Пушкина помощи);

3. Книги, которые, возможно, напишет Сам автор, т.е. С. Лем.

«Абсолютная пустота». В основном это одноименная саморецензия на книгу, полная игры и недомолвок, саморазоблачения, самовскрытия, что не говорит об искренности автора. Лем ссылается на «Хитросплетения» Х. Борхеса. Но мы добавим: У. Эко «Рецензии» (как созданные произведения мировой литературы), В. Набокова «Смотри на арлекинов» (как автоцитирование в лукавой форме ссылок и сносок). Книга Лема «Абсолютная пустота» может послужить импульсом к творчеству других авторов, естественно, не без модификации. С одной стороны – игра, вечный эксперимент, свобода самовыражения художника. С другой - опытный читатель потребует истории. И с третьей, такие верификации способны преподнести запутавшемуся автору завидный сюжет, который ему по силам развить.

Уже в названиях текстов «Абсолютной пустоты» нет единства, исключая разве что внутреннее построение каждой отдельной истории, которое это единство и выявляют. Поэтому будем искать единство в названиях текстов (оно, как известно, первый акт художественного восприятия) и в том, какой системы придерживается непосредственно Станислав Лем внутри каждого выбранного нами повествования. В одном случае у нас в названии имя собственное, например, «Гигамеш», в другом - местоимение «Ты». Есть и эпическое «Робинзонады», катастрофическое

«Сексотрясение», общественный абсурд «Перикалипсис», литературная западня «Идиот». Есть двусоставные названия, как «Новая Космогония», а где-то и через союз «или» («Ничто, или Последовательность»), с закавыченной частью («Корпорация “Бытие”»); закавыченная целиком и на иностранном языке «“Do Yourself a Book” (в переводе «Сделай книгу сам»); и даже через точку с запятой «О невозможности жизни; о невозможности прогнозирования».

Также встречаются трехсоставные названия: «Группенфюрер Луи XVI», «Сделай книгу сам» (если учитывать перевод), «Одиссей из Итаки», «Культура как ошибка» и «Не буду служить». «Ничто, или Последовательность» можно отнести и к трехсоставным.

Как мы видим, каждое название текста представляют собой дикий эклектизм в синтаксическом, лексическом или словообразовательном построении. И в этом усматривается некий строгий замысел. Мы коснемся некоторых из них, так как, во-первых, эссе разрастется, а во-вторых, работа требует тщательного изучения, чтобы распознать значение цифр, имен (особенно, вымышленных) и, естественно, сходность структуры. Реальные лица, как и реальные книги, сплетены с вымышленными настолько, что нужно обладать значительной литературной эрудицией, чтобы отличить правду от имитации правды, действительное отношение рассказчика к событиям и отношение ироническое.

В одноименной рецензии-введении «Абсолютная пустота» автор удачно скрывает свое лицом за мнимым рецензентом (предисловом). И убедительно. Внимательный читатель ждет третьей категории из двух перечисленных: 1. Пародии; 2. Черновые наброски. Но мы этого не дождемся. Третьей категории нет. Заглядывая в Содержание, чтобы свериться с «категориями» книги» «Абсолютная пустота» псевдорецензента, мы видим ряд несуществующих даже книг, и задаемся вопросом, все ли «книги» есть? Например, нет «Вопроса темпа» или «Автозоила». «Абсолютная пустота», в целом, как игра в пустоту, так и пустая игра («Мир как игра и сговор») словно отсылают к Шопенгауэру «Мир как воля и представление». Текст-рецензия «Новая Космогония» среди обширного описания и комментирования работы Ахеропулоса, автор все-таки приходит к простой мысли, что Бог создал мир актом воли и замысла, то есть актом интенциональным. Игра с фамилиями реальных ученых (Лейбниц и Эйнштейн) и вымышленными (Ахеропулос, Альфред Теста). Космос вокруг искусственный, так как за миллиард лет цивилизации уже не нуждаются в той технике, которую мы представляем должна быть. Молчание Космоса – из-за времени невозможно общение, так оно устаревает. В пределах космоса, пока одно сообщение дойдет до другой цивилизации (Игроки, Партнеры, если у них и будет сходный Язык-Природа-Физика – а это не так и сомнительно), то у нее уже сменится поколение, власть, эпоха.

У других может возникнуть желание переселиться, и тоже не к нам в силу различных причин, которые нам неведомы. Не хватит ни энергии, ни времени, чтобы преодолеть такое большое расстояние, где Природа и Физика отличаются от нашей. Поэтому Космос молчит. Беззвучная пустота между мирами и цивилизациями. Еще одна пустота, в которой отказано агрессии ради мира. Парадоксальное заключение Ахеропулоса и его комментатора Альфреда Тесты.

В дальнейшем схема рецензии, примерно такая: есть книга, есть автор, а есть рецензент. Но относиться серьезно к этой точке зрения не стоит, так как в рецензии к одноименной книге автор дает некие ключи к расшифровке его книги. В большей степени он иронизирует над собой, словно в третьем лице. Как дети, которые меняют правила игры по ходу Игры. В любом случае, нужно быть интеллектуалом уровня Борхеса, Набокова и Эко, чтобы понять, какие лица действительные, а какие вымышленные, где игра слов, где игра гипотезами и концепциями.

После псевдопредисловия «Абсолютная пустота» следует рецензия на роман «Гигамеш», в которой еще одна пустота героя, основанная на сложной семантике слова «Гигамеш»; до расщепления его на какой-то символ, который заключает в себе заключает каждая буква, или даже ее отсутствие, что отличает от эпоса «Гильгамеш», а также какой смысл несет слог, перевод, наконец, мифология. Т.е., нам предлагают очередную Игру. Постоянная Больцмана встречается и в «Гигамеше», и в «Новой Космогонии».

«Сексотрясение», как сексуальная пустота, пересекается отчасти с «Робинзонадами», когда герой выдумывает не только Срединку, но и препятствие в виде «общества», чтобы не испытывать к ней сексуального искушения. Химсоединение «антисекс» остановил это сексопотребление, заставив людей, как в книге Бёрджеса «Заводной апельсин» (пусть и не через страдание, но ощущение, что это действительный труд) испытывать желание секса. Секс как труд становится непереносим для людей, и они отказываются от него. Начинают увиливать от всеобщей государственной сексуальной повинности. Естественно, назревает демографический коллапс. А «детороб» уже не машина, которую можно завести.

На сверхметафорическом языке эти рецензии представляют собой контекстуальные синонимы, или метасинонимы. Все может оказаться пустотой. Или точнее все – пустота. Но ведь язык остается. Так, может, и пустоты нет? Решать придется читателю. В основном на это словно и ориентируется автор «Абсолютной пустоты». «Перикалипсис», в котором гений должен совершенно избавиться от тяги к заработку, почему за каждую последующую книгу будет платить налоги. «Идиот» играет с романом Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание», рассказанной дочерью Мармеладова («Соня»), похож на «Групенфюрер Луи XVI», но здесь подчиняются не условному царству Луи, а сами родители.

Таким образом, «Абсолютная пустота» по современным меркам – это рецензии-онтологии, как сериал «Черное зеркало», как мультфильм «Любовь, Смерть и Роботы». «Пустота» и «абсолютная» часто встречаются в рецензиях. Есть автор, есть книга, есть антагонист (порой это сам рецензент), если он не находится над антагонистом, который спорит с историей (теорией), изложенной в книге, или непосредственно Автор говорит, с чем согласен, что интересно, а что неприемлемо.






19. Александр Марков, профессор РГГУ. Москва

Философия невозможных миров

Вероятно, основная забота Станислава Лема была в том, чтобы показать, что не все миры возможны – опровергнуть и Лейбница, с его комбинаторикой из готового числа элементов, которая в сумме дает наш мир как лучший, и Канта с его трансцендентальным синтезом, делающим любое возможное хотя бы в какой-то степени существующим. В философии и прозе Лема миры по большей части невозможны, отменяют себя или просто доказывают свою невозможность. Лем обратил логическую семантику Тарского и ранний структурализм из средства работы с суждениями в область мысленного эксперимента, где вдруг невозможность какого-то из миров открывается со всей силой и убежденностью.

Прежде всего, оказываются невозможны миры, в которых появились какие-то бессмысленные вещи, например (из “Философии случая”) пишущая машинка в неолите, или пудреный парик в XX веке. Все эти сюжеты могут стать основанием новых жанров, как в псевдорецензиях “Абсолютной пустоты”, но сами не могут состояться как сюжеты, но рассматриваются только как логическая задача, причем не имеющая правильного решения. Это не миры, а простые попытки свести задачу к произнесению ее условий, даже если вовлечено в эту попытку множество людей. Далее, невозможны миры, которые уже возникли, но которые в силу общей мировой эволюции развиваются противоречиво. Это и стало в какой-то момент главной темой фантастики Лема: если вероятность возникновения разумной жизни крайне мала, хотя, конечно, в масштабах вселенной может появиться множество разумных миров, то невероятно меньше вероятность, что эти разумные миры в своем развитии не закончат катастрофой, причем затрагивающей и другие миры. Вероятность разумной планеты или планетной системы ничтожна, но еще ниже вероятность, что в своем развитии ее жители не поубивают друг друга, при этом испортив и соседние миры, просто потому что они своей развернувшейся катастрофой подорвут общую логику вынесения разумных суждений, она просто окажется неуместна. Тем самым, многие миры оказываются рано или поздно невозможными – и понятие Лема об “окне контакта”, недолгом периоде, когда одна развитая цивилизация может вести разговор с другой развитой цивилизации, оказывается мерой этой невозможности.

Далее, невозможны миры, имеющие только какой-то один способ сообщения о себе: ни разумность текстовых комбинаций, не сопровождаемых воображением, ни разумность плазмы как первотворческой материи, ни разумность вычислений, в которые никогда не вмешается оператор вычислительной машины, для Лема невозможны. Разумный Океан “Соляриса” – напряженная попытка создать исключение, которое и стало таким популярным, что любой читатель может спроецировать на него собственные представления о творчестве или сочетании смыслов. Но в остальном Лем очень строгий логик: только если можно будет показать себя другому разуму, а не только рассказать о себе, твой мир станет возможен как существущий сейчас для другого мира и потому хотя бы немного сбывшийся для себя.

Невозможны и миры, в которых речь становится только речью автора или речью героя, в которых границу существования задает мечта или ностальгия – это не миры, а моменты катастрофы какого-то другого мира, о котором мы не знаем, например, мира нашей детской мечты. Так, мир, в котором (опять пример из самого начала “Философии случая”) говорят “Варшава – столица Польши” лишь для указания географического места, уже невозможен, потому что есть хотя бы один человек, который помнит другую Варшаву, или знает не-столичное в Варшаве, или объединяет в Варшаве польское и не-польское. Но и мир, в котором “Варшава – столица Польши” – лишь речь героев, лишь проекция их убеждений и представлений, тоже невозможен, потому что в таком случае одна речь обслуживает сразу множество представлений, и такой мир делает невозможным свою собственную речь и свое осуществление на вселенской риторической сцене. Поэтому возможен только мир, в котором мы с самого начала различили, где какой герой говорит, мы пришли смотреть мировой спектакль, театр всего мира, и сразу разобрались не только с ролями, но и с амплуа актеров.

Невозможны миры, которые построены на ложных подобиях. При этом круг ложных подобий у Лема весьма широк: это не столько даже космология Птолемея, которая была когда-то не очень ложным подобием, а просто упрощенной педагогической моделью, сколько подмена научной таксономии бытовой, когда помидор – это не ягода, а “овощ”. Для Лема мир, в котором совершенно не понимают сходство между скажем напряжением мыльного пузыря и сопротивлением металлов – это не просто ложный, а невозможный мир, в таком мире всё рухнуло бы, все бы по Ивану Карамазову вернули Богу билет не отходя от кассы. Потому мир феноменологии обывателя – тоже невозможный, это не мир, а интерференция заблуждений, ничего не говорящая о самих сигналах, вступивших в интерференцию.

Поэтому то, что наш мир истинный, что он стал возможен, доказывается тем, что формулы сопротивления материалов в нем уже заработали, что убежденное высказывание науки об этом мире оказалось работающим. Тогда как миры фэнтези для Лема все оказались бы невозможными мирами, так как в них, например, дракон имеет свои привычки, хотя единственная его физическая функция – поджигать, но из этой прямой функции не сделано никаких выводов о действительном устройстве того мира: значит, этот мир невозможен как мир, но только как интерференция потерявшихся сигналов.

Наконец, невозможны миры, где нельзя отнести все без исключения события к классам событий. Например, по Лему, огонь камина относится к одному классу событий, а пожар – к другому, хотя когда начался пожар – мы не можем точно сказать. Мир, в котором мы бы могли точно это сказать, и соответственно, обойтись без классов событий, выделяя просто реальность каминов и реальность пожаров, не смог бы существовать – заметим, что с этим бы не согласились авторы новейшего фэнтези, начиная с Дж. Мартина, у которых именно такой мир существует. Ведь он бы тогда был исключительно моментом для утверждения специфического мира сознания, которое для Лема никогда не может работать идеально, хотя бы потому, что сознанию нужно конструировать подтверждения, подпорки для своих убеждений.

Тогда какой мир возможен? Вероятно, мир, в котором мы всегда знаем, что в данный момент можем потерять. Когда мы сознаем, что сейчас мы утрачиваем иллюзию, затем вдруг исчезает любимое здание или доверие соседа, затем утрачиваем понимание, чем же мы навредили соседу, тогда наш мир и оказывается возможным, а не невозможным миром. Логическая семантика возможности и действительности утверждается в этом жесте прощания. Но вероятно, прощание логически подразумевает следующее пожелание здоровья соседу, а действительностью прощания будет прощение. Здесь логическая семантика у Лема вдруг может раздвинуть стены воображаемых моделей, разделяемых людьми или просто работающих на действительность мира, и увеличить интеллектуальную одаренность нашего возможного мира.





18. Владимир Буев, генеральный директор Института

К столетию Станислава Лема

I.

Ещё до Второй мировой Лем Станислав,
опробуя и выбирая шляхи[1],
в романы пытался вложить свои мысли,
пописывал повести, даже стихи.

Однако мальчишеством это казалось.
И парню пришлось поступать на медфак.
(хотел в политех, но туда не удалось:
так, знать, и учёба пошла кое-как)[2].

Когда же во Львове обжились нацисты,
кровавый пришёл и сюда Холокост,
спастись он сумел, документы подчистив.
Работал на сварке, никто не донёс[3].

А чтобы отвлечься от ужасов жизни,
Стани?слав нырнул далеко в небеса:
как с Марса корабль не сумел уберечься,
разбился – об этом фантаст написал[4].

О том, как, оставшись в живых, марсианин
с иной биохимией в сути своей
ведёт агрессивно себя, как древлянин
князь Мал, возомнивший, что Ольги мудрей.

О том, что культуры столкнутся бесспорно
Станислав до Хангтингтона предсказал.
Бывает в гипотезах животворным
научной фантастики материал.

Лем позже сказал о своей психзащите:
писал для того, чтоб забыть о войне,
забыть о кошмаре и том геноциде,
который нацисты творили в стране[5].

Он даже успел побороться с нацизмом,
«песочек» подсыпав карателям в бак.
К делам причастился патриотизма[6].
(жаль, враг саботаж не заметил никак).

