Все эссе на Конкурс к 220-летию Евгения Боратынского


22 января 2020
 
На этой странице размещаются эссе, принятые на Конкурс к 220-летию Евгения Боратынского

2 марта 2020 года исполняется 220 лет со дня рождения Евгения Боратынского. Редакция «Нового мира» проводит конкурс эссе, посвященный этой дате. Работы должны быть посвящены биографии или творчеству Евгения Боратынского. Произведения победителей будут опубликованы в «Новом мире» в апрельском номере 2020 года.

С условиями Конкурса можно ознакомиться здесь.


20. Елена Андриасян, преподаватель ОБЖ в МОУ «Гимназия № 2». Кимры, Тверская область

Мое настроение

Привет. Давайте знакомиться. Я – представитель расы бессмертных. Я прожила много жизней, но между последними тремя даже не было перерывов. И если предыдущие жизни я помню очень смутно, то последние три вспыхивают яркими картинами в моей памяти. Иногда, вспоминая все события, происшедшие со мной, я начинаю сомневаться – действительно ли это я все это пережила, или просто кто-то рассказал мне все эти истории. Если наговорить на магнитную ленту (а из какой по счету жизни такая лента?) все тайны, которыми поделились со мной разные люди, и рассказать обо всем, что происходило с ними и со мной, то эта лента обогнет земной шар по экватору как минимум дважды. Правда, планета Земля – не шар, а геоид, но в данном случае это неважно.

Но всегда для меня имели значение дружба и любовь – и дружба была сильнее любви. Во всяком случае, любимый человек должен был являться не только возлюбленным, но и другом одновременно. Но при этом я помнила, что можно потерять любовь, можно потерять лучшего друга, но нельзя терять себя. Забудешь уважение к себе – утратишь и любимого человека, и друзей. Всегда ли удавалось следовать этому правилу? Нет. Иногда я уступала внешнему давлению. Затем приходили сожаления.

Нет, не бывать тому, что было прежде!
Что в счастье мне? Мертва душа моя!
«Надейся, друг!» - сказали мне друзья.
Не поздно ли вверяться мне надежде,
Когда желать почти не в силах я?

Да, было и так – не было ни сил, ни желания мечтать и добиваться исполнения желаний. Гибель друзей, вечная разлука с ними разрывали сердце. Но -

Взгляни на звезды: много звезд
В безмолвии ночном
Горят, блестят кругом луны
На небе голубом.
Взгляни на звезды: между них
Милее всех одна!
За что же? Ранее встает,
Ярчей горит она?
Нет! Утешает свет ее
Расставшихся друзей:
Их взоры в синей вышине
Встречаются на ней.»

Когда-то в далекой юности (или в другой жизни) приятельница привела меня к гадалке. Вообще-то она просто боялась идти одна. Пришлось поддержать ее. Но гадалка поговорила и со мной. Ответила на все мои вопросы, кроме одного. Она отказалась сказать мне, какой смертью я умру. Сначала я испугалась. Но сейчас я боюсь только одного – боли в момент перехода их этого мира в другой. Ибо теперь я знаю – другой мир существует. Даже не один мир. Их много. Вопрос только в том, в каком из них я проживу следующую жизнь. Теперь я знаю, что встречу там своих родных. Иногда во сне (или в путешествии в тот мир) я спрашивала, могу ли я остаться. Ушедшие родные отвечали, что еще рано. Наверное, я еще не сделала то, что должна закончить в нашем мире. Примирившись с этим, теперь в тяжелые моменты я вспоминаю о кольце царя Соломона – том самом, на котором написано было: «И это пройдет!» И слова Евгения Боратынского:

Наслаждайтесь: все проходит!
То благой, то строгий к нам,
Своенравно рок приводит
Нас к утехам и к бедам.

… Развал великой страны, в которой я родилась, войны, межнациональные конфликты землетрясения, смерть родных и друзей, разлука с близкими людьми, разочарования в любви – перечеркнули ли эти события в конце концов мою веру и мою надежду на лучшее? Как вернуть их?

Как быть? У яркого камина,
В укромной хижине моей,
Накрою стол, поставлю вина,
И соберу моих друзей.
Пускай венок, сплетенный Лелем,
Не обновится никогда, -
Года, увенчанные хмелем,
Еще прекрасные года.

- писал Евгений Боратынский.

Я все еще живу на этой планете. Радуясь и огорчаясь, смеясь и плача, падая при неудаче и снова поднимаясь после каждой беды, я чувствую, как в моей душе просыпаются задор и жажда жизни, предчувствие сбывающегося счастья, перекликающиеся со словами поэта XIX века:

Живи смелей, товарищ мой,
Разнообразь досуг шутливый!
Люби, мечтай, пируй и пой,
Пренебреги молвы болтливой
И порицаньем, и хвалой!
……
Познай же цену срочных дней,
Лови пролетное мгновенье!
Исчезнет жизни сновиденье:
Кто был счастливей, был умней.
Будь дружен с музою моею,
Оставим мудрость мудрецам:
На что чиниться с жизнью нам,
Когда шутить мы можем с нею?




19. Алёна Киселёва, студентка ЮУрГГПУ, филологического факультета, 5 курса. Челябинск

Эссе к 220-летию Евгения Боратынского

Творчество Евгения Абрамовича Боратынского (2 марта 1800 – 11 июля 1844 гг.) разнообразно: он писал элегии, эпиграммы, послания, поэмы, – но утвердил себя как элегический поэт. Он один из первых поставил в лирике философские вопросы, требующие аналитического осмысления действительности.

Литературная деятельность Боратынского охватила почти четверть века. Его раннее творчество определяет любовная лирика, развивающаяся одновременно в психологическом и философском направлениях. Наряду с печальным тоном в элегию впервые входят раздумья и опыт испытавшего жизненные потрясения человека:

Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!

(«Разуверение», 1821)

Новаторство любовной лирики Боратынского в ее драматичности, в столкновении характеров. Лирический герой предстает в ней личностью эмоциональной и лишенной внутренних противоречий.

В начале 1820-х годов поэт обращается к мадригалу, в котором преобладают рассудочность, сдержанность, эмоциональная отстраненность лирического героя от описываемого им чувства, события:

Желанье счастия в меня вдохнули боги:
Я требовал его от неба и земли
И вслед за призраком, манящим издали,
Жизнь перешел до полдороги;
Но прихотям судьбы я боле не служу:
Счастливый отдыхом, на счастие похожим,
Отныне с рубежа на поприще гляжу
И скромно кланяюсь прохожим.

(«Желанье счастия в меня...», 1823)

Появление в поэзии Боратынского рассудочности способствует развитию скептической настроенности:

Мы пьем в любви отраву сладкую,
Но все отраву пьем мы в ней,
И платим мы за радость краткую
Ей безвесельем долгих дней.

(«Мы пьем в любви отраву сладкую...», 1824)

Поэт, в юности увлекавшийся байронизмом, выработал свое понимание трагической раздвоенности человека, которая основывается на том, что знание и опыт не имеют силы без одиночества:

«...О, страшно мне разуверенье,
И об одном мольба моя:
Да вечным будет заблужденье,
Да век безумцем буду я...»

Когда же с верою напрасной
Взываю я к судьбе глухой
И вскоре опыт роковой
Очам доставит свет ужасный,
Пойду я странником тогда
На край земли...

(«Я безрассуден – и не диво!..», 1924)

Приобретение знаний и опыта возможно лишь среди людей, но понимание пережитого, рефлексия требуют ухода от них. Эта разочарованность наряду с философским осмыслением действительности красной линией проходят через все творчество Боратынского. Уже в 1827 г. в элегии «Поздняя смерть» поэт выступает как пророк, перед которым «раскрылися грядущие года», идущие под знаком просвещения:

Сначала мир явил мне дивный сад;
Везде искусств, обилия приметы;
Близ веси весь и подле града град,
Везде дворцы, театры, водометы,
Везде народ, и хитрый свой закон
Стихии все признать заставил он. <...>
И царствовал повсюду светлый мир.

Однако просвещение привело к тому, что достигнувшее «дольных благ» человечество успокоилось, перестало развиваться, пребывая в сфере фантазии, тяжелея физически:

И в полное владение свое
Фантазия взяла их бытие,
И умственной природе уступила
Телесная природа между них...

И, наконец, пророку предстает картина жизни, в которой властвует деградация всего, что создало и чего коснулось уже дотлевающее человечество:

В развалинах стояли города,
По пажитям заглохнувшим блуждали
Без пастырей безумные стада...

Таков результат лишенной духовного интеллектуального начала действительности – уничтожение. Скептицизм поэта объясняется тем, что люди не смогут воспользоваться знанием: они поставят его на службу материальному, оставив на развитие духовного лишь фантазию, лишенную рефлексии. Боратынский вскрывает причины несовершенства жизни: человек живет не так, как хотел бы, его поведение часто обусловлено не собственной волей, а жизненными обстоятельствами, фатальностью. Поэт видит в искусстве отражение действительности и ставит вопрос художественной типизации, стремясь найти истину в наиболее распространенном, характерном, а не в частном, личном. Такое мироощущение Боратынского следует из социально-политических обстоятельств 1820 – 1830-х годов, когда наряду с переломом в мировоззрении интеллектуальной прослойки общества и готовностью к борьбе за гуманистический мир в ход русской жизни вторгаются буржуазные отношения, холодный расчет. Отсюда и фатальность конца просвещенного человечества.

Зрелое творчество поэта определяет философская направленность. Проблематикой лирики Боратынского впервые становится критическое переосмысление действительности. Элегия «Хотя ты малый молодой...» (1830 г.) строится на сопоставлении общепринятого представления об интеллектуальной зрелости и понимания поэтом душевной зрелости:

Хотя ты малый молодой,
Но пожилую мудрость кажешь:
Ты слова лишнего не скажешь
В беседе самой распашной;
Приязни глупой с первым встречным
Ты сгоряча не заведешь,
К ногам вертушки не падешь
Ты пастушком простосердечным;
Воздержным голосом твоим
Никто крикливо не хвалим,
Никто сердито не осужен.
Всем этим хвастать не спеши:
Не редкий ум на это нужен,
Довольно дюжинной души.

То, что «мнением света» утверждается как опытность, свойственная лишь старцам, переосмысливается поэтом в ироническом ключе: поведение «малого молодого» – это естественное в цивилизованном обществе поведение человека, но большинство не соответствует ему, в связи с чем уважающие окружающих люди, поведение которых должно расцениваться как норма, становятся исключением из правила, редкостью. У таких людей «дюжинная душа», способная сохранять и культивировать в себе нравственное начало; «ум» же – это необратимое знание, делающее человека несчастным и одиноким в отличие от неопытности, незнания:

Храни своё неопасенье,
Свою неопытность лелей;
Перед тобою много дней:
Ещё уловишь размышленье.

(«Храни свое неопасенье...», 1832 г.)

В своем позднем творчестве Боратынский обращается к изучению мирового устройства, где изменчивая повседневность поглощается вечностью:

Мужайся, не слабей душою
Перед заботою земною:

Ей исполинский вид дает твоя мечта;
Коснися облака нетрепетной рукою -
Исчезнет; а за ним опять перед тобою
Обители духов откроются врата.

