Игорь Фунт. Здесь и сейчас


18 мая 2021
 
Литератор Игорь Фунт поделился своими впечатлениями о майском номере нашего журнала


Где может быть совокупление
Благоуханней белых роз,
А на закате неба рдение
Спасительнее, чем Христос. 
(В. Розанов о виршах Голлербаха. Из дневников Ю. Кублановского «Одиннадцатый».)
К блоковским отсылкам и Кублановскому ещё вернёмся…


Майский номер родился под сенью булгаковского 130-летнего юбилея. Также в год 300-летия присвоения Петру I титула императора всероссийского с формулировкой творца «знатных будущих дел и вечной родовой памяти». С легендами о клятвопреступлениях Государя-батюшки. И мало того — с байками о том, что Пётр — не «природный» сын царя Алексея. А — «подменный» отрок иноземца — служивого кондотьера Лефорта, торговца скобяным товаром. Поднявшегося до небес за пьяные дебоши и «амурные интриги», — достигнув должности царского наставника. 

Неизвестный, точнее, не очень знакомый широкой публике «Сергей Аверинцев. Воспоминания. Размышления. Посвящения» Ольги Седаковой — представлен в книжном обзоре Ирины Сурат. Аверинцев-учёный. Аверинцев-публицист. Философ-энциклопедист, переводчик-филолог — полигистор. О том, как ушли в тень монументальные работы Аверинцева по ахматоведению, Мандельштаму и теологии. Возводившие мост над реками невежества, околознания. Недопонимания признанных научных истин.
Последний президент Чехословакии — первый Чехии. (Статья С. Солоуха о книге вологодца И. Беляева «Вацлав Гавел»). Якутский фильм «Пугало» (Гран-при последнего «Кинотавра»). Оскароносный «Земля кочевников» Хлои Чжао. (Это кинокритика Натальи Сиривли.) Традиционные обозрения новейшей литературной публицистики и книг С. Костырко, А. Василевского.

«Мы живём за железной рекой». — Очень точно подмечено поэтом В. Лобановым в стихотворной подборке. Как бы подытоживая непростые перипетии прошедших лет. Подписав в печать «книгу прожитую»: «В рай живым не попадёшь, // ибо всяк живёт незримо. // Если мимо ты идёшь — // проходи, голубчик, мимо».
Связь времён — от былого, давно минувшего ко дню сегодняшнему — бережно и с большой любовью к каждой произнесённой фразе обрисовывают Бахыт Кенжеев с Андреем Ампиловым: «Когда легковерен и молод я был, // Любил оттянуться я всласть. // И гречку младую ужасно любил, // Почти как советскую власть». (Б. Кенжеев). «Я разлюбил семидесятых // Дух, заколдованный их круг. // И так кому не лень костят их. // Но что я вдруг?»… (А. Ампилов)

солдат по воздуху летит
не мыслимый себе
а рядом бабочка летит
уже с той стороны

Эта строка — Андрея Таврова. Объединяя память о прошедшем, явь со сном. Будто предчувствуя что-то незримое, говорит: 


…ты наганом лежишь в постели на шёлке и вате
Расстреляв свои пули всё горбясь хоть кончилась гребля

*

Ты короче пространства ты бел как на мёртвом рубаха
Ты чем стрелка часов и цифра надгробья короче
И кричишь петухом содрогаясь от рифмы и рвоты


Ему, в такт необъявленной грусти, подыгрывает Владимир Козлов (Ростов-на-Дону): «Так много войн — на каждой надо // умирать, а я один — и выбирать // не хочется пока, моя война — // её я не нащупал точный образ…» 

Квинтэссенцией прогремевшего мая звучат строки Айгерим Тажи (Казахстан):

Божий человек,
Улетишь на небо?
Там твои предки
Там твои детки
Ты один остался
На транзитной станции 

Проза: от центрального в номере повествования Марианны Ионовой о весьма раздёрганной по временным континуумам истории некоей русско-немецкой семьи («раздёрганной» в виду «ступенчатой», поколенческой сложности материала, упакованного в плотный насыщенный текст) — до «беспредметного» в кавычках, но ярко-живого, прозрачного языка С. Золотарёва (повесть «Прогулки с Бу»). Также стилистических находок в малой прозе Елены Георгиевской: «Поэзия — это труп, он будет пить старую воду. Расставит буквы не там, где надо». («Гипсовые поля»)

И — до «писателя-пешехода», как он сам себя иногда величает: — Владимира Березина. (Его цикл эссе о знаменитых русских рассказах идёт по отделу прозы.) Определяя идейно-эволюционным решениям положенное место, Березин скрупулёзно, под прикрытием надёжных источников разбирает солженицынский «Один день Ивана Денисовича» — в обрамлении Шаламова, Лакшина, Мандельштама, Мейерхольда etc. Владимир Березин в данном выпуске встретится нам снова — в рецензии на «Истребителя» Дм. Быкова. Где, уходя в технические тонкости авиационно-довоенного СССР, — с невидимой под научной терминологией ухмылкой: — критик ехидно отдирает непрочно приклеенные к основанию сюжета анекдотичные позументы (условно быковской, придуманной им) эпохи.