II.

Нацисты ушли, коммунисты вернулись.
Вошёл окончательно Львов в СССР.
Как только с порядками соприкоснулись,
Так Лемы рванули с места в карьер.

Уехали в Польшу, конкретнее – в Краков.
И снова учёба – и в медики путь.
А дальше – прямая и нет буераков.
По жизни шагай, о проблемах забудь.

Казалось, отец (врач-оталаринголог[7])
и вузы[8] ему начертали судьбу.
И даже жена (диагност-радиолог)
врачебную выбрала тоже тропу[9].

Однако военным врачом становиться
Станислав желания не испытал:
экзаменом в вузе не стал мелочиться
и просто последние тесты не сдал[10].

Два года работал простым ассистентом
(профессор Хойновский его прикрывал),
но, пользуясь каждым удобным моментом,
Станислав писал и писал, и писал.

Совсем не научные были творенья,
а те, что с юнцовства зудели в мозгах:
о космосе и о пришельцах прозренья,
о разных у цивилизаций чертах.

И снова о том, что культуры столкнутся
Станислав до Хангтингтона предсказал.
Миры о миры много раз обожгутся –
об этом фантаст в своих книгах писал.

III.

И первый успех не замедлил явиться
Назад тому семьдесят в точности лет.
Роман «Астронавты[11]» сумел просочиться
Сквозь тернии к звёздам. И был подогрет

вниманьем читателей польских и чешских,
словацких, немецких, советских затем[12].
Фантаст состоялся большой европейский.
Становится брендом фамилия Лем.

Особо роман полюбился советским
(ещё не звались «россиянами» мы),
ведь нить сочиненья – о том, как разбился
корабль, что приплыл из космической тьмы.

Разбился в районе Тунгуски – в Сибири
(все думали прежде, что метеорит).
Был поиск в обломках дотошен, настырен
(корабль ведь с Венеры и тайну хранит).

Бригада спецов провела расшифровку,
и тайна Венеры открылась сполна:
землянам готова была мышеловка –
их участь (могила!) была решена.

Опять столкновение цивилизаций.
В век ядерный. И в термоядерный век.
Опасность технических также новаций –
не должен об этом забыть человек.

Короче, роман как предостереженье
с прогнозом, куда разовьётся мейнстрим
технических новшеств, к планетам движенья,
что мы через несколько лет совершим.

IV.

…Жил бедно Станислав. На транспорте ездил
от места, где сам комнатушку снимал,
с женой чтобы встретиться[13]. Двигаясь, грезил
сюжетами. Цикл рассказов создал.

Опять о Вселенной. О звёздах далёких
с названием «Звёздные дневники».
Хоть юмор лучился в сказаниях лёгких,
серьёзность всю поняли и дураки.

Не только намёки на Гулливера,
Не лишь на Мюнхгаузена экивок –
сатира на новых порядков химеру,
на соцреализм саркастичный кивок[14].

Так книга за книгой, роман за романом
выходят год каждый или через год.
«Эдем», «Магелланово облако» – манна
небесная фанам космических од.

от жизни земной одолев половину[15],
Он признанный в мире научный фантаст.
Рубежный «Солярис» границы раздвинул.
…Трактат философский Лем скоро издаст.


Примечания
[1] В словах «шляхи», «удалось», «обжились», «звались» ударение вариативно.
[2] «…В 1939-1941 учился во Львовском медицинском институте, в который «попал окольной дорогой, потому как сперва сдавал экзамен на политехнику, которую считал намного более интересной. Экзамен сдал успешно, но, будучи представителем „неправильного социального класса“ (отец — зажиточный ларинголог, то есть буржуа) меня не приняли… Отец использовал свои связи и с помощью профессора Парнаса, известного биохимика, меня пристроили изучать медицину, без малейшего энтузиазма с моей стороны.» («Станислав Лем о себе»)…» Станислав Лем (fantlab.ru)
[3] В период оккупации нацистской Германией Львова семья Лемов каким-то образом обзавелась фальшивыми «арийскими» документами и Станислав работал «помощником механика и сварщиком в гаражах германской фирмы, занимающейся переработкой сырья».
[4] Роман «Человек с Марса».
[5] «…В предисловии к сборнику своих ранних произведений Irrläufer (Frankfurt am Main, 1989) С. Лем вспоминал, что писал роман, „…чтобы на несколько часов забыть о войне, о том геноциде, что царил в Генерал-губернаторстве“…» Человек с Марса — Википедия (wikipedia.org)
[6] «К технике меня всегда тянуло, – вспоминал писатель, – к тому же в гараже было на редкость удобно заниматься саботажем. Засыпать в бак немного песочка, надрезать тормозные шланги… Было приятно чувствовать, что и я причастен к какому-то патриотическому делу». Фантаст, футуролог, философ (alefmagazine.com)
[7] Отец Станислава Лема был врачом.
[8] Станислав Лем изучал медицину сначала в Львовском университете, а после Второй мировой войны – в Ягеллонском университете (Краков).
[9] Супруга Лема Барбара Лесьняк была врачом-радиологом.
[10] Станислав Лем получил сертификат о завершении медицинского образования, но отказался сдавать последние экзамены, чтобы избежать карьеры военного врача.
[11]Роман «Астронавты» опубликован в 1951 году.
[12] Первые переводы «Астронавтов» вышли в 1954 г. в ГДР и в 1956 г. в Чехословакии. На русском языке роман впервые появился в 1957.
[13] Долгое время я был приходящим мужем, — рассказывал Лем. — Я снимал комнату: нишу без дверей в три квадратных метра. Там находились груда книг, кровать, маленькое отцовское бюро, пишущая машинка «Ундервуд»… Жена жила с сестрой на другом краю Кракова, я ездил к ней на трамвае. Жена работала рентгенологом, я был рядовым членом Союза писателей. Бедность была крайняя… Но, как бы плохо ни было, я всегда знал: может быть еще хуже. И не жаловался…» Фантаст, футуролог, философ (alefmagazine.com)
[14] «Путешествие тринадцатое» из «Звездных дневников Ийона Тихого» в Советском Союзе опубликовали лишь в 1989 году (журнал «Наука и жизнь») «без комментариев, поскольку сам контекст резко подчёркивал антисталинистский характер произведения».
[15] Годы жизни Станислава Лема: 1921–2006 гг. Аллюзия со строками из «Божественной комедии Данте» (в переводе М.Лозинского): «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…»






17. Александр Хакимов, писатель, журналист, член Союза Писателей и Союза Журналистов Азербайджана. Баку

Почти что Бирнамский лес...

Снегопад начался ещё ночью. А около девяти часов я посмотрел в окно, на залив, и увидел восхитительное зрелище: в длинную и узкую щель между морем и низко нависшим облачным покровом проглянуло восходящее солнце – как багровый зрачок между верхним и нижним веками. И в этой щели ослепительно сверкала длинная полоса, горя, как расплавленное серебро! Это блестело море. А снег все падал…

После завтрака моя супруга, глядя в окно, вдруг предложила пойти погулять под снегом. Ветра нет, сказала она, мороз просто смешной, а погода чудесная, такая, какая бывает нечасто... Я воспринял данное предложение без особого энтузиазма. Мне вообще никуда не хотелось идти. Мне и так было хорошо, в уютном кресле у окна, с чашечкой кофе, с книжкой. Я перечитывал фантастический роман Станислава Лема «Фиаско» Книжка была раскрыта как раз на описании Бирнамского Леса на Титане, спутнике планеты Сатурн. И я был тогда целиком погружён в обстановку чужого мира.

...Там, на ледяном Титане, тысячи гейзеров били одновременно, выбрасывая в атмосферу струи раствора солей аммония. Тучи расплывались, и из них падал снег, странный, липкий, и образовывал так называемый Бирнамский Лес. Он состоял отнюдь не из растений – химические радикалы слипались в причудливые фигуры, похожие на фарфоровые джунгли, на перламутровые ветвистые кораллы, на стеклянные оленьи рога, на молочно-белую кружевную паутину, на сеть из тончайших нитей, на застывшую пену... Все эти конструкции выглядели пушистыми из-за непрерывно налипающего на них химического снега... Оттого, что гейзеры извергались беспрерывно, форма «леса» постоянно менялась, он как бы шевелился, то расширяясь, то отступая, из-за чего его и прозвали «бирнамским» (название было заимствовано из шекспировского «Макбета», в котором упоминается движущийся лес). И сквозь эти разветвленные многоярусные заросли высотой в полмили продвигался космонавт верхом на гигантском роботе...

Разумеется, я отлично понимал, что Бирнамский Лес на Титане полностью выдуман Лемом, но просто не мог оторваться от описания этого вымышленного мира – настолько достоверно он был преподнесён. Впрочем, этого и следовало ожидать от пана Станислава, который ранее с потрясающим мастерством, во всех деталях описал мыслящий Океан на планете Солярис и абсолютно ни на что не похожий мир планеты Эдем... Оставалось лишь восхищаться могучим воображением фантаста.

Повторяю, мне абсолютно не хотелось никуда идти, не хотелось покидать тёплое жилище и откладывать интересную книжку. Но, в конце концов, я уступил. Разве не в том состоит наша, мужчин, обязанность, чтобы удовлетворять прихоти драгоценнейших наших половинок, пусть даже самые неожиданные и экстравагантные прихоти? Подавив вздох, я оторвался от пана Станислава и принялся облачаться в зимний спортивный костюм, так, как, наверное, облачается в своей скафандр космонавт перед вылазкой на другую планету. Было около одиннадцати утра, когда мы с Леной покинули дом и вышли на прогулку. Мы брели под непрерывно падающим снегом, иногда останавливаясь, чтобы слепить снежки и пошвыряться ими друг в друга, или чтобы полюбоваться панорамой заносимого снегом города, или посмотреть на свинцово-серую гладь залива... За все время нам встретилось всего три-четыре человека, не больше. Мы шли и шли, не фиксируя ни времени, ни расстояния, и получилось так, что незаметно для себя мы направлялись к самой высокой точке нашего города.

Мы медленно поднимались по склонам, серпантину шоссе и ступеням лестницы, взбираясь все выше и выше... Мы забредали в закоулки и тупики, в потаённые аллеи... Нам открывалось поистине великолепное зрелище. Не было ни малейшего ветерка, мороз был всего минус два, с неба крупными мягкими хлопьями безостановочно сыпал снег. И всё вокруг было покрыто снегом. Он густо ложился на деревья, хвойные выглядели совершенно как в сказке, но ещё более сказочно выглядели лиственные, превратившиеся в подобие причудливых кораллов... Глядя на них, я вспомнил стихотворение Пастернака «Снег идет» и наконец-то понял, какой смысл вложил поэт в словосочетание «удивлённые растенья»! Заросли плюща скрывались под большими белыми шапками, пухлые снежные подушки лежали на ступенях лестницы; идя по аллеям, мы по щиколотку утопали в пушистом снегу. Вокруг не было видно практически никого, кроме нас с Леной, и на белоснежном, девственном покрытии отпечатывались лишь наши следы... Это если не считать, разумеется, кошачьих следов, а также многочисленных отпечатков трехпалых птичьих лапок... Так, помаленьку, мы добрались до смотровой площадки и взглянули на Баку сверху. Собственно, города вовсе не было видно, и не только города, но даже и моря, все скрывала белая мгла, из которой проступали едва различимые крыши ближайших зданий, покрытые снегом... А вверху было белёсое небо, и время от времени сквозь пелену облаков проглядывал бледный кружок солнца... Потом мы снова шли по усыпанным снегом аллеям, среди обросших снегом деревьев, и это была настоящая зимняя сказка! И ещё мы видели, как какая-то птаха величиной с воробья прыгала в пушистый снег и барахталась в нем, трепеща крылышками... И все это время сверху бесшумно сыпались и сыпались снежинки. Вернувшись домой, мы долго сушили одежду и обувь и согревались горячим чаем.

Снежное волшебство длилось примерно сутки. А потом – потом случилось всё то, что и должно было случиться в нашем южном городе после обильного снегопада. Белая сказка, утрачивая свою прелесть, очень быстро сменилась тусклыми, раздражающими буднями, и осторожно семенили по гололёду старушки, а молодежь, напротив, разгонялась и с гиканьем скользила по утоптанному до блеска снегу... И люди шлёпались, издавая восклицания, и машины ползли по сверкающим, словно бы застеклённым, шоссе; дети азартно играли в снежки, и орудовали лопатами дворники, и медленно ползли по дорогам снегоуборочные машины, на обочинах громоздились грязные снежные кучи, с крыш бахромой свисали сосульки... а потом потеплело, и стало еще гаже, снег превратился в форменное болото, с крыш закапало и потекло... Но я постарался сохранить в памяти то самое утро, и тот самый день, когда наш город заносило снегом. Потом, дочитывая «Фиаско», я размышлял о том, что любая, даже самая необыкновенная выдумка базируется, в общем-то, на привычных для всех нас образах и ощущениях. И пан Станислав, естественно, когда-то был маленьким и видел величественные, занесенные снегом польские дубравы... и кто знает, не они ли много лет спустя помогли сформировать в его воображении образ Бирнамского Леса? Разумеется, расширить привычные, земные понятия до отчетливо представленных, вплоть до мельчайших черточек прописанных картин иного мира может только человек с хорошо развитой фантазией, но основа-то всегда – наша с вами реальная жизнь, со всеми её деталями и красками, яркими и блеклыми, радостными и неприятными, долгими и быстротечными... А все-таки хорошо, коли человек может представить себе непредставимое и описать несуществующее!

Лем издал «Фиаско» в 1987-ом году, за восемь лет до того, как запущенная Европейским Космическим Агентством автоматическая межпланетная станция «Кассини» достигла Титана и сбросила в окутывающий его плотный красно-оранжевый туман исследовательский зонд. Много чего было найдено на Титане с тех пор, но – никакого намека на что-либо, хоть отдаленно напоминающее Бирнамский Лес! Был ли раздосадован Лем? Вряд ли. Он ведь не ставил своей целью дать досконально точный портрет Титана, хотя, уверяю вас, пан Станислав блестяще знал астрономию, тщательно следил за всеми последними открытиями планетологов и обладал потрясающими аналитическими способностями. Нет, ему просто хотелось придумать внеземную сказку, причудливый и красивый химический лес, игру инопланетной Природы... и он отлично справился с этим. И не так уж неправдоподобна эта выдумка – ведь морозные узоры на оконном стекле, подчиняясь игре случая, часто складываются в изображения листьев, веточек, травы... Да и что мы вообще можем знать о чужом мире, отстоящем от нас на расстоянии полутора миллиарда миль – кроме тех сведений, что передал сброшенный на парашюте робот? Туда и «Кассини» - то летел целых семь лет!

А вот нам с Леной посчастливилось увидеть не менее великолепное зрелище (почти что Бирнамский Лес!), и не было необходимости лететь для этого на Титан, а нужно было лишь не пожалеть ног и преодолеть несколько километров...




16. Владимир Борисов, по образованию – информатик, программист, ныне – пенсионер. Абакан

Загадки на ровном месте

В младые годы, когда я читал много и беспорядочно, новой фантастики, выходившей на русском языке, явно не хватало. И тогда обнаружилось, что в специализированных книжных магазинах продаются книги, выходящие в социалистических странах на иностранных языках. Именно тогда, в начале 1970-х годов, стали появляться в моей библиотеке книги на немецком, польском, чешском, болгарском, даже венгерском языках. Кроме того, печатали оригинальную фантастику и у нас в стране на украинском и белорусском.