(«Толпе тревожный день приветен, но страшна...», 1839 г.)

Поэт индивидуальное возводит в принцип закономерности с целью найти общую идею, основу бытия:

Тот, кого миновали общие смуты, заботу
Сам вымышляет себе: лиру, палитру, резец;
Мира невежда, младенец, как будто закон его чуя,
Первым стенаньем качать нудит свою колыбель! («Мудрецу», 1840 г.)

В элегии выявляется закон взаимосвязи всех живущих: и «невежда», и «философ» одинаково стремятся к движению, потому что «жизнь для волненья дана: жизнь и волненье – одно».

Творчество Боратынского развивалось в пределах литературы пушкинской поры и стало ее завершением в хронологическом и идеологическом плане. Поэт создал свою философско-поэтическую концепцию, ставшую одной из первых, давших начало философской русской лирике. Особенность Боратынского в том, что он явился «поэтом противочувствий, художником разлада» и «даже в самых интимных и личных его стихах звучит голос поколения, голос истории, а вовсе не отъединенной от мира личности».

Литература:

[1] Баратынский, Е.А. Полное собрание стихотворений / Вступ. ст. И.М. Тойбина; Сост., подгот. текста и примеч. В.М. Сергеева. – Л.: Сов. писатель, 1989. – 464 с.
[2] Маркова, Т.Н. Поэты пушкинской поры: учебное пособие для студентов направления подготовки 45.03.01 Филология (бакалавры) / Т.Н. Маркова. – Челябинск: Изд-во Южно-Уральского гос. гуманитарно-пед. ун-та, 2016. – 164 с.
[3] Семенко, И.М. Поэты пушкинской поры: Батюшков. Жуковский. Денис Давыдов. Вяземский. Кюхельбекер. Языков. Баратынский / И.М. Семенко. – М.: Худож. лит., 1970. – 292 с.
[4] Эйхенбаум, Б. О поэзии / Б. Эйхенбаум. – Л.: Сов. писатель, 1969. - 551 с.







18. Игорь Фунт, прозаик, эссеист. Вятка.

Краткая история предпочтений. Безымянное Дао Баратынского

Начиная с Ломоносова, Тредиаковского — все они, великие рыцари российского сентиментализма, плотными рядами шли друг за другом, чеканя шаг. Сбиваясь, сворачивая с пути лишь ненадолго, на миг — на дуэль например. Дабы вновь скорее встать в строй. В эпоху войны и мира. В час смягчающих «злые толки» застолий: «Люби, мечтай, пируй и пой». — В любви и ненависти.

И даже пышные саркофаги «погибших поколений» у них порою схожи и… метафорически превосходны. Подобно Державину, восхищавшемуся покрывалом красно-жёлтых листьев, — расстеленных по тропам Очаковской крепости в момент жестокой потёмкинской осады.

Подобно Капнисту и Радищеву. Батюшкову, Сумарокову. Карамзину с Жуковским, — неоспоримыми зачинателями чудной живописи элегических пейзажей. Связывающих осень, — символ грядущего рока: — не с чем иным, как со смертью. Весну — с розовым расцветом фонтанирующего дыханья наступающего лета. Зиму — с ненастной грустью. Мёрзлым увяданием: «…блестит зима дряхлеющего мира».

«Хладеет в сердце жизнь, и юности моей// Поблекли утренние розы…» — откликается на тотальную «печаль полей» — Баратынский. Один из сонм великолепных последователей-романтиков, шествовавших вслед учителям. Так же как вышеназванные предшественники, прозрев, предпочитая более изображать бурю и мрак окружающих пейзажей — заместо анакреоновых утех (не избежав, разумеется, периода галлюцинаторных сновидений). При жизни не разобравшись, кто из них, гениев, числился первым, кто вторым-третьим по ранжиру. Да и ни к чему это…

Каждый навечно занял свою нишу. В литературоведении, филологии, лексикографии. И кстати, что ни говори, а творчество Баратынского, бывало, водружали во главе гигантской художественной плеяды начала века: выше Рылеева, Раевского, Одоевского, Дельвига, Пушкина наконец. (Ранних, конечно. И раннего Пушкина: в 30-х он недосягаем.)

Не уступая в даре предвидения ни Лермонтову, ни Веневитинову, Евгений Абрамович принадлежал к числу оригинальнейших, исключительно сильно и глубоко мыслящих поэтов (по словам того же Сашки-«француза»).

…Оказалось, чрезмерно глубоко. Так, что многие не поняли внутреннюю сущность, недооценили внутренний нерв с виду беззащитного ранимого человека.

Погружение в душевный мрак при всех несомненных пертурбациях, личностных изменениях (под гнётом внешних причин), — свойственных поэзии Баратынского: — считалось, как ни странно, её устойчиво отличительным признаком. Самосознание же, самоопределение и самоосуществление всегда ставились в прямое подчинение источникам гражданственности. Также философским настроениям.

Это — любовь. Бесспорно — дружба. Творчество — в ореоле благоприятного общественного климата. Целостно, по-философски взятых в ощущениях собственной судьбы. А через неё — проникнув в судьбы всего человечества, не менее.

И эта глобальная мировая встроенность — есть маркер могутной даосской самости. От себя — ко всем. И со всеми — во вселенную: со страстью к утехам, закадычными приятелями, семьёй: «Пускай, пускай в глуши смиренной,// С ней, милой, быт мой утая,// Других урочищей вселенной// Не буду помнить бытия».

Когда Б. сближается с модным светом, — жужжащим похвалой: — живы реминисценции идей и форм блестящего XVIII в. с его апологетами. Затронутыми в преамбуле заметки. Хоть классицизм постепенно и сдаёт позиции под давлением незрелых ещё романтиков. Но уже довольно «увёртливых, речистых». Напористых.

Литературным балом увертюры столетия (20-е…) правили прапорщик Бестужев-Марлинский («Полярная звезда»), барон Брамбеус с «Библиотекой для чтения». Бенедиктова с Кукольником заучивали наизусть.

Баратынского с Пушкиным начинают узнавать, но… не до них, не до них пока. [Поэма «Руслан и Людмила» создана, — но её пока больше ругают.]

Попса, массолит — они и в Африке попса, во все времена. Вроде сероглазых ахматовских королей, заслонивших саму Ахматову спустя век почти. Держа её [в пред«собачий» период (имеется в виду арткафе «Бродячая собака»)] на уровне местячкового шансонье.

Баратынский чрезвычайно насыщенно пишет, но…

Под веянием западных ветров наркотически привязанный к фр. влияниям лёгкой музыки сфер (несмотря на мощный материалистический фундамент), он не может опередить, фиоритурно переплюнуть «Руку всевышнего…», «Торквато Тассо» Кукльника или «Большой выход у Сатаны» Брамбеуса…

Элегии, мадригалы. Разнообразные мелкие лирические фигуры, сюжеты. Всё не то… Не то…

Пушкин день и ночь играет в карты, страдает байронизмом. Баратынский воспевает беспечные радости жизни, пусть и преходящие. Но — столь нужные в данную минуту своей весёлостью, кажущейся нескончаемостью. Его картины московских пиров полны юмора, иронии, вызова, насмешки…

«Я всё имел, лишился вдруг всего!» — Сие произошло как-то непроизвольно быстро. Внезапно. Возникши с апофатического анализа произошедшего: «унылого смущенья».

Воспоминания любви стали перемежаться буддистскими раздумьями. Эмоциональный фон зиждется на трезвом ощущении реальности: «Желанье счастия в меня вдохнули боги…» – Достижение метафизической нирваны становится длительным, трудным. Не ежесекундным – бух! Как было раньше. А – через потери и саморазрушение: недосягаемо долгожданным. Медитативным.

Б. новаторски снимает ответственность с героя амурного романа – не он повинен в том, что благостная полоса мелькнула лишь на миг. Повинуясь общему укладу жизни. В коем счастье — невозможно априори. Иллюзия иссякла: «Не буду я дышать любви дыханьем»…

Одухотворённость, ведовство — оборачиваются обманом. Истекая получувствами. Не имеющими даже точного наименования (и это тяготит безмерно!).

Б. мучается, не в силах объяснить эти чёртовы сновидения «без снов». Ну скажите, как описать не содержание, — а только намёк на совокупную окраску незримого аффекта. Узурпацию естества — некий симулякр духовности. Подобие Бога — не Бог. Подобие сна — не сон.

Этими сакральными терзаниями Б. въяве перерастает элегическую однобокость дамских стишков о грехопадении. Выходя на уровень социальных обобщений. Превращаясь в глашатая печальных раздумий о судьбе человеческой личности. Утопии коей гибнут вне зависимости от предпочтений её (частной) воли.

Анализируя психологическое состояние в его изменчивости, Б. прямо сопоставляет, сталкивает схожие и даже сросшиеся понятия. Оживляя стёршуюся роль слов («сердце» — «жребий», «нежность» — «прихоть»), преобразует жанр тривиальной эротики — в жанр трансцендентно напряжённой лирики. Меняя мотивировки психофакторов, одним их первых включает в поэзию «биографию чувств» — их нравственную (даосскую) интерпретацию и протекание. Опасно балансируя на тонком контрасте меж прекрасными идеалами — и их лермонтовской, заранее предопределённой гибелью.

Сим образом дав целостную, всемирную и всемерную картину «истории постижений» — от их полноты до исчезновения, Б. мнемонически касается принципов структурирования античных трагедий. Взмывая в небеса диалектики, по-гераклитовски освобождает героев от обмана, фантазийных призраков-химер. Вплотную подступая к извечно ритуальной, обрядовой теме сущего — воскрешению души (внушительно воспетом в будущем Достоевским).

Пусть и печальному воскрешению, исповедально драматичному. Но — рефлективно законченному. Равновесному в значении этических вех цивилизационного развития: Пути. Конфуцианского Дао.





17. Лариса Сероштан, индивидуальный предприниматель. Хабаровск

Место, которого нет

«Мара - мана, блазнь, морок, морока, наваждение, обаяние; греза, мечта; призрак, привидение, обман чувств и самый призрак…»

(словарь В.И. Даля)

Начало девятнадцатого века. Россия, Кирсановский уезд Тамбовской губернии, усадьба Мара.

В семье отставного генерал-лейтенанта Абрама Андреевича и бывшей фрейлины Александры Федоровны Боратынских большой праздник: завершилось строительство их новой усадьбы.

Дом, с его большими окнами, с фасадом, украшенным белыми колоннами, с зимним садом, казалось, был воплощением мечты о семейном уюте. Сразу за домом начиналась липовая аллея, ведущая в парк. Абрам Андреевич сам занимался его благоустройством: пруды с ажурными мостиками и каскадами, белоснежные беседки, романтическая башня, словно сошедшая со страниц французских сказок, двухэтажный каменный грот для летнего отдыха, к которому вёл тайный ход прямо из дома, сад с непременной смородиной и даже небольшой огород, - всё было построено из лучших материалов и с большой любовью. В овраге бежит речка Мара, по имени которой и получила своё название усадьба. Жарким летом над речкой клубятся туманы, искажающие пространство и рождающие призраков. Парк полон этими волшебными иллюзиями. Одним словом – Мара.