Исторический раздел представлен «весёлой» (в смысле социально-утопических подтасовок и легенд) петровской эрой в исполнении Сергея Нефёдова: «Загадки Петра Великого». Дебоширство-пьянство-страсть. Царёвы друзья-любовники-наставники. Голландия-Московия-Персия. Мореплавание и торговля. Предатели-шпионы-доносчики, задействованные в грандиозных «потешных» миражах: каспийском, китайском, индийском проектах. Первые бравурные морские победы, разорительные баталии. Кончившиеся русским Амстердамом — градом Петра. Своею реализацией лишь умножившего сонмы тайн, окутывающих эпоху.

Юрий Кублановский продолжает частично обнародовать свои дневники (были аналогичные публикации в 2010—2013-х годах). Теперь 2011 год, десятилетие назад. Цитаты из прочитанного. Радио-телевизор. Внимательный взгляд из окна поезда, трамвая. Крупные имена. Большие и малые события. Большие-малые люди. Хотя нет… Не бывает «малых» людей в исторической перспективе. Вдруг они чем-то и мелки, и продажны. «Что наша Русь? Какая-то каша, безволие, тусклость сознания и тусклость воли...» (В. Розанов, из корреспонденций П. Флоренскому). Заметки Кублановского по-лермонтовски полны пророчеств и предсказаний. Развенчанных наполеоновских мифов. Полны горечи, печали, звоночков очередной «российской гибели». 

Раздумья Юрия Михайловича нетривиальным образом пересекаются с фабулой статей Александра Чанцева и Александра Мелихова по поводу произведений Салтыкова-Щедрина, Достоевского, Толстого. Аллюзивно связанных со щедринским «Городом». С обрито-шельмованными мужичками Фёдора Михалыча, орущими свою «пьяную сиплую песню». Ассоциативно точно попадая в мишень современности.

Кублановский, Чанцев, Мелихов, Лекманов тщательно препарируют время. Растворяя его в ядрёной настойке с самым лучшим из имеющихся в наличии лекарств — классической русской литературой.

В заключение пара слов о литературоведческом очерке Олега Лекманова «“Записки юного врача” М. Булгакова как фрагмент его альтернативной автобиографии». К 130-летию со дня рождения великого русского беллетриста, драматурга.
Автор выносит на авансцену проблему некоей нестыковки меж годами реальной врачебной деятельности Булгакова в с. Никольское — и службой героя «Записок» в с. Мурьино. Ответ вроде бы ясен — надо было ввести в повествование, фоном, революционный 1917-й год. (Сам Б. приехал на работу в 1916-м.) 
Тут же возникает следующий вопрос: соорудив сей «шумный» антураж в закулисье: «рваное пальтишко, австрийское ружьё», — канва сюжета умышленно оставляет революцию за кадром, не используя её в полную силу. Почему? В чём смысл — сдвигать время со своего места, ежели не употребить по назначению?
Ответ находим в биографии Булгакова.
«Квасной» монархист, антисоветчик, не эмигрировавший только ввиду тяжелейшей болезни, Б. как бы облегчает жизнь своему герою. Во-первых, омолодив. Во-вторых, избавляя от собственных жутких душевных метаний: куда, зачем, с кем? Он не писатель. Он — врач. И поле сражения — не идеологический фронт. А — операционная. И его рать — доктора, медсёстры, помощники. Они всего лишь должны хорошо делать хирургические операции, лечить пациентов — в этом их предначертание, их война. Таким манером словно корректируя личную «неудавшуюся» биографию — линию жизни.
И отсылка в рассказе «Тьма египетская» к блоковской поэме «Двенадцать» неслучайна: «…а идёт моя рать. <…> Все в белых халатах, и всё вперёд, вперёд…» — Да, антисоветчик. Со многими вещами не согласен. Да, Троцкий — зловещий демон, одурачивающий безумцев.
Но, будучи (по ночам) летописцем и мемуаристом (днём — фельетонист), Булгаков въяве лицезрит и бессмысленность войны, и «горе-горькое, сладкое житьё», и невежество «глубинного» народа — крестьянскую дремучесть. Одномоментно — потаённую людскую мудрость. Страсть к настоящей правде. Перекликаясь с отнюдь не оптимистичными, но жизнеутверждающими заметками Кублановского, — О. Лекманов прослеживает непрестанное булгаковское движение к Богу. К истине. Даже если за декорациями, фоном, — громкий революционный топот. 




 
Яндекс.Метрика