Если венгерский, как оказалось, требует серьёзного отношения и усидчивости, то славянские языки казались мне достаточно родственными, чтобы начинать читать книги на них безо всякой подготовки.

И вот в томском магазине «Искра» 16 сентября 1969 года мною была приобретена новая книга автора, чьи произведения я хорошо знал и любил. Она называлась «Glos Pana» и ещё не публиковалась на русском языке. Прекрасно, подумал я и тут же принялся за чтение. Но вот незадача! Книга категорически отказалась читаться! Непонятные слова, вязкие предложения, взгляд елозит по странице и не находит ничего внятного.

Ага, подумал я. Нужно набирать первичный словарный запас. У меня к тому времени уже наметился подход к этому: берёшь несложную переводную литературу (то есть переводы на польский, к примеру, язык), например, детективы. Там разбираться проще, потому что в переводах язык, как правило, не столь сложный, как в оригинале. Что ж, накупил детективов на польском. Помнится, там были книги Кристи, Спиллейна, Сименона, даже Джо Алекса (как оказалось позже, это был польский автор, писавший под таким псевдонимом). И чтение пошло!

Прочитав с десяток книг, я решил, что можно попытаться подступиться к Лему. Результат был практически тот же. Да, понятных слов на странице стало больше, но общий смысл по-прежнему не складывался в целое, пробираться сквозь хитросплетение текста не удавалось.

Лишь много позже, регулярно читая на польском, накапливая опыт, продираясь сквозь хитросплетения слов в «Диалогах», «Фантастике и футурологии», я понял и осознал, что просто словарный запас писателя Лема, особенно там, где нет явного и быстрого действия, нет диалогов, весьма велик и широк, и мне явно не хватало собственного кругозора, чтобы читать «Глас Господа» в оригинале.

Следующей книгой Лема, на которой я завис надолго, оказалась «Сумма технологии». Она была переведена на русский язык, но и этого было недостаточно для того, чтобы её прочтение и понимание оказалось лёгким и непринуждённым.

Мне повезло, после окончания института я некоторое время работал в отделе научно-технической информации, в библиотеке которого была «Сумма технологии», и на три года эта книга стала моей настольной. Я мог открыть её на любой странице и читать, пока имелась такая возможность. Глубина и масштаб затрагиваемых в «Сумме технологии» тем помогли мне много понять и в других произведениях Лема, увидеть, от чего он отталкивался в своих фантастических предвидениях. Я зримо ощутил основной подход писателя к любой проблеме: усмотрев в ней какую-то интересную идею, он не успокаивался, пока не перебирал все вероятные способы её реализации.

Одна из самых любопытных реализаций такого подхода представлена в «Путешествии двадцать первом» Ийона Тихого, где последовательно и подробно рассмотрены пути изменения организма с помощью генетического вмешательства. Пожалуй, там можно найти самые разные ответвления нынешнего трансгуманизма.

В конце 1970-х я ощутил потребность не просто читать новые произведения Лема, но ещё и пытаться их переводить. Теперь надолго мысли мои были заняты «Футурологическим конгрессом», а затем и «Профессором А. Доньдой». Переводил я в самых разных условиях, иногда весьма экзотических. Например, на командном пункте стратегического ракетного комплекса, куда меня занесла судьба на два года. И я таки одолел эти два воспоминания знаменитого звездопроходца. И даже попытался пристроить переводы в журналы, например, в «Химию и жизнь» и «Иностранную литературу». Но время было неподходящее, Лем на время военного положения в Польше выехал сначала в Западный Берлин, а затем в Вену, и в СССР его на всякий случай перестали печатать. Совсем. Забавно, что чуть позже, когда у нас началась перестройка, именно эти журналы опубликовали эти истории, но уже не в моём переводе.

Тогда же я открыл для себя заново «Солярис». Прочитав этот роман в оригинале, я вдруг обнаружил, что всё там выглядит совсем по-другому. В зыбком мареве отношений с инопланетным разумом даже непонятно, это он – океан, или она – Солярис (да, это женское имя и по законам польского и русского языка, не склоняется), или вообще оно – божество, к тому же ещё недоразвитое или покалеченное. У Лема все эти гендерные переходы совершаются как-то незаметно, как бы сами собой. Вообще, «Солярис» вызывает множество вопросов, иногда пустяковых, но от этого не менее загадочных.

Простой пример: в самом начале на станции «Солярис» обнаруживается: «На грязном полу стояло пять или шесть механических подвижных столиков». Это в переводе Дмитрия Брускина. В другом переводе столики – «шагающие», что более соответствует польскому тексту. Что это за столики? Куда они шагают? Зачем? Нет ответа. В дальнейшем эти столики ни разу не упоминаются. Автор написал, что-то имел в виду, а потом вовсе забыл об этом?

Много позже в архиве братьев Стругацких обнаружилась интереснейшая статья «Размышления о методе». Происхождение её тоже загадочно. Написана она в декабре 1965 года, переведена Евгением Вайсбротом в феврале 1966 года. И нигде не была напечатана, ни на польском, ни на русском языке. Лишь в 2012 году израильский журнал «Млечный Путь» опубликовал это эссе. В нём Станислав Лем пытается разобраться в том, как он пишет книги. И там есть несколько поразительных признаний. О том, что обычно писатель начинает сочинять историю, не зная точно, что в ней должно произойти. Прилетает Крис Кельвин на станцию «Солярис», понимает, что тут не всё ладно, но что именно, автор ещё не знает. Возвращается Эл Брегг на Землю после долгого полёта, чувствует, что тут произошло что-то очень важное, но что именно, автор ещё не знает. Вместе с героем слышит слово «бетризация» и лишь после этого пытается понять, что оно означает.

То есть написание книг для Лема было сродни решению сложной детективной задачи. Он начинает писать, накручивает ситуацию, а затем пытается понять, как это могло бы произойти. В одном из первых своих романов, в «Расследовании», автор так и не смог найти удовлетворительный ответ на свои же вопросы.

Ещё поразительнее – Лем признаётся, что он не видит того, что описывает. Главное для него – построить некую конструкцию из слов и фраз, которая устраивала бы его в эстетическом отношении.

И это утверждает автор, которому удалось создать как минимум две уникальных картины фантастических ландшафтов – описания созданий океана на Солярис и Бирнамского леса в «Фиаско». Как ему это удалось – поистине загадка из загадок!





15. Михаил Калинин, окончил факультет филологии и журналистики КемГУ. Юрга, Кемеровская область

Встреча, создание и бытие искусственного интеллекта

В рассказах и повестях Станислава Лема 1950-1970-х годов присутствует тема искусственного разума. Читая «Крысу в лабиринте» (1956), «Формулу Лимфатера» (1961), «Маску» (1976) или цикл рассказов о пилоте Пирксе (1959-1971), читатель представляет современную Японию с её биороботами (Kismet, ASIMO), искусственным интеллектом, биомеханическими собаками и дронами. Автор лет на тридцать предопределил будущее.

Исповедь Лимфатера, похожая на чистосердечное признание в кабинете у следователя, имеет под собой автобиографическую основу. В каждом из произведений писатель увлекается актуальной на момент написания темой кибернетики. И, конечно, он не мог пройти мимо ключевых фигур той эпохи – Неймана, Винера, Грдины.

В произведениях мало действия и в большом количестве присутствует описательный элемент, будто учёный-инженер внедряет улучшенную научно-техническую базу. Но новшества описываются не самим автором, а его персонажами. Так, через психику Карла («Крыса в лабиринте») представлена встреча с искусственным разумом; через исповедь Лимфатера («Формула Лимфатера») – создание искусственного разума; через мышление женщины-биоробота («Маска») – бытие искусственного разума.

«Крыса в лабиринте» напоминает спор физиков и лириков середины XX века. Конфликт представляет постмодернистскую вариативность. И читатель делает вывод, что Станислав Лем – типичный представитель этого культурного направления. Уже сами фразы: «…атом может быть для них понятием безнадёжно устаревшим…», «…а они уже своим прибытием докажут, что могут», – говорят о вариативности. Это такое же противостояние агностиков и адептов церкви прошлых веков. Агностиком-теоретиком выступает учёный Карл, а церковным адептом – журналист Роберт. Оба друга сталкиваются с искусственным интеллектом (внеземной цивилизацией), оказываясь, как крысы, загнанными в лабиринт. И агностик, превращаясь в служителя церкви, противоречит сам себе. Сталкиваясь с внеземной цивилизацией, человек попадает, как крыса, в тупик, поэтому не стоит искать встречи с иными мирами.

Инопланетные существа при контакте с человеком, как в зеркале, копируют личности и ведут с ними беседы. Подобную ситуацию мы видим в советском мультфильме «Тайна третьей планеты», снятом по произведению Кира Булычёва «Путешествие Алисы» (1971). Но у Лема этот эпизод появляется намного раньше.

Путешествие Карла и Роберта, из которого выбирается лишь учёный, оказывается галлюцинацией. В финале психолог Гедшилл моделирует иной вариант: друзья попадают внутрь умирающего инопланетного существа. Так меняется представление о превосходстве инопланетян над землянами и рушится концепция Карла. Ему трудно это представить, но приходится смириться, ибо такая модель имеет право на существование.

Монолог Лимфатера представляет теоретическое изложение открытия. Он создаёт искусственный интеллект; это видно в совмещении биологии с математикой. Как знает современный читатель, Лем окончил медицинский факультет Львовского университета, и в этом образе отражаются автобиографические исследования. Автор изображает увлечённого человека, словно говоря, что только отречение позволяет чего-то достичь.

В монологах главного героя «Формулы Лимфатера» присутствует много обращений. Учёный будто исповедуется перед незнакомым человеком (читателем). Произведение имеет диалогическую структуру, и сама форма несёт драму, которая заключается в том, что персонаж уничтожает разработки искусственного интеллекта. Хотя непонятно, чего он пугается.

Рассказ – своеобразная теория эволюции на современном материале. О реалистичности говорят упоминаемые имена Винера, Неймана, Мак-Калока. Следует обратить внимание на имя персонажа – Аммон. В Древнем Египте так звали Бога Солнца, Бога-Создателя Всего Сущего. И главный герой как будто создаёт новую ветвь эволюции. Уничтожая свои чертежи, он просто боится быть Богом. «Маска» «изнутри» описывает искусственный интеллект. Созданное существо не может определиться с полом, и так происходят превращения то в робота, то в девушку, то в механическую собаку. Поэтому главной становится тема невозможности самоопределения в «механическом» мире. К произведению негативно отнёсся Борис Стругацкий (1933-2012), говоривший, что в сравнении с «Солярисом» (1960) и «Непобедимым» (1962-1963) это безделка.

Юная Виргиния, графиня Тленикс, дуэнья Зореннэй, как она сама себя осознаёт, пытается вспомнить свою историю: кем она была, что делала, как росла. Преследование учёного Арродеса напоминает более популярный в современном мире фильм «Терминатор» (1984). Но «Маска» написана раньше, так что «Терминатор» – в некотором роде плагиат.

Героиня проговаривается, что перед нами следственные показания, и, включаясь в игру, читатель ощущает себя следователем. Писатель показывает, что происходит в «механическом» обществе без любви, каким может стать человечество в будущем. Это своеобразное предостережение.

Мотив дороги роднит «механический» мир с человеческим обществом. В финале игра превращается в стрелялку. В «механическом» мире, предостерегает автор, зло меняется местами с добром, и учёный Арродес приобретает функции «монстра». В итоге цель достигнута – главный «монстр» убит. Хотя героиня находит его уже мёртвым.

Наиболее беллетризован цикл рассказов о приключениях пилота Пиркса. Каждое из десяти произведений («Испытание» (1959), «Патруль» (1959), «Альбатрос» (1959), «Терминус» (1961), «Условный рефлекс» (1963), «Охота» (1963), «Рассказ Пиркса» (1965), «Несчастный случай» (1965), «Дознание» (1968), «Ананке» (1971)) и примыкающий к ним роман «Фиаско» (1987) напоминают сценарии отдельных частей сериала, хоть и написаны не по форме. Зрелищности добавляет место действия.

Часто главный герой остаётся один, поэтому в рассказах проявляется описательный элемент. В пробном полёте ещё курсант Пиркс в радиоэфире лишь наблюдает за переговорами различных экипажей, не вступая в диалоги. В этом вопросе Лему предстоит ещё быть открытым. Но туристические поездки на космические станции в современном мире уже осуществляются (Деннис Тито – в 2001-м, Марк Шаттлворт – в 2002-м, Грегори Олсен – в 2005-м, Ануше Ансари – в 2006-м, Чарльз Симони – в 2007-м и 2009-м и др.). Сто?ит это всё, конечно, не очень дёшево.

Как говорят исследователи, в «Испытании» писатель предопределяет тему виртуальной реальности. Ещё одну деталь автор предрекает мимоходом: когда Пиркс идёт на экзамен, он думает о том, как было бы здо?рово, если бы шпаргалка была в ухе и говорила там ответ на вопрос. Это современный журналистский беспроводной наушник, с помощью которого информация поступает ведущему в прямой эфир.

Беллетристика проявляется и в детективных особенностях главного героя, которому не хватает официальных результатов расследования смерти Шалье и Сэвиджа, исчезновения Томаса и Уилмера. И в патрульном рейсе персонажу кажется, что он постепенно сходит с ума.




14. Александр Хакимов, писатель, журналист, член Союза Писателей и Союза Журналистов Азербайджана. Баку

1973 Anno Domini: Мой персональный Эдем

У меня дома, на книжной полке, стоит портрет Станислава Лемма.

Я люблю это фото больше прочих - на нем ясно видны глаза Лема. Нечеловеческие глаза – зеркало совершенно нечеловеческого ума… Вот уже полвека, читая-перечитывая Лема, не устаю поражаться его многограннейшему гению… За этими глазами, в клубке серого вещества – и «Солярис», и «Астронавты» и «Сказки роботов», и «Насморк», и «Сумма технологии», и «Философия случая», и «Идеальный вакуум», и «Голем-XIV», и «Больница Преображения», и рассказы о пилоте Пирксе, и еще что только не! Сумма интересов, объем информации, многообразие литературных приемов, непосильные, просто неподъемные для отдельно взятого человека… а ведь все это помещалось в одном небольшом человеке, гениальном, язвительном и необыкновенно точном…

Что у него там, за глазами, крылось? Суперкомпьютер из будущего, ИскИн …–надцатого поколения? Или ИскИн, созданный разумными существами с другой планеты, технически обогнавшими нас на тысячи лет?.. Но разве можно создать (в принципе) такую мыслящую машину, которая способна написать брызжущие юмором и одновременно умные «Звездные дневники Ийона Тихого» или «Кибериаду»? Или это вовсе не человек был, а гуманоид откуда-нибудь с Арктура? Да нет, человек это был все-таки. Какой пришелец, какой компьютер мог так хорошо знать людей и дела их? Это может только человек, мудрый, много переживший, много видевший…

Мне очень хочется рассказать, как в моей жизни, жизни бакинского подростка-любителя фантастики, появился Станислав Лем, и какое место в моем сознании занял…

Итак:

К 1973-му я проглотил непомерное количество советской и зарубежной фантастики. Конечно, попал в поле моего зрения и Станислав Лем.