У больших ворот на въезде в усадьбу замер в изумлении любимый сын Александры Федоровны, её первенец, отрада сердца материнского, Евгений; родные зовут его милым детским прозвищем: Бубинька. Он восхищенно шепчет своему гувернеру-итальянцу Бергезе:

- Grandioso! Magnifico!

Да, мальчик – способный ученик, прилежный и послушный, «не только розги, но ниже выговору не заслужил», и он в свои пять лет уже свободно говорит на языке той страны, о которой позже он напишет:

Там солнце пышно, там луна
Восходит, сладости полна;
Там вьются лозы винограда,
Шумят лавровые леса…

Та самая Италия, где Евгений Боратынский, великий русский поэт, умрёт. В 44 года.

Не от тяжелой болезни, не от несчастного случая. Внезапно. Наслаждаясь Неаполем и сочиняя прекрасные стихи в память любимого учителя:

Во славе солнечной Неаполь твой нагорный,
В парах пурпуровых и в зелени узорной,
Неувядаемой,— амфитеатр дворцов
Над яркой пеленой лазоревых валов…

Мысли о смерти и о будущем будут посещать его всю жизнь. В 23 года он напишет, словно предвидя:

Близ рощи той его могила!
С кручиной тяжкою своей
К ней часто матерь приходила...

Так и будет: мать переживёт своего старшего сына почти на десять лет.

Но сейчас он ещё маленький восторженный мальчик, бегущий по дорожке к дверям, где ждёт своего «пажа», улыбаясь, прекрасная «королева», его мама:

- Bonjour, mon ami…

В дворянской семье разговаривают на французском так же легко, как на русском языке. Самое первое, ещё детское, стихотворение Евгения Боратынского – тоже на французском, и обращено оно, конечно, к его самой обожаемой мамочке:

Je voudrais bien, ma mère…

Пройдёт совсем немного времени, и Евгений уедет учиться в Петербург, и будет писать трогательные письма маме, и испытает разочарования, и переживёт свою первую катастрофу - отчисление из Пажеского корпуса, и снова вернётся сюда, в Мару, к маме, которая ни словом не упрекнёт его.

Дитя, взлелеянный природою пустынной,
Ее одну лишь зрел, внимал одной лишь ей;
Сиянье солнечных, торжественных лучей
Веселье тихое мне в сердце проливало;
Оно с природою в ненастье унывало…

Молодость – пора романтических надежд, но юный Евгений уже в свои двадцать лет испытает их крушение, «полуразрушенный, я сам себе не нужен». Что может вернуть его к жизни? Конечно, только родные люди, родные места:

Я возвращуся к вам, поля моих отцов, Дубравы мирные, священный сердцу кров!

О дом отеческий! о край, всегда любимый!
Родные небеса! незвучный голос мой
В стихах задумчивых вас пел в стране чужой,
Вы мне повеете спокойствием и счастьем…

Евгений Боратынский будет дружить с Антоном Дельвигом, с Александром Пушкиным, с Денисом Давыдовым, он будет служить в Финляндии, он выйдет в отставку в 26 лет, и будет жить в Москве, и станет признанным поэтом, и женится, и будет у него девять детей, и будут они жить в Мураново, но притяжение Мары, её влияние на поэта не ослабеет:

Но мне увидеть было слаще
Лес на покате двух холмов
И скромный дом в садовой чаще —
Приют младенческих годов.

После смерти Абрама Андреевича мать Евгения Боратынского перестанет ухаживать за парком, но и запустение к лицу Маре, тем больше таинственности в ней, тем больше ностальгических ноток в строках поэта:

C прохладой резкою дышал
В лицо мне запах увяданья;
Но не весеннего убранства я искал,
А прошлых лет воспоминанья…

Евгений будет мечтать о том, как места его детства обретут новую жизнь, как расцветёт Мара, и даже о том, как будет храниться потомками его гробница:

А там, где ручеек по бархатному лугу
Катит задумчиво пустынные струи,
В весенний ясный день я сам, друзья мои,
У брега насажу лесок уединенный,
И липу свежую и тополь осребренный;
В тени их отдохнет мой правнук молодой;
Там дружба некогда сокроет пепел мой
И вместо мрамора положит на гробницу
Мой заступ и топор меж лирой и цевницей…

Да, потомки рода Боратынских ещё несколько десятилетий будут содержать и усадьбу, и парк в полном порядке, и Мара будет центром творческой жизни всей губернии, и появятся новые прекрасные строения, но... Двадцатый век окажется последним для Мары.

Закрыт музей, по кирпичу растащены строенья.
Но век наш, может быть, ещё переживёт
Некрополь старый, парка запустенье
И остовы разрушенных ворот.

Усадьба Мара – «обаяние и грёза» Боратынских - растаяла, растворилась во времени.

Что такое Мара сейчас, как не призрак минувшего?

Место, которого нет.





16. Лидия Воронина, экскурсовод. Выборг

И был здесь, и воспел красоту финской Ниагары…

Несколько лет работаю экскурсоводом города Выборга Ленинградской области. Нас радует, что интерес к нашему городу у туристов возрастает с каждым годом. Да, судьба у него необычная: за свою многовековую историю он побывал в составе пяти государств! И все эти периоды представлены в облике города, ее архитектуре! Здесь побывали многие яркие исторические личности , такие, как реформатор церкви Микаэль Агрикола, шведские короли Густав Васа, Эрик XIV Померанский, Густав V, принцы Ф. Вюртенбергский и Виктор Ангальт - Бернбургский, почти все русские императоры , начиная с Петра Великого, русские полководцы Суворов, Кутузов, Барклай – де - Толли, Багратион… У туристов широко раскрываются глаза от удивления, когда они узнают, что с Выборгом связаны А.Ганнибал, В.Беринг, Д. Давыдов, П.Тучков, Э. Тотлебен, Д. Менделеев, Аврора Демидова – Карамзина и ее сестра Эмилия Мусин - Пушкина , Ян Сибелиус, семейство Элизабет Ярнефельт( в девичестве – Клодт) – « русской матери финской культуры», А.Грин… Суровую красоту северных скал и зеркальную гладь озер воспевали поэты В.Соловьев, О.Мандельштам, А.Ахматова …

В этих местах побывал и поэт Евгений Боратынский. Не остался он равнодушным и к красоте одного из удивительных творений природы тогда русской Финляндии – водоската Иматра.

Этот водоскат реки Вуоксы на территории нынешней Финляндии часто называют финской Ниагарой. Каньон реки образовался около 4,5 тысяч лет назад, когда воды крупнейшего финского озера Сайма пробили себе дорогу сквозь скалы. Величие водопада мы видим и в карело – финском эпосе «Калевала»:

Нет проплывших через Вуоксу,
Иматру перешагнувших.

В 1743 году окончилась очередная русско – шведская война; по итогам мира, подписанного в Або ( теперь – г. Турку), Швеция подтвердила результаты Северной войны ( 1700 – 1721 гг.). Граница Российского государства была отодвинута от Санкт – Петербурга: вошла Кюменегорская провинция с городами Фридрихсгам и Вильманстранд( теперь – Хамина и Лаппеенранта) , а также часть Саволакской провинции с городом Нейшлот( теперь – Саволинна) . Таким образом, Иматра стала частью Российской империи, вошла в состав Выборгской губернии. В 1772 году здесь побывала Екатерина II. Именно она, восхищенная местными красотами, возбудила интерес к поездкам на Иматру среди петербургской публики. Впечатление от водоската ( а он имел длину около полутора верст, на протяжении которых вода ниспадала на 18метров) осталось у нее на всю жизнь: спустя двадцать два года она включила Иматру как особый пункт в маршрут поездки своего внука! В 1795 году шестнадцатилетний князь Константин Павлович, определенный в С – Петербургский гренадерный полк, должен был отправиться в Выборгскую губернию. Екатерина II предложила М.И.Кутузову, который в это время находился в Выборге, являясь командующим сухопутными войсками в Русской Финляндии, ознакомить внука с приграничными крепостями. Она же составила маршрут, указала остановки… И вот день 16мая был посвящен не осмотру военных сооружений, а посещению Иматры.

На Иматру попадали тогда через Выборг. Летом 1829года дружная компания, в которой были генеральша Анна Керн, барон Дельвиг с супругой, литературовед Орест Сомов, композитор Михаил Глинка с другом Александром Римским – Корсаковым , тоже побывали там, они настолько были заворожены силой ниспадающей воды, что это осталось у них в памяти на долгие годы. Вот как об этом писала Анна Петровна Керн:

«По мере приближения нашего к водопаду его шум и гул все усиливались и наконец дошли до того, что мы не могли расслышать друг друга; несколько минут мы продолжали подвигаться вперед молча, среди оглушительного и вместе упоительного шума… и вдруг очутились на краю острых скал, окаймляющих Иматру! Пред нами открылся вид ни с чем не сравненный; описать этого поэтически, как бы должно, я не могу, но попробую рассказать просто, как он мне тогда представился, без украшений, тем более что этого ни украсить, ни улучшить невозможно. Представьте себе широкую, очень широкую реку, то быстро, то тихо текущую, и вдруг эта река суживается на третью часть своей ширины серыми, седыми утесами, торчащими с боков ее, и, стесненная ими, низвергается по скалистому крутому скату на пространстве 70 сажен в длину. Тут, встречая препятствия от различной формы камней, она бьется о них, бешено клубится, кидается в стороны и, пенясь и дробясь о боковые утесы, обдает их брызгами мельчайшей водяной пыли, которыми покрывает, как легчайшим туманом, ее берега. Но, с окончанием склона, оканчиваются ее неистовства: она опять разливается в огромное круглое озеро, окаймленное живописным лесом, течет тихо, лениво, как бы усталая; на ней не видно ни волнения, ни малейшей зыби.

При своем грандиозном падении она обтачивает мелкие камешки в разные фантастические фигуры, похожие на зверей, птиц, часы, табакерки и проч. Мы то опускались, то подымались, то прыгали на утесы, орошаемые освежительною пылью, и долго восхищались чудным падением алмазной горы, сверкающей от солнечных лучей разнообразными переливами света. На некоторых береговых камнях написаны были разные имена, и одно из них было милое и нам всем знакомое Евгения Абрамовича Баратынского . Увлекшись подражанием, и мы написали там свои фамилии». [Керн А.П. Поездка на Иматру. – Воспоминания. Дневники. Переписка.1989]

Вот так, с подачи Анны Керн, мы узнали, что здесь был и поэт Евгений Боратынский!

Финский период занимает в жизни поэта 6 лет, с 1820 г. по 1826 г. В 1820 году Боратынский в звании унтер – офицера был переведен в Финляндию, в Нейшлотский пехотный полк, квартировавший в Кюмене. Полком командовал родственник Боратынского – полковник Георгий Алексеевич Лутковский; это покровительство делало службу поэта не особо обременительной, поэтому он и смог посетить водопад Иматру. Чудо природы очаровало и заворожило его, сподвигло на написание стихотворения » Водопад»(1821 г.):

Шуми, шуми с крутой вершины
Не умолкай, поток седой!
Соединяй протяжный вой
С протяжным отзывом долины.

Я слышу: свищет аквилон,
Качает елию скрыпучей,
И с непогодою ревучей
Твой рев мятежный соглашен.

Зачем, с безумным ожиданьем,
К тебе прислушиваюсь я?
Зачем трепещет грудь моя
Каким – то вещим трепетаньем?

Как очарованный стою
Над дымной бездною твоею.
И, мнится, сердцем разумею
Речь безглагольную твою.

Шуми, шуми, с крутой вершины,
Не умолкай, поток седой!
Соединяй протяжный вой
С протяжным отзывом долины.

Бытует еще мнение, что поэт воспел в своем стихотворении восьмиметровый водопад Хэгфорс, находившийся недалеко от Кюмени.. .

И все же, думается, что именно чарующая мощь воды Иматры привела к созданию «Водопада», этого настоящего шедевра!







15. Наталья Романова, МАОУ «Школа № 44», учитель. Нижний Новгород

Стремление к спокойной простоте в лирике Евгения Боратынского

Незнаю я предпочитаю
Всем тем, которых знаю я.
Евгений Боратынский

Услышав имя Евгения Абрамовича Боратынского кто-то скажет: «Одарённый поэт пушкинской школы», а сам Пушкин о собрате сказал: «Он у нас оригинален – ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему…». Удивительный поэт мог быть мудрым и серьёзным мыслителем, подлинным философом, который познал глубины человеческой души и тайны бытия:

Не ропщите: всё проходит,
И ко счастью иногда
Неожиданно приводит
Нас суровая беда.

Пётр Вяземский, ставший верным другом Боратынского, тоже отмечал ум поэта, неподдельную скромность и чувство собственного достоинства: «Едва ли можно было встретить человека умнее его, но ум его не выбивался с шумом и обилием…». Противоречивая натура человека многогранна и полна загадок. Острее чувствовать радость бытия и сохранять здравый рассудок всегда помогает умение от души посмеяться, особенно над собой:

Бывал обманут сердцем я,
Бывал обманут я рассудком;
Но никогда ещё, друзья,
Обманут не был я желудком.

Как основные свойства воды можно узнать, изучив одну лишь каплю, так и талант человека проявляется в каждой миниатюре. У Евгения Боратынского можно найти удивительное по красоте и мудрости четверостишие, в котором он напоминает, что в мире далеко не всё постижимо и однозначно:

Незнаю? Милая Незнаю!
Краса пленительна твоя:
Незнаю я предпочитаю
Всем тем, которых знаю я.

И пока пытливые читатели стремятся к абсолютному знанию, глубокомысленный поэт находит пленительную красоту в незнании, в котором кроется особая притягательность и пленительная тайна. Боратынский умеет мыслить нестандартно и видеть скрытое от многих волшебство.

Свободомыслящий и независимый, он не боялся быть «для всех чужим и никому не близким», по словам Николая Васильевича Гоголя, и при этом сумел найти своего читателя в современном мире. Сторонился обольщений и самообманов, но верил, что найдёт друга, предназначенное ему место на земле и понимающего читателя, которому не страшны границы времени и пространства:

Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу, и на земли мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далёкий мой потомок
В моих стихах; как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношенье,
И как нашёл я друга в поколенье,
Читателя найду в потомстве я.

Евгений Боратынский не искал широких дорог к славе, но нашёл свой путь к каждому единомышленнику, увидев будущее, словно истинный пророк. Он уникален, независим и ни на кого не похож, как и его муза, которую отличает отсутствие внешнего блеска и стремление к совершенной простоте. В стихотворении «Муза» он рассказывает о своих взаимоотношениях с ветреной гостьей:

Не ослеплён я музою моею:
Красавицей её не назовут,
И юноши, узрев её, за нею
Влюбленною толпой не побегут.
Приманивать изысканным убором,
Игрою глаз, блестящим разговором
Ни склонности у ней, ни дара нет;
Но поражён бывает мельком свет
Её лица необщим выраженьем,
Её речей спокойной простотой…

Возможности человека ограничены тем, что даровано природой. Боратынский, поэт-философ, истинный мудрец, понимает это лучше, чем кто-либо другой:

И ввек того не приобресть,
Чего нам не дано природой…

Поэт, который был вдохновлён, но «не ослеплён музою», умел замечать в собратьях не только талант или его отсутствие, но и ценил душевные качества, что могут быть важнее полученного дара, ведь талант человек получает от природы, а над своими внутренними качествами работает всю жизнь:

Поэт Писцов в стихах тяжеловат,
Но я люблю незлобного собрата:
Ей-ей! не он пред светом виноват,
А перед ним природа виновата.

Евгений Боратынский, мудрый философ и тонкий лирик, умел выделять главное и не разменивался по мелочам. Не случайно его так высоко ценили русские символисты, а взыскательный Владимир Набоков о стремлениях автора сказал: «Боратынский хотел воплотить нечто глубокое и трудно передаваемое…».

Читая стихотворения уникального автора, вспоминаешь «Степного волка» Германа Гессе, когда герой, пообщавшись со смеющимся Моцартом, с тоской наблюдает такую неприглядную картину: «Я увидел, как сам я, смертельно усталый странник, бреду по пустыне того света, нагруженный множеством ненужных книг, которые я написал, всеми этими статьями, всеми этими литературными заметками, а за мной следуют полчища наборщиков, которые должны были над ними трудиться, полчища читателей, которые должны были всё это проглотить». Оказавшись в подобной ситуации и с искренним пониманием посмотрев на талантливых авторов и трудолюбивых графоманов, Евгений Абрамович Боратынский мог лишь грустно улыбнуться: он никогда не создавал ничего лишнего, но сочувствовал собратьям, которые так стремились понравиться читателям и завоевать любовь непостоянной публики.

Кому-то это удалось, кого-то забыли ещё при жизни, а он остался в памяти людей как человек, во всём верный себе, который сумел найти и «друга в поколенье» и «читателя в потомстве».





14. Дмитрий Овчинников, литератор. Новосибирск

 «Звезда разрозненной плеяды». К 220-летию Е.А.Баратынского

…О, тягостна для нас Жизнь, в сердце бьющая могучею волною И в грани узкие втесненная судьбою. Е.А.Баратынский «К чему невольнику мечтания свободы?»

Евгений Баратынский – человек загадочной, противоречивой, в чём-то трагической судьбы. Вот парадокс: хотя его судьба не так богата большими потрясениями и глобальными катаклизмами, выглядит относительно благополучной, но в его жизни и творчестве немало загадок и невыясненных обстоятельств. И даже сама его смерть в итальянском Неаполе в возрасте 44 лет, возможно, таит в себе какую-то тайну. Будучи на год младше Пушкина, он вошёл в литературу почти одновременно с ним и другими выдающимися поэтами своего поколения, многие из которых сегодня незаслуженно забыты, оставаясь в тени Солнца русской поэзии. В том числе и Баратынский, из всего богатого, невероятно глубокого и разнообразного творчества которого сегодня знают лишь строчку: «Её лица необщим выраженьем». При этом многие не помнят ни названия стихотворения, откуда она взята, ни имени её автора.

И по времени своей жизни (первая половина XIX в.), и по вкладу в развитие и обогащение отечественной словесности Баратынский является одним из самых ярких представителей золотого века русской литературы. Но почему-то так сложилось, что ни при жизни, ни после смерти поэт не снискал той славы, которую заслуживал. Мне в этом смысле вспоминается сцена из фильма «Доживём до понедельника», где учительница литературы, имея в виду Баратынского, говорит о том, что «никто не обязан помнить всех второстепенных авторов». И, по большому счёту, Баратынский всегда воспринимался как «второстепенный автор», которого если и называют в числе наших лучших поэтов, то как бы между делом, и далеко не на первом месте. И, на мой взгляд, это ужасно несправедливо. Вспомним финальные строки из, наверное, самого известного стихотворения Баратынского – «Признания»: «Не властны мы в самих себе, и в молодые наши леты даём поспешные обеты. Смешные, может быть, всевидящей судьбе». Рискну предположить, что это, возможно, вообще лучшие строчки отечественной поэзии, да и всё стихотворение по праву может быть причислено к разряду легендарных. А ведь была ещё не менее гениальная «Муза», были десятки других стихов, которые сегодня абсолютно неизвестны массовому читателю. Что и немудрено, ведь Баратынского почти не проходят в школе, и если его имя ещё худо-бедно известно, то какого-то внятного представления о его жизни и творчестве у рядового россиянина нет. Печально, но факт.

Баратынский и сам не слишком высоко оценивал свои литературные дарования, подвергая себя чрезмерной, незаслуженной критике. Так, в одном из стихотворений за 1828 г. он пишет такие строки: «Мой дар убог, и голос мой не громок». Понятно, что подобная самоуничижительная характеристика говорит не об уровне Баратынского-поэта, а, скорее, о скромности его притязаний. Всю жизнь он был обречён оставаться в тени Пушкина, и его это в принципе устраивало. Баратынский лишь надеется на то, что когда-нибудь в будущем у его поэзии всё же найдётся читатель, который оценит её скромные достоинства. Здесь, кстати, занятная параллель с Пушкиным и его знаменитым «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Александр Сергеевич говорит о себе как о поэте, обессмертившим своё имя, и слух о котором «пройдёт по всей Руси великой», творениями которого будут восхищаться все народы, населяющие Россию. Что ж, скромность – не самая большая добродетель Пушкина, но у него и без того хватало достоинств. Тем более что всё вышло именно так, как он предсказал.

Если попытаться как-то охарактеризовать Баратынского, выделить самую характерную черту его поэзии, то здесь опять-таки нужно обратиться к Пушкину, который, во-первых, считал Баратынского превосходным элегиком, а, во-вторых, именно Пушкину принадлежит легендарная фраза, посвящённая Баратынскому: «Он у нас оригинален - ибо мыслит». Нужно сказать, что сказано это в период царствования Николая I, когда свободомыслие вообще и в литературе в частности, мягко говоря, не приветствовалось. И люди мыслящие тогда действительно были редкостью. В этом смысле, кстати, Баратынский очень напоминает другого поэта-мыслителя – Фёдора Тютчева. Если ранние стихи Баратынского насыщены заправским эпикурейским духом – например, «Моя жизнь», то в более поздней лирике, скажем, в «Последнем поэте», мы встречаем уже совсем другого Баратынского, его поэзия приобретает совсем иные оттенки и глубину.

К слову, странный парадокс – ранние, легковесные стихи Баратынского публикой воспринимались одобрительно, а вот более зрелая его лирика встречала гораздо меньше сочувственных откликов. На это обратил внимание Пушкин в той же статье, посвящённой Баратынскому. И именно эта утрата читательского интереса, последовавшая в 1830-е гг., стала одним из факторов тяжёлого духовного кризиса, настигшего поэта и приведшего его к ранней смерти.