Двумя годами ранее в детской библиотеке имени Кочарли я, 11-летний, получил «Магелланово Облако». В общем-то, понравилось. Не скажу, чтобы все, но потряс финал романа, когда от лучевой болезни умирает астронавт Зорин, а главный герой обманывает его, говоря, что экспедиция открыла внеземную цивилизацию – ну, чтобы Зорин не думал, что умирает зря… а потом выясняется, что цивилизацию и вправду открыли, только главный герой об этом не знал, а Зорин не дожил до правды нескольких часов… И еще один, потрясающей силы эпизод: когда в глубоком Космосе астронавты далекого будущего находят американскую военную орбитальную станцию с мертвым экипажем и ядерными ракетами – осколок давно минувшей эпохи… Как бы на склоне лет пан Станислав ни открещивался от этого своего романа – я оставался и остаюсь при своем мнении: вещь годная. Потом был 2-ой том «Библиотеки современной фантастики», со «Звездными дневниками Ийона Тихого» и «Возвращением со звезд». Ийон полюбился мне местами, а вот «Возвращение…» тогда я не понял. Мальчишеская душа жаждала экшна или хотя бы приключений мысли… «Возвращение…» я в должной мере оценил много позже.

Сразу после этого был томик «Библиотеки зарубежной фантастики» с «Навигатором Пирксом» и «Голосом Неба». Ну, какое впечатление произвели на меня похождения Пиркса, говорить, думаю, излишне. А замечательнейшую повесть «Голос Неба» (в оригинале она, оказывается, носила название «Глас Божий», но в атеистические советские времена упоминания о Боге считались некомильфо) я тоже оценил в должной мере, ставши взрослым.

Это вещь, ребята, каких мало…

Ну, попадались еще в «Искателях» (было такое приложение к популярному журналу «Вокруг света») кое-какие рассказы Лема… И тут настал 1973-ий Anno Domini.

В вышеупомянутой детской библиотеке я был на хорошем счету. Меня ценили за бережное обращение с книгами, за соблюдение сроков возврата и за выполняемые общественные нагрузки – там, стенгазету оформить, плакатик набросать, выступить на каком-нибудь мероприятии… Посему все новинки, получаемые библиотекой, я имел счастье брать на абонементе одним из первых.

Одним из первых я получил новенький томик Лема из серии «Библиотека зарубежной фантастики». Там были всего два романа – «Солярис» и «Эдем».

Так вышло, что «Солярис» я до этого не читал и судить о нем мог лишь по одноименному фильму Андрея Тарковского, вышедшего на экраны в 1972-ом. Фильм мне не понравился. И я с головой окунулся в роман (слегка купированный, как я узнал позднее – опять-таки выбросили кусочек, касающийся Бога). Я носил этот томик с собой. Помнится, как-то раз я даже прихватил его с собой в парикмахерскую. Сидя в очереди, я читал «Солярис»; потом, когда пришло время занять кресло, я робко спросил парикмахера, можно ли читать, пока он будет меня стричь. Мастер расхохотался и ответил, что нет, конечно же, нельзя, надо немножко потерпеть…

«Солярис» я, в общем-то, понял. Чего не сказать об «Эдеме».

«Эдем» я тоже читал везде и всюду, и дома, и на улице, и на уроках. Чаще всего я читал его, уединившись на нашем неказистом захламленном балкончике, нависшем над тихой Третьей Хребтовой улицей, по которой машины если и проезжали, то раз или два в час, не чаще. Тишину нарушали лишь тополя, шелестевшие под ветром, и зычный голос продавца мороженого, сопровождаемый грохотом колес его тележки. Тут, на недосягаемой высоте третьего этажа, я пытался вникнуть в смысл «Эдема».

Мне было трудно, несмотря на весь мой нехилый умишко. С одной стороны, я был увлечен открывшейся передо мной космической робинзонадой и миром планеты Эдем, разительно непохожим на мир Земли. Какие растения! А какие животные! А какие разумные существа – двутелы!!! А какая у них техника!!! Люблю!!!!! С другой стороны, мне все-таки чего-то недоставало, чтобы постичь суть трагической истории эдемлян. Много позже я все, конечно, понял, и с тех пор считаю «Эдем» одной из вершин мировой фантастики. Но и тогда, и потом меня всегда до самой глубины души потрясал финал романа…

Эдемлянин, один из местных ученых, пробирается на земной корабль, уже отремонтированный и готовый к отлету. По пути эдемлянин подвергается радиоактивному заражению, в его распоряжении около двух суток, чтобы рассказать людям – через электронного переводчика – страшную историю своей цивилизации. Наконец-то землянам становится ясно, что двутелами правят анонимные диктаторы; некогда власти решили (из благих побуждений) подвергнуть все население планеты биологической переделке, но что-то пошло не так, и горе-экспериментаторы наплодили великое множество уродов… Теперь же диктаторы «подчищают» историю, дабы оправдать себя, а всех сомневающихся или инакомыслящих бросают в особые лагеря. За любое сношение с землянами грозит жестокое наказание, но ученый-двутел все-таки пришел, влекомый Любопытством – свойством, присущим каждому живому и тем более разумному существу… Так что меня поразило? Земляне, прощаясь с эдемским ученым, просят его отойти подальше, чтобы не попасть под пламя стартующей ракеты. Но смертельно больной эдемлянин предпочитает сгореть под дюзами пришельцев с другой планеты, нежели вернуться обратно в свой социум… Вот тогда-то я и понял, насколько страшна была жизнь на планете Эдем…

Целиком же я осознал этот роман Лема годы спустя. Что ни говори, а иногда мышления подростка, пусть даже и весьма развитого, бывает недостаточно. Чтобы понять иные вещи – надо пожить.

Конечно же, мое главное знакомство с творчеством Лема было еще впереди.

(Когда в марте 2006-го Станислав Лем умер, я добился приема в польском посольстве, чтобы лично выразить соболезнование – как писатель-фантаст, как поклонник и просто как человек. Пан посол, Кшесь Краевский, принял меня очень тепло. Мы беседовали часа два в его кабинете, и не только о Леме, но и о многом другом. Прощаясь, я подарил посольству томик с «Навигатором Пирксом» и «Голосом Неба» - на память. Фактически я в своем лице выразил соболезнование Польше от имени всего Азербайджана. Мог ли я представить себе это в 1973-ем?..).

В плане увлечения фантастикой 1973-й был для меня решающим и наиболее полнокровным. В том году я не просто жил – я постигал как реальную жизнь, так и необыкновенно яркий и многообразный мир фантастики. И это делало меня духовно богатым. Кроме того, это помогало мне мыслить и развивало воображение. И великий польский фантаст и философ внес в мое становление неоценимый вклад… «Эдем» - так называется роман Станислава Лема.

То был мой персональный Эдем – балкон над тихой Третьей Хребтовой улицей, высокие тополя, и летнее голубое небо наверху… и томик Лема на ободранных коленках.




13. Маргарита Шуклина, пенсионер. Лысьва, Пермский край

Всё началось с "конгресса".

Никогда не думала, что мне, рожденной в конце пятидесятых прошлого столетия, понравится фантастика. С одной стороны почти не читала её, фантастикой увлекались муж и сыновья, я только удивлялась их пристрастию. Но, прочитав "Футорологический конгресс", была поражена каким научным языком, и в то же время интересным, отличается содержание этого романа. Показано обилие новых, выдуманных слов, затронут ряд наук - химия, биология, психология, медицина, информатика и дана подача автором своего виденья их развития. Впечатлила образность героя, описание событий и действий, сравнение реальности и виртуальности.

Читая роман, представляешь описанные перевоплощения героя и окружающий его мир. Что-то перечитывала по второму разу. Под действием галлюциногенов человеческое общество выглядит красиво, чисто, все ухоженные, милые, вежливые. Но на самом деле все выглядит иначе - "их прежний праздничный вид бесследно исчез. Они шли поодиночке и парами, в жалких обносках, нередко в бандажах, перевязанные бумажными бинтами....".

Не все герои романа видят всю реальность происходящего вокруг. Красной линией показаны экологические проблемы - смог, обледенение, истощение природных ресурсов и последствия всего зтого. Роман заставляет задуматься о будущем, показывает каким оно может стать. Призывает людей остановиться. Он был написан в 1971 году. Герой пишет свой дневник в 2039 году. Роботы, компьтеры, "программы почтой", мир лекарственных веществ - всё это уже есть в настоящее время. Автор многое предвидел, многое сбывается. Надо оставить радугу дугой, а не как в романе - "А уж радуга - просто неслыхано-квадратная!".

Наряду с не радостной картиной общества, просматриваются нотки юмора. Например, вымышленные названия медицинских препаратов - алгебрин, монстрадин, мементан, кредобилин и т.д. Ведь автор не просто философ и писатель, он писатель фантаст - критик, сатирик. С большим интересом прочитала "Эдем", читаю "Солярис", буду расти до "Сумма технологии". Можно сказать, что С. Лем открыл мне двери в мир фантастики.





12. Ольга Корепина, воспитатель. Санкт-Петербург

Станислав Лем

Одним из самых выдающихся авторов научной фантастики был польский фантаст Станислав Лем. 

Что же для меня творчество Лема?! Это литература средняя. Средняя в том смысле, что автор имел литературный дар как таковой, то есть умел писать. К этому добавим неплохой сюжет. Далее прилагаются неплохие научно-фантастические идеи. Получается добротная, хорошая, а местами и превосходная и гениальная фантастика.

Станислав Лем писал о трудностях, часто выглядящих непреодолимыми, общения человечества с далёкими от людей внеземными цивилизациями, о технологическом будущем земной цивилизации. Более поздние его работы посвящены также идеалистическому и утопическому обществу и проблемам существования человека в мире, в котором нечего делать из-за технологического развития. Произведения Лема изобилуют интеллектуальным юмором, игрой слов, всевозможными аллюзиями. Если говорить о творчестве Лема, то можно выделить его ранние рассказы, а также ранние романы, которые написаны в стиле коммунистической утопии. («Астронавты», «Магелланово Облако»). С середины шестидесятых автор находит свой собственный путь и стиль. Именно с этого времени, он выпускает все те вещи, что принесли ему всемирную славу - «Эдем», «Солярис», «Кибериада», «Звездные дневники Ийона Тихого» и др.

Станислав Лем скончался в 2006 году в городе Кракове. Он много лет был женат и прожил с одной женщиной всю жизнь. Единственный сын Станислава Лема стал переводчиком с английского языка.

Без шуток - писал он об очень серьёзных вещах, над которыми стоит задуматься. Умел делать это с должной толикой юмора, задора. Первым стал поднимать проблему технической утопии. За свой талант получил огромное количество степеней и всемирную славу. И по сей день, практически каждый человек не лишённый здравого смысла, и мыслей о том, что же с ним будет через день, неделю, месяц, найдёт его произведения более чем гениальными.





11. Ефим Гаммер, поэт, писатель. Иерусалим

Сигулда приветствует инопланетян

Сигулду называют латвийской Швейцарией. Расположена она в гористой местности, на расстоянии 53 километров от Риги, по обе стороны сноровистой реки Гауи. Первые поселения возникли здесь задолго до нашего времени. В устных преданиях сказано, что их основали «породители ливов - звездные люди». Кто они такие, никто не знает и, разумеется, не помнит. Но во второй половине шестидесятых годов, после появления летающих тарелок над Сигулдой, потомственные старожилы стали «вспоминать» о том, что им рассказывали деды. А деды им поведали вот такую занятную историю: здесь некогда приземлились космические корабли со звезды Сириус. Инопланетяне, соскучившись по телесным ласкам, стали ходить к местным плодовитым женщинам. А потом улетели в дальний космос, обещав на обратном пути вновь приземлиться в Сигулде и забрать с собой народившихся внуков-правнуков. И надо так случиться, что в 1967 году они получили добрые предзнаменования о том, что именно сейчас в канун 50-летия революции, их эвакуируют на историческую родину. Намек на это они увидели в публикации статьи в главной партийной газете республики.

«Советская Латвия», Рига.
10 декабря 1967 года

Летающие феномены

Последний сезон повышенной активности НЛО начался летом 1965 года, когда над некоторыми странами Европы и Америки, а также в Австралии были замечены таинственные фантомы. Много раз «летающие тарелки» появлялись и над территорией Советского Союза. Совсем недавно необычное явление наблюдали в латвийских городах Лиепае, Сигулде. Сообщения очевидцев наталкивают на мысль, что это не мираж, что в данном случае речь идет о настоящей «летающей тарелке».

Что касается гипотезы, рассматривающей НЛО как посланцев других космических цивилизаций, то пока этот вопрос остается под большим сомнением, хотя и нет веских причин для того, чтобы категорически отвергнуть такую версию.

Р. Витолниек

Станислав Лем придерживался иного мнения. В статье «О неопознанных летающих объектах» он писал: «Независимо от того что представляют собой «неопознанные летающие объекты», по-моему, заниматься ими не стоит». «Предположим, что в нашей Галактике имеется миллион технических цивилизаций. Предположим далее, что только одна десятая всех звезд Галактики заслуживает с точки зрения этих цивилизаций изучения при помощи космических аппаратов. При таком допущении каждая из миллиона цивилизаций должна ежегодно высылать 10 000 летательных аппаратов для того, чтобы хоть один из них достиг Земли.

Если же (во избежание абсурдных выводов) предположить, что объекты, подобные нашей Земле, в Галактике не типичны и редки, то есть, что цивилизации представляют собой в Галактике изолированные феномены (что, собственно, и делало бы вероятным более частые посещения Земли «зондами» инопланетян), то тем самым, хотим мы того или нет, мы признаем, что инопланетян, которые могли бы отправить к нам что бы то ни было, не миллион, а гораздо меньше. А если так, если их, например, всего 10 000, то каждая цивилизация Млечного Пути должна ежегодно высылать 1 000 000 аппаратов, чтобы один из них достиг Земли.

Между тем, по данным уфологии, «неопознанные летающие объекты» наблюдаются на Земле ежегодно сотнями». 

Так это или не так. Но с появлением летающих тарелок над Сигулдой, местные аборигены стали собирать чемоданы, надеясь побывать в космосе «за красивые глазки». Я не оговорился, сказав – «за красивые глазки». Дело в том, что как доказывал мне Рихард Упит, бывший экскурсовод по латвийской Швейцарии, у потомков космических пришельцев глазной хрусталик с секретом. Каким – хрен его знает! Но космические отцы, если заглянут при помощи какого-то хитрого микроскопа им в «красивые глазки», мигом отличат своего внука-правнука от любого другого охотника прокатиться по Млечному пути «зайцем».

Мне Рихард Упит самолично выделил участочек на обрывистом берегу Гауи для установки палатки.

Мы разложили костерчик, открыли бутылочку сухого вина. И в честь летнего туристического сезона приняли на грудь. Представляю компанию: брат мой Боря, его жена Тамара, и моя подруга Галка. Ближе к ночи, когда стало смеркаться, мы залезли в спальные мешки: по двое в один. Боря с Тамарой. Я, понятно, с Галкой. И сделали вид, что заснули. Но мне не спалось.

- Извини, - пробормотал я.

Реакция на сухое вино – известная. Я выбрался из палатки, и первое, что бросилось в глаза: это раскаленные угли, ярко попыхивающие искрами. «Придется на обратном пути водой их залить, а то еще ветерком разнесет – и пожар, - подумал я и вышел на отвесный берег. Подо мной, на глубине чуть ли не в десять метров, светилась Гауя, любящая завлекать неосторожных пловцов в омуты и водовороты. Но сверху она выглядела совершенно не опасной. И вдруг ее покрыло волнистой тенью. Я поднял глаза вверх, и увидел прямо перед собой, метрах в ста, летающую тарелку, попыхивающую изнутри жемчужным огнем, с иллюминаторами перламутрового свечения. Свет был настолько ярким, что я непроизвольно зажмурился. На секунду, как мне показалось, не более. Однако потом, когда вновь попытался взглянуть на космическую гостью, тарелки и след простыл. А вот там, где она играла перламутровым огнем, небо посветлело, да и не только там - везде. Я обернулся к палатке, вспомнив, что так и не загасил искрящие угли. К моему недоумению, костер прогорел вовсе, угли превратились в серый порошок, будто и для них, как и для неба, время переключило коробку скоростей, и в те две-три минуты, необходимые мне для освобождения мочевого пузыря от излишков сухого вина, вместило несколько часов.

В палатке все спали крепким предутренним сном. Я не стал никого будить, пристроился на пеньке рядом, раскрыл походный блокнотик и стал эскизно по памяти набрасывать привидевшуюся небесную тарелку.

В следующее воскресенье республиканская газета «Советская молодежь» выдала сенсационный разворот о неопознанных летающих объектах над Сигулдой. Чуть ли не с десяток заметок очевидцев. И каждая – подтверждение того, что мы – не единственные разумные существа во Вселенной. Однако такая мысль, очевидно, противоречила кураторам молодежной газеты из ЦК компартии и комсомола Латвии, и они бросили летучие отряды дружинников на киоски. Но опоздали, бесы, изъяли далеко не все. Газета уже разошлась, и передавалась из рук в руки, как подпольная прокламация, а на «черном рынке» шла за баснословные по тем временам деньги: за четвертак. Представьте себе, люди платили двадцать пять рублей за товар стоимостью в две копейки. Ничего не скажешь: русский бизнес, прибыль в тысячу процентов и без всякой затраты собственных средств.






10. Аркадий Рукинглаз, инженер-железнодорожник, Москва

Дядя Вася Ложкин

Станислав Лем не служил на флоте. Но было в польском сухопутном фантасте что-то общее с просолёнными морскими волками. Писатель часто с шефскими визитами посещал боевой корвет Контрадмирал Ксаверий Спиннибёгер (Kontradmiral Xawery Spinningburger), проводил встречи с читателями-моряками, руководил флотской литературной студией. У одного из участника этих фантастических (во всех смыслах) вечеров Марека Штримжыцки сохранилась (как он утверждает) рукопись рассказика, что ему подарил Станислав Лем, записав текст прямо в так называемую Личную Книжку Матроса. Этот рассказ был опубликован в стенгазете корабля, а сейчас переведён с польского мною (и Гуглом). Марек согласился с моей идеей несколько сократить текст, изменить имена и географические названия в тексте, чтобы российский читатель полнее ощутил его простую, но ёмкую красоту.

Никто из них не знал, что вечером в своей холостяцкой квартире на первом этаже дядя Вася Ложкин привычным движение отрежет себе голову, откуда вылетит малюсенький летающий аппарат, чем-то похожий на одноразовую газовую зажигалку жёлтого цвета. Пора лететь в Центр Содружества Галактик докладывать Консулам обстановку на планете Земля. А к земному утру успеть вернуться и снова облачиться в дядю Васю Ложкина.

Время от времени Консулы заслушивали резидента с кодовым именем Дядя Вася Ложкин про ситуацию на планете Земля. Сегодня, как и обычно, на вопрос о Земле резидент рапортовал: "Всё ништяк!" Чем и сорвал бурные и продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.

Соседка дяди Васи Ложкина постучалась в дверь его квартиры. Пришла за солью Тётя Шура (она же Баба Клава, он же Мария Карташова) или за чем ещё - нам никогда не узнать. Крепкие кулачки ненароком расшатали дверь квартиры, что дало возможность разглядеть сидящее в кресле тело дяди Васи Ложкина и отдельно лежащую на столе голову его же. Наряд милиции удивился не столько живописности картины, представшей перед их проницательными глазами, сколько полному отсутствию крови, трупного запаха, малейших признаков разложения и, особенно, мух. Несколько позже какое-то большое жёлтое насекомое появилось, полетало по комнате без жужжания и пропало.

Ещё через некоторое время в далёком Центре Содружества Галактик вновь обсуждали обстановку на планете Земля. Консулы спорили, не соглашались друг с другом. Обстановку разрядило выступление многоопытного резидента, который специально прилетел на жёлтой зажигалке. "Всё ништяк!" - бодро рапортовал резидент с кодовым именем Вахтёрша Тётя Шура (она же Баба Клава, он же Мария Карташова).

Майор Шоколадкин, в очередной раз пытался написать отчёт о расследовании смерти гражданки Карташовой Марии. Было ясно, что гражданка Мария Карташова (она же Вахтёрша Тётя Шура и Баба Клава) сама направилась в сторону странного предмета (по виду - светящийся тазик), только-только приземлившегося на полянку. Её видели двое свидетелей, которые тогда сидели на садовой скамейке в обнимочку и сейчас утверждают, что женщина шла сама, спокойно и уверенно, никто её не тянул и не толкал. После этого момента что-то вспыхнуло, а свидетелей шандарахнуло. Однозначно можно лишь установить, что в результате вспышки и шандарахания гражданка Карташова осталась без головы. Куда-то пропал и "тазик". Осмотр трупа гражданки Карташовой показал удивительное отсутствие вытекшей из раны крови и аккуратный срез, словно лазером. Как позднее установили, погибшая женщина жила одна, родственников и друзей не имела, но с соседями ладила. Был даже момент, когда Шоколадкин хотел тихо закрыть дело, не открывая его, списав смерть пенсионерки, как естественную от старости. Такой "ход конём" решил бы все проблемы. Не тут-то было. Беда пришла к Шоколадкину оттуда, откуда её не ждали. А надо было ждать и именно оттуда. Так как оттуда беда обычно и приходит. Пришёл эксперт Андрейченков, принёс дело полугодичной давности о странной смерти (убийстве?) известного местного алкаша дяди Васи Ложкине (он же Шапкин, он же Зелепукин). Там тоже была отрезанная голова, и не было крови. Труп дяди Васи Ложкина совершенно случайно обнаружила его соседка пенсионерка Тётя Шура (она же Баба Клава и Мария Карташова). Вот теперь и сидит печальный майор, пытаясь изложить на бумаге неизлагаемое. Перед ним на столе лежит жёлтенькая зажигалка, которую Шоколадкин нашёл при осмотре квартиры Вахтёрши Тёти Шуры, и машинально положил в карман. Зажигалка не работала, огня не давала, да и "фурычила", щёлкала как-то не так.

Резидент Содружества Галактик на планете Земля Вахтёрша Тётя Шура (она же Баба Клава и Мария Карташова) снова летела в этот самый в Центр Содружества Галактик. Зачем? Как обычно, докладывать Консулам обстановку на планете Земля. На этот раз полететь на зажигалке не удалось, она была не на ходу. Кто-то из добрых соседей взял зажигалку без спроса и истратил весь газ. Хорошо зажигаются сигареты газом, что на самом деле СИ5-топливо для путешествия в Центр Содружества Галактик и обратно на Землю. Пришлось использовать эвакуационную капсулу, что так похожа на эмалированные тазики землян. Что-то пошло не так, рядом оказались ненужные свидетели-земляне. По возвращении на Землю придётся вновь искать другое неприметное тело (никчёмного! никому не нужного!) землянина. Сегодня настроения врать не было. Вахтёрша Тётя Шура отчеканила коротко, но убедительно: "На Земле совсем не ништяк. У них появился крепкий молодой лидер учёный -гидравлик, кто приведёт землян к победе над затхлостью и убогостью их жизни. Если ему это удастся, то скоро (в галактической шкале Времени) они создадут космические корабли, способные достичь Центра Содружества Галактик. И тогда мы будем здесь не одни. Нам придётся потесниться. Их новый лидер активно обрастает друзьями и соратниками."

Один из Консулов заметил: "Так у землян же нет СИ5-топлива. Когда ещё они приблизятся к его открытию?"

Консулы радостно закивали. Даже раздалась пара одобрительных хлопков. Но Вахтёрша Тётя Шура ждала этого вопроса, она была готова к нему: "Этот крепкий молодой лидер сам скоро добудет СИ5-топлива. Пока он не знает ничего о СИ5-топливе, не задумывается о судьбах Земли, не стремиться сплотить землян и ринуться в космос. Но в отличие от нас, от нашей истории изобретения СИ5-топлива, молодому лидеру не нужны научные институты и многолетние исследования. Он уже давно сделал всё сам для других целей. И пока ещё использует не по СИ5-топливному назначению. Ему нужно лишь объединить в одно целое разработанную им установку остронаправленного гидравлического удара и его же само-поющую соковыжималку. Но эти две штуковины стоят рядом на столе в его кухне и рано или поздно, случайно или осмысленно, они соединятся в генератор СИ5-топлива. Этот лидер землян знает и ключевое слова, которое не позволяет в процессе синтеза СИ5-топливу превратиться обратно в воду. Он уже двадцать лет напевает это слово - Талабаляма! "






9. Саша А. Палмер, лингвист. Москва - Балтимор

Синдром Сержа Н., или Ответ Рецензенту

(«Робинзонады»: Марсель Коска – «автор», Станислав Лем – «рецензент»)

Существует ли, вообще, такое понятие, как «объективная рецензия»?

Согласитесь, что любой рецензент, признаёт он это или нет, подразумевает, что он – именно он и никто иной – способен не только проникнуть в сознание автора, но и единственно правильно истолковать его. Отправной точкой философских построений рецензента всегда служит его собственное «Я». По сути своей рецензент – солипсист, ставящий во главу угла своё индивидуальное моральное суждение.

Ошибается ли Анатоль Фош, проповедник асимметричности акта творения, когда говорит, что «мысленно можно создать всё, но уничтожить потом удается не всё (почти ничего)»? Так ли категорически неправ Жюль Нефаст, объявляющий Сержа Н. больным, заработавшим, пусть не шизофрению, но психическое расстройство на основе всё того же солипсизма?

Кто способен дать ответ? Вероятно, Марсель Коска, создавший Сержа Н., может что-то прояснить. Но и он не в состоянии до конца понять своего героя, уже начавшего, как это часто случается с литературными персонажами, жить своей, неподчиняющейся воле создателя, жизнью.

Стоит ли торопиться обличать Фоша и Нефаста в том, что они «прошли мимо романа, не вникнув в его содержание»? Вся их вина лишь в том, что они сделали ровно то же, что и Вы, господин Лем, а именно истолковали «Робинзонады» со своей, априори ограниченной, позиции.

Это безусловно не означает, что индивидуальные взгляды не могут совпадать. Мы, например, как и Вы, убеждены, что «то, что делает Робинзон, когда «сходит с ума», – и не вариант безумия, и не просто глупость».

Но что если все метания Нового Робинзона – это старые как мир тщетные попытки заполнить вакуум, который никакая Срединка, при всех её достоинствах, заполнить не может?

Вы полагаете, что герой «Робинзонад» обрёл бы успокоение в вечной влюблённости в придуманную им женщину «и тем самым настоял бы на своём»? Вы уверены, что обрёл бы? И с кем столь ожесточённо спорит на необитаемом острове Серж Н., пытаясь во что бы то ни стало настоять на своём?

«Герой терпит подлинные муки.» И здесь мы готовы согласиться с Вашей оценкой. В чём подлинная причина этих мук – вот где наши позиции расходятся. Означает ли это, что Вы неправы? Нет. Следственно, правы мы? И снова ответ отрицателен. Возможно (заметьте, что мы позволяем себе высказать предположение, но никак не утверждать), что терзания героя – не что иное, как терзания рационалиста-логика, пытающегося объяснить необъяснимое. Реальность, которой нет объяснения, настойчиво им отвергается, но от этого не исчезает и не переходит в другую ипостась.

Более того, необъяснимая реальность – недосягаемая, а значит привлекательная – берёт власть над героем. Вполне реального Сержа Н. «манит тоже реальное именно собственной недостижимостью». Если принять, что это неустанное стремление к заведомо недостижимому – есть основа вечной влюблённости и надежды, Серж Н. по Вашей логике должен быть счастливым человеком. Почему же он сознательно отказывается от счастья и обрекает себя на муки?

По нашему мнению, Серж Н. находится в добровольном рабстве у абсолютного желания, превосходящего и подавляющего все другие, даже желание счастья. Более всего на свете он желает быть Творцом.

Стать счастливым означает стать всего лишь частью Творения (пусть даже наиболее совершенной, но частью) и признать, что он, Серж Н., волен поступать так или иначе лишь потому, что эта воля была ему дарована. Серж Н.-Робинзон должен исчезнуть – только так он сможет достичь счастья.

Герой очень близок к этому: недаром он в одной из сцен нарекает себя «Неробинзоном». Но к этому здоровому «не» примешивается горечь неудачи, осознание своего несоответствия Робинзону Дефо.

Серж Н. понимает, что его попытка повторить опыт первого Робинзона, опираясь на созданную им, Сержем Н., реальность, провалилась. Он также понимает, что ключ к успеху кроется в обществе, на которое так «добросовестно рассчитывал» Робинзон Дефо.

Однако воспользоваться этим ключом Серж Н. не может. Вероятнее всего, он, как и Вы, страдает от заблуждения, что «сотоварищ» Робинзона Дефо заводит дружбу только с пуританами – Сержа Н. такая предпосылка автоматически исключает.

Но главное, на наш взгляд, не в этом, а в том, что общество, на которое опирался Робинзон Дефо – это та самая необъяснимая реальность, от которой бежит Серж Н. Остановится ли он когда-нибудь, признав наконец бессмысленность этого изнурительного марафона? Вдохнёт ли полной грудью, став одновременно и песчинкой, и бесконечной вселенной? Будет ли он счастлив?

Вы правы, господин Лем: «грустный роман... подарил нам Марсель Коска».






8. Сергей Поляков, профессор кафедры психологии УлГПУ. Ульяновск

Невозможности понимания

(Станислав Лем «Фиаско»)

1. История

В далеком будущем технические и интеллектуальные возможности землян наконец-то позволили организовать дальнюю экспедицию с надеждой на контакт с внеземной цивилизацией на планете по имени Квинта. К ней и устремляется звёздный корабль землян «Гермес».

Однако все попытки землян вступить в контакт с квинтянами проваливаются. И тогда астронавты пытаются заставить Квинту пойти на контакт, угрожаю уничтожить цивилизацию.

В ответ Квинта, «испугавшись» - по мнению землян, разрешает одному астронавту-разведчику «приквинтится».

Но на планете его ничто и никто не встречает. Разведчик в поисках квинтян видит склон, покрытый шляпками огромных грибов. «Грибы» молчат.

Астронавт в отчаянии бьёт огромный гриб. Его поверхность лопается и разведчик видит внутренность гриба, похожую на разрубленную пополам буханку с недопеченным пористым тестом. Он понимает - это квинтянин.