Баратынский рано вошёл в литературу – первая его публикация относится к 1819 г. Широко известным он становится где-то в начале 1820-х гг. К тому времени он уже пережил несколько тяжёлых ударов судьбы – раннюю смерть отца в марте 1810 г., исключение из Пажеского корпуса, ссылку в Финляндию на службу рядовым в Финляндский полк. Всё это не могло не отразиться на мировоззрении юного поэта, которое приобретает отчётливые декадентские черты. Это хорошо видно по его отроческим и юношеским письмам. Так, в 1813 г. он пишет матери после смерти бабушки: «Мы все рождаемся, чтобы умереть: несколькими часами позже или раньше надо покидать эту песчинку грязи, называемую землей. Будем надеяться, что в лучшем свете мы увидимся со всеми, кто нам мил». Или вот из письма Баратынского его другу Н.В. Путяте за апрель 1825 г.: «На Руси много смешного; но я не расположен смеяться, во мне веселость — усилие гордого ума, а не дитя сердца. С самого детства я тяготился зависимостью и был угрюм, был несчастлив. В молодости судьба взяла меня в свои руки. Все это служит пищею гению; но вот беда: я не гений».

Баратынский тяжело переживал позор исключение из корпуса, который стал для него ударом по чести. Затем тосковал в Финляндии, называя себя в письмах «финляндским отшельником». Его не покидало ощущение бренности бытия, тленности всего сущего, что человеческая жизнь – всего лишь песчинка в необъятной Вселенной. Всё это нашло выражение в его поэзии – лиричной, меланхоличной, философско-созерцательной. Наверное, ни у одного другого русского поэта трагичность мироощущения не достигает такой степени. Хотя, при всё том, внешне его жизнь нельзя назвать какой-то особенно трагической. У него было признание его поэтического дара (его стихами восхищался сам Пушкин), близкие друзья, любимая жена Настасья Львовна. Но, по-видимому, этот феномен нельзя объяснить, исходя из фактов его биографии. Здесь речь идёт о более глубоких материях, о которых мы уже никогда не узнаем.

Эту тайну великий поэт унёс с собой в могилу. Но остались его стихи, которые и сегодня находят своего читателя, ибо стали неотъемлемой частью отечественной культуры.




13. Николай Хрипков

«Русский Гамлет», или Белинский и Баратынский

Более тридцати лет творчество поэта находилось в центре внимания русской читающей публики и критики. Уже сам этот факт говорит о той роли, которую играла его поэзия в русской литературе. В 1827 году вышел первый сборник стихотворений Баратынского, о котором Пушкин написал восторженную рецензию, назвав Баратынского первоклассным поэтом, еще не полностью оцененном обществом. И. Кириевский в 1831 году напишет объемную статью, где оценивалась поэзия Баратынского. И до нашего времени эта статья остается одним из наиболее полных анализов творчества поэта.

Начало поэтической карьеры Баратынского в отличии от военной службы складывалось довольно удачно. Он близко сошелся с Дельвигом и Пушкиным, с которыми они очень много и часто говорят о русской литературе. Уже первые стихи Баратынского появляются на страницах, как сейчас бы сказали, престижных изданий, то есть таких которые были в центре внимания читающей публики.

Уже к 1819 году у поэзии Баратынского «лицо необщего выражения». Современник признают его одним из выдающихся поэтов эпохи. И самому поэту доставляет удовольствие, что его муза отлична, непохожа на другие.

Служба в Финляндии накладывает отпечаток и на его творчество. Это в основном элегические стихотворения, где царит суровая северная природа. Его романтические герои в отличии от героев Байрона и Пушкина живут и страдают не на фоне роскошной южной природы, а среди скал, северной тайги и озер с ледяною водой. Северные мотивы особенно ярко прозвучат в его поэме «Эда».

О поэме высоко отзовется Пушкин; «Произведение замечательное своей оригинальной простотой, живостью характеров».

Адъютант генерал-губернатора Путята, с которым близко сошелся Баратынский, так лаконично описал его внешность: «Он был худощав, бледен и черты его выражали уныние». Таков и лирический герой его северных элегий, наполненных тоской и грустью.

В 1835 году выходит новое издание стихотворений Баратынского, вызвавшее пристальный интерес критики. Большинство рецензий положительно отзывались о стихах поэта, называя его в основном поэтом элегическим. . его музе свойственно «всеобщее выражение лица и необычайная простота речей».

Белинский не мог не откликнуться на выход нового сборника. Но его характеристика носила явно односторонний характер. Как же критик с таким тонким эстетическим вкусом мог ошибиться в оценке творчества поэта? Нет, здесь не было никакой ошибки. Говоря о Баратынском, «неистовый Виссарион» исходил прежде всего из своих социальных взглядов.

С отповедью Белинскому выступил ряд критиков. Наиболее интересна была статья Неверова, которого возмутило то, что его коллега по критическому цеху отказывал Баратынскому в поэтическом таланте.

Правда, в 1842 году, когда вышел сборник «Сумерки», Белинский во многом изменил свое отношение к поэту.

Хотя, может быть, мой призыв прозвучит тщетно, но всё-таки давайте, любители золотого века русской поэзии, перечитаем первую статью Белинского о поэте, написанную в 1835 году. Поскольку это во многом нам поможет понять, каково всё-таки место Баратынского в русской литературе и почему столь неоднозначна была и остается оценка его творчества.

Начинает Белинский статью с того, что часто его мысли обращены к тому, какая глубокая пропасть лежит между древней и новой поэзией. «Представьте себе народ, у которого еще нет идеи творчества, но есть уже само творчество», - призывает критик. Само просвещение в этом отношении дело постороннее, ибо оно сообщает поэзии только другой характер. «И это очень естественно: чем бессознательнее творчество, тем оно истинней». Поэт, который творит, не осознавая своего действия, более поэт, чем тот, который заявляя: «Хочу писать». Кто слагал наши песни? Люди, которые даже не подозревали, что есть литература, вдохновение, литературные каноны.

Для Белинского самая главная черта истинного поэта – современность. «Поэт больше, чем кто-нибудь должен быть сыном своего времени». Белинский цитирует несколько стихотворений поэта, считая их совершенно пустыми и глуповатыми, лишенными всякого поэтического огня. Эти любовные стихотворения, которые представляются критику совершенно умозрительными и ничтожными.

Еще резче он говорит о поэмах: «их никто не читает». «Нападать на них было бы грешно, защищать странно. Во всей поэме «Пиры» он находит лишь незначительный отрывок, достойный внимания читателя.

Социальность творца Белинским ставилась выше эстетических качеств его творений. Баратынский в основном поэт элегический. «Первые произведения Баратынского были элегии. И в этом роде он первенствует»,- писал Пушкин. Очень характерна для мироощущения поэта его поэма «Пиры», которую критик оценил весьма низко. А ведь в ней проявилось вольнолюбие Баратынского, неслучайно

Шесть лет поэт проведет в Нейшлотском полку. Всякие попытки друзей посодействовать его переводы в офицеры наталкивались на отказы царя. Истинной причиной этих отказов было недоброжелательное отношение к нему царя, связанное с вольнолюбивым характером поэта, его нелестными высказываниями в адрес властей, связями с оппозиционно настроенными дворянами.

Имя и произведения Баратынского быстро стали известны всей читающей России. Элегия «Финляндия», другие стихотворения, поэма «Эда» закрепили за ним славу певца Финляндии, где проходили годы его службы. Его произведения читались и непременно одобрялись в в Вольном обществе любителей российской словесности.

Баратынский не стал декабристом, но и его захватил поток идей, которые были популярны в тайном обществе.

Осенью 1843 года Баратынский едет в Париж, где проведет полгода, встречаясь с писателями и общественными деятелями Франции. Еще до Тургенева он становится проводником русской литературы в этой стране. Но парижские салоны тяготили его, он чувствовал себя в них «холодным наблюдателем». Это противопоставление толпы и поэта проходит красной линией через его поэзию. Зато он сближается с российскими оппозиционерами, проживавшими в Париже, представителями герценовского круга. Их идеи во многом близки ему и дороги. А главное, что его притягивает к ним, - свободомыслие. Беседы с ними были посвящены одной теме – уничтожению крепостного права, которое они считали главным злом для России. Баратынский призывал своих младших единомышленников к делу: «вперед, братья». Это время – время подъема его духа, жажды деятельности.

Духовная бодрость, вера в победу идеалов прозвучали в его произведениях той поры, а в частности, в стихотворении «Пироскаф». Но им не суждено было стать началом его нового творческого пути. А ведь современники видели, какая перемена произошла в поэте. Находясь в Неаполе, он заболел и 29 июня 1844 года скоропостижно скончался. Не знать об его новых настроениях Белинский не мог. И конечно, они импонировали ему. Тело Баратынского было перевезено в Петербург и в присутствии нескольких близких друзей предано земле.

Газеты и журналы того времени почти не откликнулись на его кончину. Да и в читательской среде имя Баратынского отошло на второй план. У них были уже другие кумиры. Лишь Белинский скажет о нем проникновенные слова: «Мыслящий человек всегда перечтет с удовольствием стихотворения Баратынского, потому что всегда в них найдет человека – предмет вечно интересный для человека». Так великий критик от пренебрежительного отношения к таланту поэта пришел к восхищению им. Сходную мысль высказал в свое время и сам Баратынский, для которого душа и мысли человека были всегда главными в творчестве. Он верил, что читатель найдет в его стихах его бытие, а поэтому их души окажутся в сношенье, а его поэзия обретет читателя. Растущее внимание к поэзии Баратынского подтвердила прозорливость этого пророчества. Его подымут на щит поэты серебряного века. Гуманизм, глубина проникновения в духовный мир человека, умение показать развитие и рост внутренних сил человека делают его поэзию актуальной и в наше время. Может устаревать язык, но пламень чувства, мысли и таланта никогда.





12. Игорь Вишневецкий, литератор, педагог, музейный работник. Питтсбург, США

«Последний поэт» через 185 лет

Если воспользоваться методой М. Л. Гаспарова и записать краткое содержание десяти строф «Последнего поэта» (1835) Баратынского в две, три, от силы четыре сроки каждую (обозначая строфы арабскими цифрами), то получается следующее:

1. Двигаясь по железной дороге,
век промышленных забот пробуждает в сердцах
лишь корысть, изгоняя лучом просвещения
ребяческие сны поэзии.
2. Им нету места даже в обретшей свободу Элладе,
где господствует не творчество, а торговля.
3. Дряхлеющий мир наш охвачен зимой,
и вот — порождение последних сил природы — поэт
4. поёт любовь, красоту и незнанье, смеётся
над суетой, над пустотой «науки»:
5. его фантазия поднимается, как некогда Афродита,
из вспененных вод морских —
6. так почему же и нам вслед за поэтом
не предаться улыбчивым снам?
7. Но ответом ему — суровый смех века.
И тогда он гордо уходит прочь
к краю земли, лишившей уединения даже поэта:
8. там морская стихия
всё та же, что в день, когда Аполлон
в первый раз поднял в небо над морем солнце.
9. Со скал Левкады,
с которых в пучину бросилась Сапфо,
он бросает в море свою бесполезную лиру.
10. Но — никаких перемен: холодный мир
блещет мертвенным золотом и серебром,
а с человеком всё то же смятенье, всё та же тоска,
порождённые шумом свободного моря.