И в этот момент небо заполнилось страшным блеском – Командир, следуя договору с разведчиком, открывает по непонятной цивилизации огонь. Цивилизация Квинты погибает. Экспедиция потерпела фиаско!


2. Искажение социального познания

Почему же попытка землян установить контакт с квинтянами закончилась гибелью цивилизации?

Ответ - в законах человеческого восприятия.

Процессы восприятия, понимания, познания Других, Другого - сложная штука. Драма в том, что человек так устроен, что никакое идеальное, стопроцентное, верное познание Другого невозможно, так как Другой сложен и изменчив.

Но что же влияет на точность и правильность понимания друг друга? Что действовало, влияло на землян в их поиске контакта с Квинтой, поиске, обернувшемся крушением?

Социальная психология много что знает о восприятии, понимании, оценки человеком, людьми Других?

Во первых, информация о Другом всегда недостаточна и неполна. И эта недостаточность, неполнота действует на каждом этапе познания Другого: от первого впечатления до понимания Другого и объяснения его поступков.

Человек, чтобы понять, объяснить Другого, стремится увидеть, понять в нём невидимое, «внутреннее», психологическое. Он хочет приемлемыми формулировками уменьшить состояние неопределенности, состояние своей тревоги, открыть путь для своего действия. Однако ограниченная информация о Другом, которую он получил, неизбежно ведет к приписыванию Другому каких либо качеств и причин действия. Это знаменитый психологический феномен каузальной атрибуции (приписывания причин, поведения, эмоции, мыслей).

Команде «Гермеса» были свойственны представления о стремлении квинтян вступить в контакт и ожидание каких-то действия с их стороны, которые можно было понять как действие контакта.

Существует немало причин ошибок в познании Другого. По Элиоту Аронсону и Девиду Майерсу, наиболее важные из них три:

- ошибки, связанные с переоценкой личностных устойчивых причин такого-то поведения, переживания и недооценкой ситуативного фактора (человек, мол, такой);

- различия в объяснении ситуации у деятеля и наблюдателя; - приписывание успехов себе, а неудач - обстоятельствам (ошибка асимметрии).

Эти ошибки проявляются в феноменах «ложного согласия» (когда правильным объяснением считается такое, которое совпадает с мнением воспринимающего и видимые факты подгоняются под «моё» объяснение).

Человек в позиции участника событий приписывает соответствующие решения и свершения обстоятельствам. Наблюдатель же больший вес придаёт характеристикам деятеля. (Земляне в романе, говоря о своих действиях, используют часто формулировку - «вынуждены». Размышляя же о квинтянах, говорят об агрессивности и коварстве их цивилизации).

Работает в истории «Гермес» - Квинта и ошибка асимметрии: возможный успех в контакте земляне интерпретируют как свой, провалы же в стратегии контакта объясняют обстоятельствами.

По Герберту Келли и Аронсону объяснение ошибок восприятия, понимания Другого приводит к определённым механизмам социального познания.

Первый из них - приписывание эффекта той причине, которая воспринимается как наиболее близкая ему по времени (хотя действительной причиной могут быть другие, отдаленные по времени).

В истории «Гермеса» сам факт приближения ракет квинтян к кораблю землян объясняется как опасность узнавания квинтянами секретов Земли.

Второй - причина считается важной, если она «усиливается» в сознании познающего необходимостью преодоления препятствий. Усилия, потраченные землянами на контакт, «не должны пропасти даром» - поэтому со стороны «Гермеса» идет эскалация силы. Око за око, зуб, за зуб. И выскочить из этого процесса оказывается маловозможным: усилия должны быть вознаграждены.

Третий - обесценивание. Когда при наличии альтернативных версий причин событий одна из них не принимается во внимание, как мешающая сохранить его первоначальное объяснение.

В итоге - неверное знание, неверное понимание Другого, его действий, намерений.

В развертке по времени эти механизмы действуют как бы в виде психологических воронок, и этих воронок в ситуации познании Другого - не одна.

Во-первых, это принятие решения об определенных действиях. Принятое решение устраняет возможность обсуждать иные альтернативные действия. Интерес только к идеям, продолжающим, развивающим принятое решение - к противоположным идеям - слепота.

Решение землян о контакте любой ценой относит на периферию их сознания все решения, кроме «любой ценой».

Еще одна воронка - самовознаграждение. Если информация извне, про ситуацию, Другого неутешительна, надо себя похвалить, хоть за что-то. («Как тщательно все продумывалось!», «Выбрано лучшее из худшего!»…). И здесь же рядом - оправдание своих действий неизбежностью - «другого не дано!»

Есть ли хоть какие-нибудь возможности непопадания в воронку, возможности конструктивного разрешения такого когнитивного диссонанса? По Аронсону, диссонанс уменьшается, если познающий человек понимает свое стремление к защите Я и понимает способы такой защиты.

Почему же, почему же это было не дано экипажу «Гермеса» и разведчику Марку Темпе?


3. Альтернативный эпилог

Совещание на «Гермесе».

Командир: «С Квинты на частоте Темпе пришло послание, подписанное кодом разведчика. Он просит выслать за ним шатл. Я прошу прочитать послание и высказать свои суждения».

...

- Спасся!

- Спасли!

- Это ловушка. Мозг мнемоскопирован и создано нужное им послание.

- Никаких намёков на умение квинтян мнемоскопировать мы не имеем ...

- А откуда они, намёки, могли взяться?

- Разведчик может быть жив, но нести на себе и скафандре вироиды, физические вирусы. Его возвращение - опасно для «Гермеса».

- И для Земли.

- Но одна жизнь также ценна, как жизнь человечества

- Может быть, вироидов нет, но его сознание контролируется. Им нужен второй аппарат.

- Не обязателен контроль сознания, достаточно сильного психологического давления.

- Разведчик ему не поддастся.

- Да?

- А если это контакт?

- Хорошо, контакт. Но каков его мотив?

- Страх!

- Любознательность!

- Набор политического веса хозяев!

- Выгода ...

- …

Командир: «Благодарю всех за высказанные мнения. Решение принимать мне.»






7. Сергей Поляков, профессор кафедры психологии УлГПУ. Ульяновск

Полибиографии пана Лема

Как-то Станислав Лем сказал - из жизни любого человека можно сочинить несколько разных биографий.

Может быть, это верно не для всех, но для пана Станислава - это так.

Жил-был сосредоточенный на понимании и размышлении интеллектуал. В старших классах лицея у него был IQ (измеренный тестами коэффициент интеллектуальности) чуть ли не самый высокий в стране. Он читал книги по кибернетике, философии, генетике, физике, физиологии мозга и лингвистике. А потом писал о том, что из этого понял и какие выводы сделал. Иногда эти мысли и теории превращались в научно-фантастические произведения. Но как только представлялось возможным, художественная форма толкования мира выбрасывалась и идеи оформлялись в виде научных эссе.

Жил-был выдумщик миров. В детстве изобретатель несуществующих машин и стран. В молодости - автор реалистических романов, рассказов и поэтических сочинений. Во взрослости - создатель то ли разумного то ли неразумного океана Солярис, интеллектуального сообщества железных мушек «Непобедимого», странного беатризированного будущего «Возвращения со звезд», таинственного мира цивилизации Квинты («Фиаско»).

Жил-был - борец. Во время большой войны участвовавший в национальном сопротивлении, писавший в пятидесятые годы статьи а защиту опальной генетики и «сомнительной» кибернетики. Нападавший в шестидесятые и семидесятые на каноны американской фантастики. Не скрывавший своего понимания пагубности любой социальной системы тоталитарного типа. Пребывавший в восьмидесятые годы, в дни военного режима, вдали от родной Польши - в Австрии и Германии. Писавший из этого «ближнего далека» популярные на Родине эссе, показывающие абсурдность и неконструктивность существующего в родной стране состояния.

Жил-был скептик и насмешник. Посмеивающийся в юности над нелепостью воинской службы. Обессмертивший на всю Вселенную Всегалактического путешественника Йона Тихого, межзвездного профессора Тарантогу, знаменитейших кибернетических изобретателей Клапациуса и Трурля. Сочинявший рецензии на несуществующие книги и трактаты о несуществующих науках В которых, сквозь маску серьезности и учености, проглядывал насмешливый и ехидный взгляд автора.

Все эти истории, биографии, ипостаси одного человека - Станислава Лема. Можно ли их соединить в одну судьбу, в один образ, в один культурный канон?

Может быть, и да.

Станислав Лем был единственным в мире НАУЧНЫМ фантастом. Если под научной фантастикой понимать тексты, основанные на глубоком понимании возможностей и благоденствии науки, но посвящённые её границам, рискам, тревогам и опасностям.

В каких формах существуют эти тексты, не столь важно. В развесёлых рассказиках галактического Мюнхгаузена Тихого. В ядовитых монологах гения-математика («Глас господен»). В виде рецензии на отсутствующий в нашей реальности роман «Группен фюрера Луи шестнадцатый». Или как странички - эссе, чем Лем увлекался в последние годы своей жизни.

Станиславу Лему была дана достаточно длинная жизнь - восемьдесят пять лет. Все реже доносился его голос из краковского уютного дома, все реже читатель обнаруживал в магазине и в газете новые тексты, подписанные паном Станиславом. Но так и кажется, что каждый день, на рассвете, в своем кабинете в доме в вишневом саду появляется немолодой человек с умным, печальным взглядом, слегка замаскированным простыми функциональными очками, и начинает в сообществе с ноутбуком или более привычной пишущей машинкой открывать новые тайны, нет, не будущего, а настоящего. Потому что по Лему - научная фантастика - это настоящее, одетое в галактические одежды.






6. Дмитрий Овчинников, литератор. Новосибирск

Станислав Лем, Андрей Тарковский и два «Соляриса»

Жанр фантастики является одним из самых массовых и популярных литературных направлений. Среди его представителей – Жюль Верн, Герберт Уэллс, Александр Беляев, Рэй Бредбери, Айзек Азимов, Стивен Кинг. Особое и весьма почётное место в этом пантеоне занимает польский писатель-фантаст Станислав Лем, а также его культовый роман «Солярис».

Говорить о «Солярисе» можно бесконечно. Причём как о самой книге, опубликованной в 1961 г., а написанной преимущественно в 1959-1960 гг., так и о фильме, снятом десятью годами позже – в 1972 г. великим режиссёром Андреем Тарковским и по праву считающемся шедевром мирового кинематографа. Причём здесь нужно понимать, что речь в данном случае идёт о двух самостоятельных произведениях искусства, каждое из которых обладает собственной самоценностью. Фильм Тарковского не есть в полном смысле слова экранизация романа. Книга здесь выступает скорее базисом, исходной точкой, первоосновой для размышления над глобальными, фундаментальными вопросами бытия. И на некоторые вопросы Тарковский находит свои, не совпадающие с исходником ответы.

Это, к слову, стало причиной конфликта между режиссёром и писателем, который считал, что экранное воплощение его книги слишком сильно разнится с первоисточником.

Думаю, нет смысла отдельно останавливаться на содержании книги и фильма. Каждый образованный человек так или иначе с ними знаком. Мне в данном случае интереснее коллизия взаимоотношений двух великих художников, создавших не менее великие произведения с одинаковым названием, но немного разным наполнением.

В России этот (пожалуй, самый известный) роман Лема с самого начала пользовался большим успехом и популярностью. Уже через несколько лет после публикации «Соляриса» появился его первый русский авторизованный перевод, выполненный Дмитрием Брускиным. Он и по сей день считается каноническим, несмотря на некоторые расхождения с оригиналом. Первые отзывы советских критиков были в основном негативными, но это не помешало его огромной популярности среди советских читателей – слишком уж разительно он отличался от господствовавшего тогда у нас соцреализма и даже советской фантастики. Во время визитов Лема в СССР поклонники буквально носили писателя на руках. Неудивительно, что вскоре роман был экранизирован.

Немногие сегодня помнят, что первым у нас «Солярис» экранизировал ещё в 1968 г. Борис Ниренбург, но тот фильм остался незамеченным публикой. А фильму Тарковского, появившемуся четырьмя годами позже, можно не сомневаться, уготовано бессмертие.

Сам Андрей Арсеньевич впоследствии подчёркивал, что идея снять фильм по «Солярису» не была связана с его интересом к научной фантастике. Режиссёр прочитал роман по-своему, увидев в нём волновавшую его морально-нравственную проблематику. Он говорил о том, что «это роман не только о столкновении человеческого разума с неведомым, но и о моральном конфликте, связанном с новыми открытиями в науке».

К слову сказать, известно, что к Тарковскому советские чиновники от кино относились без большой любви, чиня всяческие препятствия и мешая работать. Но его идею снять «Солярис» они поддержали. Возможно, не последнюю роль в этом сыграло то, что в 1968 г. на мировые экраны вышел фильм Стэнли Кубрика «Космическая одиссея 2001 года». «Солярис» Тарковского в этом смысле можно рассматривать как своего рода «наш ответ Чемберлену».

Вместе с Тарковским над сценарием фильма работал известный сценарист Фридрих Горенштейн. Именно ему принадлежат сцены, которых не было у Лема и которые стали украшением фильма. В частности, сцена прощания Криса Кельвина с родительским домом перед полётом на Солярис. В целом Тарковский остался доволен тем, как Горенштейн перенёс на бумагу его идеи – оставалось лишь согласовать их с автором книги.

Встреча Тарковского и Лема состоялась в Москве в октябре 1969 г. Но особо успешной её не назовёшь. Писатель, остановившийся в гостинице «Пекин», принял гостей довольно холодно и остался недоволен изменениями, внесёнными в фабулу повествования. В результате Лем всё же дал разрешение а экранизацию, но, надо полагать, без большого воодушевления. Сам он описывал этот эпизод в газетном интервью так: «Из-за «Соляриса» мы здорово поругались с Тарковским. Я просидел шесть недель в Москве, пока мы спорили о том, как делать фильм, потом я обозвал его дураком и уехал домой. Тарковский в фильме хотел показать, что космос очень противен и неприятен, а вот на Земле — прекрасно. Но я-то писал и думал совсем наоборот».

О недовольстве Лема встречей с советским режиссёром и сюжетом будущего фильма говорит, например, то, что 27 апреля 1970 г. он направил письмо руководству «Мосфильма», где высказал свои принципиальные возражения. В частности, речь шла о том, что «сценарий далеко ушёл от подлинника», о том, что сценаристом введено большое количество персонажей и событий, которых нет в книге. Также Лем указывал на то, что с ним не был согласован окончательный вариант сценария, хотя Тарковский по договору должен был это сделать. В конце письма он подчёркивает, что настаивает как автор, чтобы, «коль скоро фильм снимается по моей книге, он остался ей идейно и художественно верным», что необходимо проверить, «действительно ли сценарий передаёт суть романа».

Похожие тезисы писателя содержатся в книге польского литературоведа Станислава Береся «Разговоры со Станиславом Лемом», вышедшей в 80-х гг., где Лем более подробно расшифровывал свои претензии к сюжету и идейному наполнению фильма. К слову, «Солярис» в 1974 г. демонстрировался по польскому телевидению, но писатель его толком так и не посмотрел. По его словам, он выключил телевизор, поскольку «не выдержал».

В основном Лем упирал на то, что Тарковский снял вовсе не «Солярис», а «Преступление и наказание» Достоевского. «Ведь из фильма следует только то, что этот паскудный Кельвин довел бедную Хари до самоубийства, а потом по этой причине терзался угрызениями совести, которые усиливались ее появлением, причем появлением в обстоятельствах странных и непонятных». И ещё: «В моей книге необычайно важной была сфера рассуждений и вопросов познавательных и эпистемологических, которая тесно связана с соляристической литературой и самой сущностью соляристики, но, к сожалению, фильм был основательно очищен от этого. Судьбы людей на станции, о которых мы узнаем только в небольших эпизодах при очередных наездах камеры, — они тоже не являются каким-то экзистенциальным анекдотом, а большим вопросом, касающимся места человека во Вселенной, и так далее. У меня Кельвин решает остаться на планете без какой-либо надежды, а Тарковский создал картину, в которой появляется какой-то остров, а на нём домик».

Сам Тарковский объяснял, что для него главным был «вопрос отношения человека к его собственной совести». И именно об этом был его фильм.

В конце концов, расхождения между книгой и фильмом объясняются легко: это просто два разных жанра. Как бы там ни было, а фильм прочно вошёл в золотой фонд мировой культуры. Как и сам роман, к слову. Это, на мой взгляд, самое важное.






5. Ольга Рыжкова, корректор. Вологда

Мое открытие Станислава Лема

Впервые я познакомилась с писателем-фантастом Станиславом Лемом в тринадцатилетнем возрасте. В этот период я увлекалась астрономией и космонавтикой, перечитала все книги на полке «Фантастика» в детской библиотеке. И вот дошла очередь до Станислава Лема. Библиотекарь меня предупредила, что для моего возраста «Магелланово облако» рановато, но я решила все же взять эту книгу.

Книга действительно трудная для восприятия подростка: долгое вступление перед собственно путешествием на космическом корабле. Признаюсь честно, в первый раз до полета я не добралась. Отнесла книгу обратно в библиотеку.

Второе знакомство произошло чуть позже - через непринятие фильма Тарковского «Солярис». Почему-то мне показалось, что Лем не мог такого написать. И я снова отправилась в библиотеку за книгами. «Солярис» Станислава Лема подтвердил мою версию: у писателя в романе все по-другому, и таинственный Океан не рождает фантом маленького клочка Земли. Все гораздо сложнее и опаснее для человека. Роман мне понравился, и моя рука вновь отыскала на полке «Магелланово облако».

После философских рассуждений Толстого в романе «Война и мир» язык повествования Станислава Лема стал мне более понятным. Я дочитала историю до конца и решила для себя, что моя жизнь никогда не будет связана с космическими исследованиями. Ведь встреча с неземным разумом может привести к гибели человека, нашей планеты.

«Внимание! Человек в опасности!» - эти строки из романа «Магелланово облако», несомненно, могут стать эпиграфом ко всему творчеству Станислава Лема. И в «Солярисе», и в «Эдеме», и в «Возвращении со звезд» - везде просматривается эта мысль. Так, например, в «Рассказах о пилоте Пирксе» главному герою часто приходится иметь дело с роботами, роботизированной техникой. Люди, по мнению писателя, создавая искусственный разум, роют сами себе могилу. А пилот Пиркс отстаивает право человечества на существование. Он безжалостно списывает роботов на утилизацию (рассказ «Терминус»), уничтожает робота, получившего сбой программы (рассказ «Охота на Сетавра»), выходит победителем в споре человек - робот во время совместного экспериментального полета, просчитав не только возможные верные и неверные действия человека, но и «ход мысли» биологического робота, который думал, что обманул капитана (рассказ «Дознание»). Робот ждал неверного приказа капитана корабля, который должен был привести к гибели экипажа. Этот приказ услышали бы на Земле и сделали бы соответствующие выводы, а именно: человек оказался в опасности, а робот исправил человеческую ошибку.

Станислав Лем постоянно подчеркивает мысль о том, что технике доверять до конца нельзя: как только мы поверим в непогрешимость искусственного интеллекта и перестанем его контролировать, мы вымрем как вид.

В упоминаемом выше романе «Магелланово облако» команда отправляется в длительное путешествие - на Земле пройдет двадцать лет, на борту - около пятнадцати. В полет набирали и мужчин, и женщин, причем, если у кандитата на участие в экспедиции были жена, дети, они все включались в команду (в «Возвращении со звезд» - противоположная ситуация: отбирали людей одиноких). Это делалось из гуманных побуждений - спасти близкие связи, а значит, спасти человечество от гибели. На «Гее» (очень говорящее название) были воспроизведены все возможные виды, ландшафты, которые существовали на Земле. Экипаж не должен был забыть свою родную планету, но и скучать по ней тоже не должен был. Именно поэтому так тщательно продумывались все интерьеры - от рубки до комнат отдыха. По пути своего следования к Альфа Центавра экипажу пришлось взять на борт человека, пострадавшего от столкновения с «Геей». Несмотря на то, что пилот сам был виновен в опасных маневрах, бригада врачей делала все возможное, чтобы спасти ему жизнь. Встретился им в пути и старый корабль, запущенный еще в двадцатом или двадцать первом веке, несшем на своем борту ядерное оружие. Корабль-призрак, блуждавший в космосе и несший в себе угрозу, пришлось взорвать, а инопланетяне посчитали это актом вторжения на свою территорию. Чуть было все не закончилось печально: снова Человек был в опасности.

Фантастика сродни сказке: и в сказке, и в фантастике есть «намек, добрым молодцам урок». Урок польского писателя - надо защитить Человека от опасности, которую он сам себе готовит. Давайте помнить об этом предупреждении Станислава Лема!






4. Кирилл Геворков, психолог, сотрудник маркетингового агентства. Москва

“Космос с человеческим лицом”

Среди моих знакомых найдётся немного любителей Научной Фантастики как в кино, так и в литературе. Но если на фильм в этом жанре ещё можно уговорить пойти кого-нибудь, то не заставишь же человека потратить несколько часов на прочтение романа в жанре, который вызывает непонимание и комментарии наподобие: "Это какие-то небылицы", "Зачем читать то, что не имеет отношения к реальности?". И с одной стороны такие замечания кажутся рациональными, но с другой, когда я вспоминаю творчество Станислава Лема, мне хочется возразить и открыть глаза всем "критикам" Научной Фантастики, дав понять, что произведения Лема - это нечто большее, чем просто небылицы о будущем.

Так чем же примечателен автор? Для меня прежде всего тем, что он пишет в этом жанре не какие-то космические блокбастеры, если сравнивать с теми научно-фантастическими книгами и сценариями фильмов про космос и будущее, которые популярны сегодня в широких массах. Его истории имеют человеческое лицо и раскрывают не столько мир будущего с его нереальными сейчас технологиями (которые возможно и не возникнут в будущем), сколько личные переживания и проблемы персонажей, сталкивающихся с этим самым миром. Так в своём произведении "Возвращение со звёзд" мы видим самого настоящего старого вояку, этакого "афганца", который сталкивается с вполне реальным в наше время комплексом и проблемами с адаптацией в "нормальном" обществе. С той лишь разницей, что он возвращается не с земной войны, а из далёкого путешествия в открытый космос, которое к тому же по Земным меркам прошло гораздо дольше для Землян, чем для путешественников. И пусть теория относительности времени Эйнштейна сомнительна, а возможность путешествий во времени научно не доказаны, но волей-неволей начинаешь воспринимать этого горе-путешественника с его непониманием происходящего вокруг, бытовыми проблемами и одиночеством как вполне реального человека. Себя таким образом легко можно представить на его месте, а вместе с тем и будущее с нереальными технологиями и сказочными явлениями, которые для нас сегодня всё равно что полёт на луну двести лет назад, кажется не таким уж и потусторонними.

В этом и есть на мой взгляд одна из ключевых особенностей творчества Лема - в его фантастическом будущем есть место для обычного человека. При этом именно научно-фантастической составляющей романов Лем тоже стоит отдать должное. Он умело подходит к описанию экспедиции на дальнюю планету, создавая гипотетически возможные условия как на космическом корабле, так и в инопланетном мире, не забывая про важные детали. Его персонаж - это не мускулистый пилот звездолёта с бластером в руке - это рефлексивный, но сильный физически учёный и первооткрыватель, который если и рискует жизнью, то не ради геройства и красивой принцессы, а ради своих товарищей или успеха миссии. Возможно некоторым читателям размышления персонажей Лема покажутся местами затянутыми, а диалоги будничными, но таким образом автор показывает, что в далёком будущем каким бы недосягаемым оно ни было, всегда есть место простым явлениям, которые рядом с нами постоянно здесь и сейчас - это и обычная дружба, мелочи и психологические проблемы повседневной личной жизни и поиск в них смысла, с которыми так или иначе нам всем приходиться сталкиваться сегодня.

Но так как фантастика привлекает многих новыми идеями и возможностью заглянуть в завтрашний день, то эту способность творчества Лема не стоит умалять. Автор в полной мере наделён даром переносить читателя в мир будущего, предлагая свои версии грядущих достижений научно-технического прогресса и новых открытий и порой прямо таки будоражит воображение. И пусть где-то не хватает, ставшего привычным, современному любителю фантастики стремительного развития сюжета. Но тем не менее сами идеи Лема не оставляют шансов для скуки во время чтения.

В основе сюжетов лежат нетривиальные истории, проникнутые порой загадками, ответ на которые ты жаждешь найти на следующих страницах. Что это за неведомые движущиеся объекты на горизонте? Кто построил таинственные сооружения на дикой планете и оставил немыслимый след? такое впечатление, что в "Эдеме" ты в какой-то момент являешься не читателем, а членом группы экспедиции, пытаясь вместе с друзьями починить космический корабль, чтобы вернуться домой на родную Землю из далёкого неприветливого мира.

Поэтому, всем кто считает, что научная фантастика - это сказки, не имеющие отношения к реальности, не смогут упрекнуть Станислава Лема в излишнем увлечении фантазиями на тему будущего. Это именно Научная Фантастика и каких-то нелепых вещей в его творчестве найти не получится. Описываемые события не выходят за рамки теоретически допустимых и могут произойти пусть и в далёком будущем. Например, полёт в дальний космос и высадка на потенциально обитаемой планете. Ни для кого не секрет, что экзопланеты существуют, а вот как туда добраться - это уже вопрос к развитию новых технологий, таких как двигатели, прочные материалы и источники энергии. При этом внутренний мир персонажей найдёт отклик у чувствующего читателя и поможет найти ответы на вопросы актуальные уже в дне сегодняшнем.





3. Александр Шушеньков, писатель, журналист

Дао Лема

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ПУБЛИКАТОРА

Предлагая редакции рукопись, найденную в железной бочке, рухнувшей в последнее полнолуние с неба на мой балкон (и повредившей, между прочим, хранящиеся там черновики новых фантастических романов), я хорошо понимал, что не могу доказать реальность автора обнаруженного текста. То, что он, будучи поляком по происхождению, писал на русском языке, лишь усиливало подозрения. Кроме того, поразительные хвастовство и фамильярность по отношению к великому юбиляру, к которому лично я испытываю глубочайшее почтение, сеяли во мне дополнительные сомнения… И все же я решил: была, не была! Пусть редакция сама разбирается, что тут правда, а что – вымысел. В конце концов, я за это не несу никакой ответственности, и, если текст будет опубликован, все претензии – к Ийону Тихому!
Александр Шушеньков

Совершая очередное путешествие по одной из бесконечных параллельных вселенных, и застряв в местной черной дыре, не могу быть твердо уверенным, что мое эссе дойдет вовремя до журнала «Новый мир», тем более – в неискаженном виде. Увы, из-за проклятой гравитационной сингулярности связь с профессором Тарантогой потеряна, так что остается единственный выход: сунуть исписанные листки в пустой бочонок из-под кислорода, как делал я когда-то, и бросить его в бесконечное Информационное Пространство – авось, какой-нибудь добрый самаритянин обнаружит, да передаст его по назначению.

Заранее извиняюсь, если из-за неизбежных информационно-пространственно-временных искажений что-то покажется читателям непонятным, что-то – спорным, а что-то – вообще наведет на мысли о моем умственном расстройстве. Нет, спешу всех успокоить: я, Ийон Тихий – знаменитый капитан дальнего галактического плавания, нахожусь в здравой памяти и трезвом уме, невзирая на космическое одиночество и вызванное этим отсутствие достойных собеседников. Игра в шахматы с электронным мозгом, изучение поведения галактических скоплений, наконец, чтение книг выдающихся умов человечества – вот лучшее лекарство от сумасшествия! Итак, что я считаю необходимым сказать человечеству по поводу столетнего юбилея моего автора? Разумеется, вначале – слова благодарности ему. Ну, это понятно: не будь Лема, создавшего еще и профессора Тарантогу, никто на Земле (да и в других галактиках-вселенных) не узнал бы о моем существовании. Спасибо, пан Станислав!

Без ложной скромности, каковая присуща была лишь самому Лему, отмечу главную его заслугу: всемерную популяризацию Ийона Тихого. И еще добавлю: благодаря нам с Лемом, удалось привлечь миллионы читателей к серьезным проблемам Космоса, причем не только техническо-технологического свойства. Он первым прикоснулся в художественно-философской форме к вопросам Познания Неведомого! Важно подчеркнуть, что особые достоинства многоуважаемого пана Станислова заключены именно в фантастической гармонии художественного, научно-технического и философского компонентов его произведений. Конечно, не все нюансы этих великолепных работ доступны тем, кто не знает языка оригинала, но я лично был свидетелем, как умирал от смеха некий Александр Шушеньков, читая (даже в переводе!) мои «Путешествие седьмое» и «Путешествие двадцать восьмое», а также «Футурологический конгресс» и «Осмотр на месте». По неподтвержденным слухам, под влиянием Лема этот господин также занялся писательством, сварганив некое варево под названием «Бесконечная жизнь майора Кафкина».

Впрочем, Бог с ними, бесконечными графоманами-подражателями, важнее другое – то, на что до сих пор не обратил внимания ни один поклонник и исследователь творчества Лема. Что ж, придется именно мне из моего космического далека высветить поразительный факт: Станислав Лем – это реинкарнация величайшего китайского мыслителя Лао-цзы!

Я пришел к такому выводу благодаря обстоятельству, указанному ранее: космической возможности читать книги (в том числе, разумеется, и написанные самим Лемом), не отвлекаясь на посторонних. Так и вышло, что к упоминаемым еще в «Осмотре на месте» работам Пола Фейерабенда, Бертрана Рассела, Джона Дьюи, Уилларда Куайна, Альберта Эйнштейна, Карла Поппера я проработал также Гегеля, Витгенштейна, Кьеркегора… Впрочем, нет смысла перечислять всех, потому что дошла очередь и до книги «Дао Дэ Цзин».

И тогда меня осенило: а ведь «Дао – вечное, неизменное, непознаваемое, бесформенное начало, подлинная основа вещей и явлений», как написал Ян Хин-шун – это же и есть предмет (если так можно выразиться) исследований Станислава Лема! Стоит лишь осознать, что Лем и Лао-цзы (у них даже имена на одну букву начинаются!) – проявление одной вневременной бесконечной личности, и все становится гораздо более понятным.