Сжатое изложение позволяет понять: «Последний поэт» во-первых об отказе от бесполезного с точки зрения непосредственной выгоды воображения, во-вторых о бессмысленности такого отказа. Поэт не потому «последний», что после него стихов больше не будет, а потому что добровольно отрекается от воображения, теперь уже слившегося — в отделении от творца — со «свободной», как называл её Пушкин, «стихией».

Рождённая внутри романтизма с его противопоставлением содержания условной форме тема о несовместимости воображения с промышленной «пользой» (т. е. с миром товарно-денежных отношений, оформляющих окружающее) — центральная для сюрреалистов. Но Баратынский даже не их предтеча, а просто суровый метафизик в духе построений, характерных для периферийных по отношению к das Abendland, т. е. к Западной Европе в 1830-е, Северной Америки и России. Античность для Баратынского, в отличие от Винкельмана, значит не очень много. Страна, призванная хранить наследие классической древности, — Эллада уже охвачена торговыми и промышленными «заботами», и отличие её в таких заботах от Англии только количественное (впоследствии Баратынский утешится тем, что не увидит промышленной лихорадки в ещё одной наследнице классической древности — в южной Италии). Как и американские романтики (от Вашингтона Ирвинга до художников Гудзонской школы во главе с Томасом Коулом) он верит в то, что последнее прибежище всему, что противостоит рационально полезному, — в не подчиняемой расчёту природе.

Степан Шевырёв, идейный союзник Баратынского на момент первой публикации «Последнего поэта» (в самой первой книжке «Московского наблюдателя» за 1835 год, на стр. 30-32, следом за программной статьёй Шевырёва «Словесность и торговля», стр. 5-29) шёл ещё дальше и утверждал в стихотворном «Послании к А. С. Пушкину» (1830), опубликованном в неискажённой авторской версии лишь в 2020-м году, спустя 190 лет после написания (пишущим эти строки — в 34-м выпуске «Europa Orientalis»): нашей поэзии, если чему и учиться, то у родной природы, а не у Греции или Рима. Что перекликалось со словами Вальтера Скотта, сказанными Вашингтону Ирвингу: для Северной Америки настоящая античная архитектура — это её великанские рощи.

Баратынский верит и в то, что время человека и обстоящего его мира — изоморфны, т. е. у природы и у общества, как и у отдельных личностей, есть свои юность и старость; поэзия же — занятие юных, а промышленные заботы и расчёт — зрелых и даже дряхлеющих. Отрекаясь от поэтического мышления образами, от связанного с ним свободного воображения ради расчётливой полезности, т. е. утилитаризма, человечество отказывается от собственной юности ради беспощадной «зимы».

Но и это отречение совершенно бессмысленно: изгнанные за пределы рациональности «ребяческие сны» продолжают тревожить человека как нечто вполне нечеловеческое, равное по силе Океану. Человек, отказавшийся вдохновляться тревогой, больше не понимает, зачем она, а избавиться от неё всё равно не может. Мир промышленного и должного не имеет языка для разговора о таких смущении и тревоге. «Последний» поэт, расставшийся с лирой, больше не понимает себя.

Т. е. в метафизике Баратынского поэтическое творчество не только терапевтично, но и способствует постижению окружающего, в отличие от пустых и суетных схематизаций, именуемых на профанном языке «науками».

Неудивительно, что сторонник капиталистического, индустриального прогресса, живший — будем называть вещи своими именами — литературной коммерцией, т. е. продажей своих статей в журналы, буржуазный радикал Белинский с возмущением увидел в «Последнем поэте» вызов утилитарному прогрессу и просвещению. В том, что Баратынский и альтруистический «Московский наблюдатель» решились на публикацию таких стихов в 1835-м году, задолго до того, как описанный в них мир сделал существование журналов, подобных «Московскому наблюдателю», просто невозможным — причина взаимного отторжения между сначала военным, потом помещиком Баратынским и предпринимателем от литературы Белинским (и, конечно, между Белинским и наёмным государственным служащим, профессором университета Шевырёвым).

Белинский о Баратынском: «Бедный век наш — сколько на него нападок <...>! И всё это за железные дороги, за пароходы — эти великие победы его уже не над материей только, но над пространством и временем!» (1842). Баратынский о своём критике: «Зоил, уже кадящий мертвецу, чтобы живых задеть кадилом» (тогда же). Белинский о Шевырёве: «Педант-романтик, который так молод, что ещё и не родился на свет» (тогда же).

Неудивительно, что во времена СССР, чья экономика функционировала по сути на капиталистических основаниях (государство-корпорация и нанятые им служащие), а социализм заключался в официальной идеологии да в распределении прибыли, мнение «литературного кондотьера» (как уничижительно именовал его Шевырёв) Белинского ставилось столь высоко: он был для «прогрессистов» внутри СССР своим.

Но теперь, когда мир, так горячо приветствовавшийся Белинским и с таким суровым неприятием увиденный Баратынским, подходит к собственному концу, нам, как и прежде, ближе Баратынский, внутренне осудивший измену «последнего поэта». Мы — все те, кто относился к поэзии серьёзно, кто никогда не видел в ней навязанной в рамках товарно-денежной рациональности («продаётся — и хорошо») одной лишь нарциссической лирики состояний или политических, либо социально-культурных лозунгов момента — вслед за Баратынским помним, что измена «ребяческим снам» оказалась совершенно бессмысленной. Наши лиры (перья, устройства для электронной записи) в наших руках: мы никогда не отодвигали их в сторону, и уж точно не швыряли в сердцах как бесполезный инструмент со скалистых отрогов Левкады.




11. Никита Тимофеев, кандидат филологических наук. Москва

Предчувствие сумерек

Что такое поездка в Подмосковье, когда ты учишься в пятом классе? Что значит усадьба с травяным названием «Мураново», когда твой класс мчится в автобусе, в окна смотрит сентябрьское солнце, ещё похожее на летнее, а впереди, наискосок, сидит такая отличница Эля, и, хотя она ни разу не оглянулась и обсуждает всякую девчачью дребедень с прилипалой подружкой, преунылой особой, ты радуешься, что она тоже едет, и оттого неизвестное Мураново тебе заранее нравится...

С первого класса я пописывал стихи и, насколько это возможно в детстве, любил серьёзную, взрослую литературу, особенно – когда про природу.

Экскурсоводша гугнила в микрофон, мелькали её очки. Стёпа, хохотун и выдумщик, вертелся и мучил меня шутками. Я не знал куда деваться, ибо нехорошо, имея в классе репутацию знатока литературы, философа и будущего поэта, трястись и плакать от смеха, когда рассказывают о Тютчеве и Баратынском.

Я чувствовал себя взрослым человеком, потому что впервые поехал на экскурсию без мамы или папы, как бывало раньше. После автобуса охотно разминали ноги, ходили по дорожкам. Нас ждала усадьба с весёлыми окошками. Эля была близко; я срочно достал блокнотик, занёс над ним ручку и с прищуром отошёл в сторону, глядя на реку и холмы с деревьями. Хотя солнце ходило искрами по воде и сочно синело небо, мне казалось, что пейзаж на самом деле какой-то меланхолический и только притворяется праздничным. Я обернулся. Эля стояла ко мне затылком.

Из Баратынского я знал тогда одно, про осень: «И вот сентябрь!..» – и так далее. Очень красиво. И фамилия нравилась: Баратынский. Мы вошли в дом, я полез вперёд, чтоб понравиться экскурсоводу рвением и, если придётся, блеснуть знаниями. Но во время экскурсии Стёпа совсем распоясался. Он был в ударе и каждое услышанное слово выворачивал юмористической стороной. Ему-то проще, он не так смешлив, а я просто изнемогал. Пришлось прятаться за спинами. Шиканья учителей Стёпу лишь подзадоривали. Мои жалкие мольбы прекратить безобразие он расценивал как поощрения. Вот экскурсовод говорит: «Алексей Степанович Хомяков... Николай Васильевич Путята...» Тотчас передо мной вырастает красное лицо Стёпы, дрожащее от предвкушения эффекта, и он со смаком шепчет свои придумки: «Это – хомячок, а это – уточка...» – и иллюстрирует гримасами.

Сквозь всё это мишурное, детское запомнился дом, атмосфера другой жизни, комнаты, где время настоялось, как вино, старинные портреты и дагерротипы, глубокое спокойствие лиц, которое неясно тревожит, как вечерние огни в поле.

Я уезжал со стыдом перед Тютчевым и Баратынским, с ощущением, что нам помешали, с чувством, что я ничего не успел понять, и с твёрдым обещанием, что однажды всё пойму. Но до этого было ещё далеко. Пропал и рассыпался шумный класс, давно скрылся за далёким поворотом Стёпа, который когда-то, уже после Муранова, внезапно превратился в тайного соперника и тоже добивался внимания Эли. Он оказался отменным танцором и однажды унизил и распылил меня, мастерски оттанцевав с Элей на школьном огоньке под изумлённые, завистливые аплодисменты, пронёсся мимо, победительно вздёрнув подбородок... А вскоре я перешёл в другую школу и потерял из виду всех, кого считал друзьями на всю жизнь. Загадочная, летучая девочка Эля тоже скрылась из глаз.

Человек взрослеет, когда понимает, что ему хочется вспоминать. Следуя своим пристрастиям, я поступил на филологический. Меня уже волновали стихи не только про природу. О Баратынском я вспомнил снова, когда нам читали литературу первой трети XIX века. Читал пожилой профессор К., над которым почему-то потешались девицы. Он, как опытный артист, давно наработал лекторские приёмы, уже заметно устаревшие, и упрямо верил, что приёмы блистательны. Иногда он вскакивал из-за стола, подходил к первому ряду и, заглядывая то в одно, то в другое лицо, задавал вопросы, пробуя начать диалог с аудиторией, но быстро уставал и возвращался за стол, к записям. В такие моменты мне было его жаль. Желание передать свою любовь к поэзии студентам, непонятным молодым людям, у профессора давно притупилось, поэтому говорил он вполсилы, а стихи цитировал с карикатурной серьёзностью. Казалось, он подлаживался под поверхностное настроение аудитории. Одна дама, доцент той же кафедры, спросила меня: «Как вам лекции К.?» Я похвалил: «Интересно рассказывает. Часто шутит». Она была неприятно удивлена: «Шутит? Раньше такого не было...»

За окнами гудела холодная ветреная весна с летящей с крыш водой, с тёмным снегом. Слушая профессора, который говорил о лирике Баратынского и зачитывал дребезжащим голосом: «В дорогу жизни снаряжая своих сынов, безумцев, нас...», я думал о том, что в прошлом году в Муранове случился пожар. Я пытался вспомнить школьную поездку в Мураново, но на неё как бы падали зловещие отблески пожара, словно стеной вставшего между мной и этой поездкой. Профессор имел привычку, чеканя фразы, строго кивать куда-то в правый угол аудитории, где обычно сидел и я, и бросать на нас невидящий взгляд, и теперь, точно почувствовав, что я отвлекаюсь мыслями от лекции, он особенно долго удерживал этот размытый, отсутствующий взгляд именно на мне.