Таинственный Океан в «Солярисе» – лишь одно из непостижимых человеку проявлений дао: «Вот вещь, в хаосе возникающая, прежде неба и земли родившаяся… беззвучная… лишённая формы! Великое – оно в бесконечном движении. Находящееся в бесконечном движении не достигает предела. Не достигая предела, оно возвращается к своему истоку».

Лем образно и понятно обозначил скрытую от глаз проблему, он подставил ступеньку остальным людям, чтоб мы вернулись к мудрости древних, смогли приподняться над обыденностью и постичь в «Кибериаде», что «Безымянное есть начало неба и земли, обладающее именем – мать всех вещей».

Благодаря Лему по-новому открывается нам и мысль Лао-цзы: «Дао бестелесно. Дао туманно и неопределённо. Однако в его туманности и неопределённости содержатся образы… скрыты вещи. Оно глубоко и темно. Однако в его глубине и темноте скрыты тончайшие частицы. Эти тончайшие частицы обладают высшей действительностью и достоверностью».

Замечательно подтвержается даоский постулат «Небо и земля не обладают человеколюбием и предоставляют всем существам возможность жить собственной жизнью» в романе «Непобедимый», а тезис «Превращения невидимого бесконечны» – в сборнике «Абсолютная пустота».

Перечитаем лемовские «Записки Всемогущего» или – особенно! – «Голем XIV», и невольно найдем в них подтверждение того, что «…бытие и небытие порождают друг друга».

Загадочная, и полная скрытых смыслов «Рукопись, найденная в ванне» оказывается на самом деле подобной тому сосуду, о котором древний китаец написал: «Из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них».

Я, знающий пана Станислова лучше всех, смело могу утверждать, что его величие состоит не только в феноменальной эрудиции и широте интересов, в способности выйти за пределы узкочеловеческого подхода к постижению мира, но также и в художественном таланте донести до других свою уникальную точку зрения, ибо сказано: «Совершенномудрый исходит не только из того, что сам видит, поэтому может видеть ясно; он не считает правым только себя, поэтому может обладать истиной; он не прославляет себя, поэтому имеет заслуженную славу; он не возвышает себя, поэтому он старший среди других».

Великому Станиславу Лему исполняется сто лет. Да, физическое его тело закончило существование, но дух бессмертен, и продолжает свой Путь…

«Когда дело завершено, человек должен устраниться. В этом закон небесного дао».





2. Тадеуш Каппаза, сотрудник инвестиционной компании

Мне тут позвонили из Космоса

Несколько лет назад по пути из Лондона в Мельбурн я провёл неделю в Кракове в гостях у друга Хенрика. В один из дней мы поднялись на Курган Костюшко, но шли туда не самым коротким путём, а через Сальваторское кладбище, где Хенрик подвёл к могиле Станислава Лема. Мы там оказались не одни. Пожилой седой мужчина уже стоял у надгробия и активно артикулировал. Уже позже на кургане Хенрик спросил меня узнал ли я их знаменитого первого польского космонавта, самого-самого первого, не Мирослава Гермашевского, а Ийона Тихого. Я не понял, удивился, воспринял слова польского друга как шутку, но промолчал. Уже в самолёте из Кракова я вдруг обнаружил в кармане куртки небольшое письмо с инициалами I.T. Прочтя текст (он был на русском языке), я понял, что это весточка от того странного человека на кладбище - Ийона Тихого (Ijon Tichy):

Жизнь на планете Лемзя очень напоминает земную. И лемзяне похожи на землян. Есть, однако, в их биологии особенность, которая кардинально отличает жителей Лемзи от таковых, но на планете Земля. Они легко регенерируют части тела. Отруби лемзянину руку, так он через несколько дней придёт с новой, точно такой же. Даже не отличишь никак. Боль при отрубании есть и кровища льётся, но всё легче происходит, чем у нас. Лемзянин вдруг вздрогнет и вскрикнет, словно ему укол сделали. А это ему обе ноги бензопилой отрезали. Голову регенерировать или внутренние органы (типа печени) лемзянам советуют в госпитале, под неусыпным надзором врачей. Всё остальное - амбулаторно. Получите талончик в регистратуре!

Многие злоупотребляют этими своими волшебными свойствами тела. Стареющие дамы отрубают то, что сморщилось и отвисло. Старики-мужчины обычно ограничиваются одним, но важным, местом. Им нравиться быть седым, мудрым, но ловким и неугомонным в будуаре. Это поведение пожилых людей создает одну из социальных проблем на планете Лемза. Молодёжь не влюбляется в молодёжь. Старичков, старух им подавай, да побогаче.

Другое поветрие - контактные виды спорта типа сабельных боёв. Если на Земле сабли будут тупые или из пластика, то на планете регенерирующих спортсменов всё взаправду. Начальник на работе не удивляется, если в понедельник утром звонит сотрудник и сообщает, что на работу он прийти не сможет (не на чем). Но к концу недели будет, как штык.

Землянам рекомендуется по прилёте на Лемзю чётко напоминать всем новым знакомым, что мы-то не можем вырастить себе новые руки-ноги-сердца. Особенно по пьяни следует быть осторожным. В Пабах и Клубах много острых предметов. Сейчас стало чуть легче быть землянином на Лямзе Сейчас стало чуть легче быть землянином на Лямзе, но скучнее. Пабы и Клубы из-за проклятой инфекции (говорят, что тоже привезённой с Земли) почти полностью опустели. Нет никакого интереса в них ходить.Как ты сможешь в шутку отклацать другу оба уха ножницами, если подходить к нему близко нельзя? И на чём будет маска держаться до того как уши регенерируются?

Лемзянин Датеуш рассказывает:

Самым популярным экзотическим рестораном в нашем городе в последнее время является Пики-Чоки, расположившийся недалеко от центра сабельных единоборств. Идею целиком содрали с земного мюнхенского ресторана Чики-Поки.

Главная фишка ресторана - это непредсказуемость еды, предлагаемой там. Меню нет и заказать ничего нельзя. Официант приносит то, что приготовили повара под чутким руководством создателя и владельца, которого тоже все зовут Пики-Чоки. Он через маленькое оконце в кухне смотрит на клиента и быстро даёт указания поварам. Еду приносят, закрытую крышкой, плотно сидящей на тарелке. Запах не выбивается из под неё. Трогать тарелку или как-то ещё подглядывать не разрешается. Если поймают за этим занятием, сразу появляется сабля-мастер из соседнего центра сабельных единоборств, который и выглядит как самурай. Шрамов на нём так много, что в ресторанном зале всё и все сжимаются в точку. Нашкодивший посетитель ретируется в одно мгновенье ока. Утверждают, что сабля-мастер (он же вышибала) является также чемпионом по лопатному бою без правил и бензопильным поединкам.

Официант приносит еду и спрашивает: "Пики-Чоки?" Посетитель платит за блюдо, угадывая сколько оно может стоить. Или один жалкий Лерой (валюта планеты Лемзя) или несколько тысяч. Он тоже говорит, но утвердительно: "Пики-Чоки!""После поднятия крышки опротестовывать цену и пищу ни едок ни ресторан не могут. Финита! Посетитель может сказать: "Нэй!". Блюдо уносится на кухню. Оно может быть позднее принесено кому-нибудь или тому же человеку или отдано на благодетельную кухню, где питаются бездомные. Как поступить с едой, от которой отказались, решает снова создатель и владелец ресторана по имени Пики-Чоки.

Мне однажды принесли...

...мою же руку, что я потерял за день до этого на тренировке в сабельном центре.

К руке подали морковку и тёрочку к ней, за что я заплатил тридцатку Лероев. Я заорал, что они не Пики-Чоки, а Кани-Балы!

И потребовал вернуть деньги.

Конфликт разрешился легко и просто. Рука оказалась искусно сделанным тортом. Весь зал встал и запел "Хаэппи Бёздэй, Диар Датеуш!" Из кухни выбежали повара, сам Пики-Чоки, сабля-мастер (он же вышибала) и мой хороший друг Нират, который всё это и придумал. Сабля-мастер Пики-Чоки даже прочёл "Марсианские" (как он сказал) стихи собственного написания. Описанные в стихах события происходили на Земле:

Мне тут позвонили из Космоса
С тарелки пацан говорил
Нужны цифровые им пропуски
Для всех восемнадцати рыл

Сказал, что они Нападение
Сегодня на станут вести
Хотят в Мавзолее у Ленина
Достойно рядами пройти

И чтобы значки и открыточки
И селфи, когда разрешат,
У них на планете Пюпиточке
На Ленина "ловят" девчат

Но если зажмём мы билетики
И выставим роту солдат
С тарелочки хлюпнут "Приветики" -
Как сопли зелёненький град

"Вы помните?" - морда добавила -
"Планету по имени Марс?
Дык мы им похожий направили
Запрос. Ну и где Марс сейчас?

У них там щекастые мумии
Лежали в хрусталном ларце...
Надеюсь, Земляне, вы умные!"
Я вмиг изменился в лице.

Ведь я ж Марсианин! Фартовые
Мы были, пока из-за них
Зелёные сопли свинцовые
Не съели братанов моих

Весь вечер мой хороший друг Нират, который всё это и придумал, прятал от меня ножи.





1. Илья Пожидаев, журналист. Москва

В эпицентре взрыва

«Жить, как в сказке». А верно ли мы, собственно говоря, понимаем значение этой идиомы? Сказки-то ведь бывают не только радужно-жизнеутверждающие, но и вздорные, туманные, омерзительные, жуткие. Поди с наскоку разберись, что к чему приведет, и что откуда вытечет! Начинаться-то все может в ослепительном сиянии заоблачных эмпирей, на влажной перинке поднебесного водяного пара, под опахалами мягких архангельских крылышек. Ну а закончиться – в испепеляющем пламени термоядерной преисподней, с исступленно улюлюкающими чертями и в животном экстазе скалящимися дьяволицами. Последнее – особенно вероятно, ежели добровольно упустить контроль над нашей, сугубо человеческой и межличностной, ситуацией. Ежели положиться на матрицы, искусственные языки и прочие алгоритмы. Нас не раз и не два предупреждали о более чем вероятных бедствиях, но мы, увы, не вняли предупреждениям. Предпочли по близорукости своей расценить предупредительный выстрел как стартовый. В 1999 году увидел свет сборник Станислава Лема под названием «Мегабитовая бомба». По прошествии двадцати с гаком лет приходится с прискорбием, но с уверенностью констатировать: электронно-цифровой снаряд рванул взаправду. На полную катушку. И мы очутились в самом пекле. Причем внезапный выброс информационно-пиксельной энергии объял среду с исключительно высоким энергетическим потенциалом взрывоопасности.

В относительно малоизвестном сборнике Лема, изданном еще на излете прошлого тысячелетия, проводится линия грядущей технологической и мировоззренческой непредсказуемости, нелинейности, где-то даже алогичности. В грядущий хаос нас затащит, как это ни странно, наш же собственный комфорт. Вернее, наша острая потребность в этом самом комфорте. Виртуальный, в сущности сказочный, мир за счет собственной физиологической псевдо-приятности вытесняет мир реальный. Вплоть до абсолютного выхолащивания последнего. Покуда мы прохлаждаемся в тенетах Всемирной Паутины, из вымышленного измерения к нам, в наш реальный мир, жирными пачками выбрасываются трудноразрешимые коллизии. Всемирная Паутина местами заматывается в плотные коконы, намертво и без шансов на высвобождение вплетающие в себя сотни миллионов страдальцев по всему Земному шару. Реверс электронно-цифровой медали прямо противоположен ее аверсу. Спереди – добродушное девичье личико, сзади – огрызающаяся и уродливая физиономия, кою мы до сих пор пыжимся не замечать. Глобальная коммуникация на деле оказывается иллюзией и обманом. Депрессия, болезненное одиночество, отсутствие элементарных социальных навыков, патологическая зависимость от виртуальности – таков бич и лейтмотив «дивного нового мира», оперируя терминологией Олдоса Хаксли.

Лем признается, что теоретически зловредной антиматерии он опасается куда меньше, чем, на первый взгляд, бездонно полезного Интернета. Ведь любая прорывная технология, любая конструктивная новинка, наряду с жирным профитом, несет в себе колоссальный разрушительный боезаряд. Вещество, способное, чего доброго, сдетонировать. В самый неудобный момент. Там, где взрыва меньше всего ждут, и где к нему меньше всего готовы, – он, скорее всего, и шарахнет. Да так, что мало не покажется. В частности, телевидение – при всей его познавательной и развлекательной ценности – крайне пагубным образом сказалось и продолжает сказываться на детской психике. Всемирная Паутина располагает радикально большим энергетическим потенциалом. В том числе по части взрывоопасности. Лема беспокоил перво-наперво бесконтрольный рынок интернет-услуг, интернет-продаж и виртуальной кредитно-финансовой деятельности. С течением времени выяснилось, что виртуальные тенета расплетаются едва ли не во всех мыслимых и немыслимых сферах человеческой активности. От повседневного досуга и доставки продуктов – до масс-культуры с увесистыми кассами. «Мафии, каморры, банды, гангстеры, мошенники и «злоумышленники» всяких мастей получают доступ на арену информации наравне с потенциальными Эйнштейнами», – восклицает фантаст. Оказалось, поделом восклицает. Только выясняется, что даже не наравне, а в значительно большем объеме.

Мы видим, что система, запрограммированная на перманентное расширение и фонтанирующую спонтанность, с какого-то момента начинает неизбежно генерировать и транслировать хаос. В причудливых и зачастую уродливых вариациях. В таких, что уж очень тяжко выковырять источники опасности и залечить повреждения. Год от года нарастающее коммуникативное расщепление – при якобы всеобщей вовлеченности в бесперебойное общение всех со всеми. Анонимная и безнаказанная агрессия озлобленных неудачников, выплескиваемая в Сеть зловонными водопадами виртуально-фекальных потоков. Разгул «серых» и «черных» финансово-денежных схем. Перманентная утечка персональных данных. Десятки и сотни видов интернет-мошенничества, интернет-аферизма. Отождествление некоторыми людьми самих себя со своими сетевыми аккаунтами. Вот те угрозы и вызовы, которые уже совершенно точно распрямились в свой полный исполинский рост, что называется, здесь и сейчас. А то ли, надо полагать, еще будет! Прогресс – он, само собой, неудержим, всеохватен и калейдоскопически прекрасен. Однако ж, вместе с тем, нуждается в сопутствующих блоках, барьерах и фильтрах. Иначе наши обезличенные электронно-цифровые фантомы всенепременно спляшут задорный краковяк на наших остывших костях. На что, собственно, прозрачно намекнул польский фантаст и пророк номер один – еще, к слову, с лишком два десятилетия тому назад.

Впрочем, стоит ли так уж сгущать краски? Банально, однако истинно: не бывает худа без добра. Нынче приходится уныло разгребать руины экономических потерь от деятельности сетевых жуликов, зализывать репутационные раны – от верениц слитых компроматов, исцеляться от собственных пагубных интернет-пристрастий. Что поделать. Без поражений не добраться до триумфа. Вероятно, нам еще предстоит отгрохать новую Вавилонскую башню, упирающуюся электронно-цифровым пиком в заоблачные и покамест толком не перепаханные дали. Лем, кстати, сравнивает нарастающее засилье Интернета со Всемирным Потопом. Любопытно. Ведь Всемирный Потоп – он, как известно, все же вывел историю человеческую на качественно новый уровень. Хотя и грозил поначалу полным истреблением.

 
Яндекс.Метрика