Некоторые отрывки, читанные профессором пусть и с иллюстративной, как в учебном фильме, интонацией, успели меня взволновать. Дома я отыскал эти стихи и стал помалу запоминать, заучивать их. Неясно томили слова: «Во цвете самых пылких лет всё испытать душа успела...», «...разочарованному чужды все обольщенья...» И позже, продолжая учёбу, я возвращался к этим стихам, мысленно повторял их прямо на ходу, по пути в университет, летя вдоль ограды старого сада. Помню, что как бы прятал свой интерес к Баратынскому от других, не хотел, чтобы его имя упоминалось кем-то через запятую и звучало формально, чтоб о нём впустую молотили языками на семинарах.

Однажды я случайно прочитал шутливую дружескую элегию, сочинённую ещё юными Дельвигом и Баратынским: «Там, где Семёновский полк, в пятой роте, в домике низком...» – и поначалу не мог понять, почему эта безделица, иронично написанная гекзаметром, столь печально звучит. Теперь я думаю, что Дельвиг и Баратынский сочинили это стихотворенье не только ради забавы, но и для того, чтобы сохранить картинку из юности, заранее превратить вроде бы шутливые строки в мемориальную зарисовку и адресовать этот привет самим себе, уже немолодым, в будущее: «Жил поэт Баратынский, с Дельвигом, тоже поэтом. Тихо жили они...» Написали, чтобы вспоминать.

Баратынский – поэт воспоминания. Утраченное, исчезнувшее, загаданное, неосуществлённое, – вот где исток его лирической реки. Даже светлая пора его юности – уже будто в смутном предчувствии «Сумерек».

Я мог бы поехать в Мураново снова. Наверное, однажды ранней осенью я соберусь и поеду туда, но там не будет ни нашего класса, ни Стёпы, ни Эли, которые, возможно, уже забыли то школьное путешествие. Там будет другая осень и другое солнце.





10. Людмила Николаева, преподаватель русского языка и литературы, ГАПОУ «Дрожжановский техникум отраслевых технологий». Село Старое Дрожжаное, Татарстан.

Музей Евгения Баратынского в Казани

Кто жил так, что память о нем свято сохраняется в душах людей, которых он любил, тот сделал свое дело для продолжения своего существования и после смерти.

Георг Эберс

Прекрасная столица Республики Татарстан... Сколько выдающихся имен дала она миру и стране!

Казань – город с тысячелетней историей, со своей судьбой, неразрывно связанной с судьбой своих жителей всех национальностей и вероисповеданий.

Казань является очагом культуры и источником вдохновения для многих писателей, поэтов и художников как прошлых времен, так и нашего поколения. Сюда стремились и здесь находили музу, здесь писались шедевры. Ведь естественная красота природы в сочетании с величественностью белокаменных зданий в любом пробудит поэта.

Ни один город на Волге не связан так с литературой, как Казань. Дома, улицы, сады и площади буквально сроднились с романами, поэмами, стихами — они неотрывны от поэтических и писательских биографий и воспринимаются как живые страницы русской литературы. В стихах, письмах, повестях, романах, дневниковых записях мы постоянно встречаем Казань — источник творчества многих писателей и поэтов. В Казани есть музей Евгения Баратынского, замечательного русского поэта девятнадцатого века. Но много ли людей сейчас о нем знают? Ведь даже фамилия его в разных источниках пишется по-разному - то Баратынский, то Боратынский. Возможно, это получилось оттого, что стихи он подписывал и так, и так. А если попытаться отыскать в Интернете портрет поэта, то легко находится много изображений, но, что удивительно, все они друг на друга мало похожи! Притом обращает на себя внимание то, что человек на них всегда печален. То есть получается, что непонятная он какая-то личность, загадочная…

Е. А. Боратынский (1800-1844) - выдающийся русский поэт "пушкинской эпохи", друг А.С. Пушкина, мастер элегии и философской лирики. В 1831-1833 гг. бывал в Казани и Каймарах - казанском имении жены, урожденной Энгельгардт. В Казани и губернии в XIX - XX вв. жили несколько поколений потомков Е. А. Боратынского. Поэтому открытие Музея Е. А. Боратынского, которое состоялось в 1977 году, было закономерно для Казани.

Музей располагается в трех зданиях: во флигеле городской усадьбы Боратынских, восстановленном в 1990 году, в казанской школе №34, где была открыта первая экспозиция музея, и в главном доме усадьбы Боратынских, который является памятником архитектуры и истории Российского значения и находится под охраной государства За годы существования в "Доме Боратынских" музей стал заметным явлением культурной жизни Казани. Его тема - не только жизнь и творчество поэта и его потомков, но и провинциальная культура конца XVIII - начала XX века, история дворянской усадьбы.

В начале 90-х годов XX века Центральными научно-исследовательскими проектными мастерскими при Министерстве культуры РФ выполнены научно-проектная документация и рабочие чертежи реставрации этого дома. Опираясь на эти исследования, сейчас над восстановлением усадьбы Боратынских работают казанские реставраторы. А научные работники музея штудируют воспоминания жильцов этого дома, чтобы будущие экспозиции музея доподлинно отображали интерьер усадьбы.

На сегодняшний день музей с богатым фондом располагается в историческом центре города и привлекает к себе гостей Казани. В музее представлены материалы о жизни и творчестве поэта, о провинциальной культуре периода XVIII-XX века и истории дворянской усадьбы. Общий фонд музея составляет более 4000 уникальных экспонатов — это документы, личные вещи, редкие издания XIX века и коллекции фотографий из личных альбомов.

В музее хранятся письма великого поэта и уникальный альбом фотографий семьи Боратынских (содержит около 100 фотографий периода XIX-ХХ вв.). Здесь хранится книга «Канун Восьмого дня» правнучки поэта Ольги Ильиной, эмигрировавшей в годы гражданской войны из России. Благодаря тесному сотрудничеству писательницы с музеем книга была издана в 2003 году.

Музей весь словно дышит сохраненным теплом «Дома Боратынских», место высоко ценится как казанцами, так и приезжими.




9. Виолетта Егорова, школа № 7, 11 класс. Набережные челны

Научитесь любить…

Стихотворения Е. А. Баратынского о малой родине

Стихотворение «Родина» (1821)

Удивительное философское отношение к Родине, к жизни и своему месту в ней передано в стихотворении. Здесь от первого лица рассказчик обещает вернуться, вопреки высшему свету и молве, на Родину – к родным полям, к иконам. И он рад будет отойти от пиров, битв, от карьеры, влюбленности, поменять всё на родной дом.

Герой хочет просто возделывать землю, сажать растения и цветы… и наблюдать жизнь со стороны. Он мечтает посадить дерево, в тени которого будет отдыхать его внук. Сам автор вспоминает своих предков, благодарит их за труды. И высшее блаженство для него – труд и отдых на родной стороне, пусть и в простой хате, а не во дворце. Может быть, все эти стихи Баратынского старомодны по речи, но не по смыслу.

Баратынский словно бы дает сам себе обещание, отмечая: «Я возвращусь к вам, поля моих отцов». Он с нежностью вспоминает домашние иконы, на которые раньше не обращал внимания, и «священный сердцу кров», который еще недавно стремился покинуть как можно скорее. Пожив вдали от родины, юный Баратынский осознал, что только дома он был по-настоящему счастлив и безмятежен. Душевное спокойствие, которому он раньше не придавал особого значения, стало некой самоцелью для будущего поэта, который по воле судьбы вынужден был отказаться от блистательной карьеры. Таким образом, Баратынский пишет: «Пускай другие чтут приличия законы». Этой фразой автор не только намекает на свое бурное прошлое, но и подчеркивает, что лишен зависимости от общественного мнения. Для него намного важнее жить так, как подсказывает внутренний голос. «В кругу друзей своих, в кругу семьи своей я буду издали глядеть на бури света», — отмечает поэт.

При этом Баратынский признается, что военная наука ему совершенно неинтересна, и он считает обучение ей пустой тратой времени. «Хочу возделывать отеческое поле», — отмечает автор, озвучивая не только свою мечту стать обычным помещиком, но и вкладывая в эту фразу особый смысл. Автор мечтает о том, что его родовое имение будет процветать и передаваться из поколения в поколение. Именно в этом он видит свою миссию, надеясь, что когда-нибудь в тени роскошных деревьев «отдохнет мой правнук молодой», который спустя много лет «вместо мрамора положит на гробницу и мирный заступ мой, и мирную цевницу».

Образ малой родины данном стихотворении представлен как недосягаемая, далекая страна, в которую так жаждет вернуться лирический герой. Он вспоминает «поля отцов», «домашние иконы», «родные небеса», «дубравы мирные». Герой говорит: «Я возвращусь к вам…». Сейчас это единственное, чего он хочет, что сделает его счастливым. При описании родины он возвышает ее («священный сердцу кров», «спешу к родной стране», «дом отеческий», «край, всегда любимый», «первый огород», «роскошная весна»). Герой хочет «заснуть желанным сном под кровлею родимой», «возделывать отеческое поле».

Таким образом, мы видим, что поэт, находясь в дали от родной, любимой земли, очень тоскует по ней, желает вернуться. Это бы сделало его счастливым. Автор пишет стихотворение в дали от отчего дома. И это его очень угнетает, он понимает, что это не то место, где он может быть счастлив. Значит, малая родина в жизни Баратынского играет очень важную роль, поэтому занимает ключевое место в его творчестве.

Стихотворение «Люблю деревню я и лето» (1828)

В Москве Баратынского ждут тяготы освоения светской жизни. Он пишет Путяте: «Сердце моё требует дружбы, а не учтивостей, и кривлянье благорасположенья рождает во мне тяжёлое чувство… Москва для меня новое изгнание…Живу тихо, мирно, счастлив моею семейственною жизнью, но… Москва мне не по сердцу. Вообрази, что я не имею ни одного товарища, ни одного человека, которому мог бы сказать: помнишь? с кем мог бы потолковать нараспашку…».

Это небольшое весёлое стихотворение. Баратынский в деревне, любуется её природой. Он говорит, что любит деревню и лето и слушать, как журчит вода, приятно отдыхать в тени дубров. Он наслаждается запахом цветов, даже комаров готов бы простить, но он не привык, житель пустынь, к укусам двуногих гостей-мучителей и не прощает комарам. Стихотворение наполнено весёлым юмором и настроением поэта.

Стихотворение начинает простая, характерная для разговорного стиля фраза, сообщающая о предпочтениях лирического субъекта. Вполне довольный летней деревенской жизнью, он перечисляет особенно приятные детали скромного пейзажа: лесные тени, цветочные ароматы, журчание воды, обозначенное метафорой «говор». Эпизод из биографии «отпускника» заканчивается риторическим вопросом. Эпикурейский образ жизни близок и приятен любому — таково фактическое значение риторической фигуры.

Во второй части стихотворения усиливается юмористическое начало. Приподнятое настроение героя, расслабленного летним бездельем, располагает к шуткам. Человек, отходчивый и незлой, он удостаивает прощением даже комаров, способных подпортить впечатления теплых дней. Нарочито торжественная формулировка «быть так» умножает комический эффект.

В финальном эпизоде возникают характеристики, дополняющие облик лирического «я». Сторонник уединенного отдыха, он выбирает не веселье в шумной компании, а покой и тишину. Это качество подчеркивается анафорой, объединяющей однокоренные лексемы «пустыня» - «пустынный».

Человеку, стремящемуся отделиться от общества, неприятно назойливое внимание соседей. Бесцеремонного и надоедливого помещика-гостя автор изображает в оригинальном гиперболическом образе двуногого комара, «мучителя» хозяина. Новый «подвид» насекомых настолько неприятен, что не заслуживает милости даже снисходительного лирического субъекта.

Мягкий юмор и остроумие — качества, идущие вразрез с привычным обликом печальной музы Баратынского.

Образ малой родины в стихотворении представлен как «любимая деревня», «благовоние цветов», герой даже «прощает комаров», он рад находиться в деревне этим прекрасным летом. У героя приподнятое настроение, это прослеживается еще с первых строк.

В год написания данного стихотворения автор жил в Москве. Но по его письмам мы выяснили, что его это не радует. Москва ему не по душе. Здесь нет тех людей, с кем он мог бы искренне поговорить. Ему чуждо московское общество. Писатель все еще хочет вернуться в родную обитель. Он со всей любовью и нежностью вспоминает о ней. Из всего этого следует, что малая родина очень важна поэту. Он посвящает ей множество своих произведений.

В творчестве Е. А. Баратынского постоянно темой раздумий и стихов была малая родина. Так, например, в своем стихотворении «Родина» писатель вспоминает о родном имении, об отцовском доме, очень скучает и жаждет вернуться. В стихотворении «Люблю деревню я и лето…» автор также представляет образ малой родины, но уже без грусти, а, наоборот, очень радостно. И в обоих случаях Баратынский с любовью пишет о родине. Таким образом, мы подтвердили свою гипотезу и выяснили, что тема малой родины в творчестве Е. А. Баратынского занимает очень большое место, играет важную роль.




8. Тадеуш Каппаза, сотрудник инвестиционной компании

Стопроцентный Попаданец

(Реальное (или воображаемое путешествие) Евгения Боратынского в прошлое, чтобы навестить предков в Польше и разузнать побольше о первом Боратынском - Дмитрии Дмитриевиче)

Боратынский жил в России
И российский был поэт.
Карандаш берите синий
Записать... И ручки нет?

Ну, тогда пишите в Вебы,
Инстаграммом шелестя:
Меж Землёй проплыл и Небом
Женя в прошлое летя.

Посетил он Польшу предков.
Самым первым Дмитрий был.
Замок "Боратын" он деткам
В прозвище вписал. Любил

Он Галицию и звался
Канцлер Русских Всех Земель.
В Интернете попытался
Я узнать побольше... Мель...

Повторяют эти факты:
Канцлер Дмитрий, "Боратын"...
Надо нежно как-то, с тактом
Разузнать как Польши сын

Вдруг Руси стал "Генералом".
В это время там Орда
Дань с Руси имела налом
И рабами иногда.

Я не первый те вопросы
Поднял, не найдя ответ.
Вот поэт себя и вбросил
В прошлое, как табурет.

А нашёл ли он, узнал ли?
Предка ли раскрыл секрет?
Вы подробно записали
Повторить, иль может нет?




7. Екатерина Пономарёва, поэт. Санкт-Петербург

Памяти Евгения Баратынского

В деревне Вяжле, что в губернии Тамбовской,
второго марта, двести двадцать лет назад,
родился мальчик: «Гордостью отцовской
он станет, мать шепнула. - Говорят,
что сыновья, влекомые примером
родителей, идут по их стопам.
Он выучится, станет офицером,
во славу императора... и нам».

Промчались годы. Мальчик восьмилетний
отправился в немецкий пансион.
А после – в корпус Пажеский. Заветней
мечты не сыщешь! Что же он,
тот отрок с именем Евгений?
Доволен ли своей судьбой?
Вполне. И пишет матери: «Стремлений
великих полон я. Долг высший мой –
жизнь посвятить военному искусству.
И в этом счастье. Что еще желать?»
Но молодая кровь бурлит и к вольнодумству
да шалостям зовёт. Как устоять?

И он не смог. А за проступок – наказание.
Евгений изгнан из училища! Ему
лишь рядовым служить. Разрушились мечтания
о будущем. Обиды, горести перу
доверил он. Бежит за строчкой строчка
и облегчение душе несут слова,
от сердца что идут. Но знает точно,
пока надежда посвятить себя жива
делу военному, не нужно падать духом.
Не офицером, пусть солдатом, но служить
в Егерский полк пошел. И завязал там ухарь
знакомства новые. Кто б мог предположить,
что все невзгоды были не случайны
и к судьбоносной встрече приведут?

Дельвиг и Пушкин показали мир бескрайний
поэзии ему. Где расцветут
Евгения таланты ярким цветом,
где понят и услышан будет он.
Философом, мыслителем, поэтом
его признают. Даром наделен
Великим! Не покинет больше Муза
его до самых, до последних дней.
А как же служба? Нежели обузой,
мечта вдруг стала? Вовсе нет, теперь
в Нейшлотский полк переведен Евгений,
чин офицерский даже получил.
Но через год решился без сомнений
оставить службу. Баратынский полюбил
Анастасию, генерал-майора
Льва Энгельгардта, старшенькую дочь.
Венчанье состоялось скоро.
Жизнь в браке уносила прочь
души мятежность, буйство мыслей, взглядов
поэта, отдаляя от друзей
его неспешно, приведя к разладу
с товарищами. Становясь взрослей,
Евгений больше времени раздумьям
стал уделять. На службу поступил
он в Межевую канцелярию. Но умер
тесть Энгельгардт Лев, и вступил
наследник, Баратынский, во владение
поместьем. Поселился там с семьей,
выйдя в отставку. Занимаясь управлением
имений и поэзией, порой
грустил о прошлом. О друзьях веселых,
а быт размеренный лишь грусть ту продлевал.
Пора развеять серость дум тяжелых:
в Европу! Путешествовать! Не знал
Евгений, что беда случится
и смерть настигнет в путешествии его.
Сорок четыре года быстрой птицей
промчались и исчезли. Роковой
поездка оказалась. Как же старость
поэт хотел с тобою скоротать,
Неаполь… Но безоблачных дней сладость,
увы, не довелось ему познать.

В дождливый Петербург он возвратился,
чтоб скорбный, вечный обрести приют.
На Ново-Лазаревское кладбище проститься
лишь Одоевский, Вяземский и Соллогуб придут…

Так незаслуженно друзьями позабытый,
Ты безызвестным не останешься в сердцах
людей. Поэт – мыслитель знаменитый,
имя твое не затеряется в веках.





6. Евгений Миронов. Санкт-Петербург

Евгений Баратынский

Он шёл своею дорогой один и независим.

А. С. Пушкин

02 марта 2020 года исполняется 220 лет со дня рождения поэта Золотого века Евгения Абрамовича Баратынского.

Он родился Кирсановском уезде в Тамбовской губернии в селе Вяжля, какое вместе с 2000 душами крепостных крестьян пожаловано императором Павлом I братьям Баратынским – Богдану и Абраму, будущему отцу поэта.

С 1805 года семья Абрама Баратынского проживает в близлежащем имении Мара, где будущий поэт проводит свои детские годы.

Раннее детство Евгения заканчивается в 1808 году, когда он отправляется учиться в частный немецкий пансион в Санкт-Петербурге, чтобы подготовиться к поступлению в Пажеский корпус.

В пансионе он знакомится с немецким языком, а до того он уже владеет итальянским и французским.

Отец отставной генерал-лейтенант 43 лет от роду уходит в мир лучший в 1810 году, связи с чем воспитанием поэта более плотно занимается мать – Александра Фёдоровна, дочь коменданта Петропавловской крепости.

В конце декабря 1812 года Евгений поступает в Пажеский корпус, где до весны 1814 года у него всё в порядке. Затем он связывается с компанией шаливших пажистов, у которых поведение и успеваемость имеет не ровный характер. Эта компания в 1816 году оказывается уличена в воровстве денег и имущества. Евгений Баратынский исключается из самого престижного учебного заведения Российской империи, что влечёт за собой глубокую психическую травму, от какой он не может избавиться всю жизнь.

Это происшествие коренным образом изменяет его жизнь и находит отражение в его творчестве, его стихи примечательны феноменальным свойством – они имеют характерный отзвук тайны и печали.

Шестнадцатилетний Евгений из столицы переезжает к матери в имение Мара, откуда навещает своего дядю отставного вице-адмирала Богдана Баратынского в селе Подвойском Смоленской губернии. Можно вспомнить, что в детские годы Евгений Баратынский мечтает стать морским офицером.

В этих поместьях он делает первые пробы пера.

Шагая по стопам предков, в конце 1819 года он поступает служить рядовым солдатом в лейб-гвардии Егерский полк.

Поскольку, как дворянин он имеет больше свобод, нежели обычные военнослужащие нижних чинов, он спит не в казарме, а снимает квартиру вместе с Антоном Антоновичем Дельвигом, с которым они поначалу вместе сочиняли стихи, и который в будущем стал известным литератором своего времени. В 1819 году Евгений Баратынский знакомится с Александром Сергеевичем Пушкиным, Вильгельмом Карловичем Кюхельбекером, Николаем Ивановичем Гнедичем и начинает публиковать стихи - печататься.

В 1820 году Баратынский получает звание унтер-офицера и переводится в пехотный Нейшлотский полк в Финляндию.

Нахождение в северной стране усиливает его романтизм, и он пишет лирические стихи, и продолжает публиковаться в том числе в альманахе «Полочная Звезда».

Осенью 1824 года Баратынский переводится в Гельсингфорс (ныне город Хельсинки), но ненадолго, возвращается в свой полк, где весной 1825 года узнаёт о присвоении ему офицерского звания прапорщик, чему он очень радуется.

В сентябре 1825 года в Финляндию приходит известие о болезни матери, поэтому Баратынский едет в командировку в Москву, где встречается с Денисом Давыдовым, который убеждает Евгения выйти в отставку.

31 января 1826 года Евгений Баратынский выходит в отставку, находясь в Москве.

09 июня 1826 года в церкви Харитония в Огородниках происходит его венчание со старшей дочерью генерала Энгельгардта.

В 1826 году его поэмы «Эда» и «Пиры» приносят ему известность.

1828-1831 года Евгений Боратынский находится на гражданской службе, в том числе, как губернский секретарь. После выхода в отставку Боратынский уходит в частную жизнь, обустраивает приданое жены — поместье Мураново.

В 1839 году в Санкт-Петербурге он знакомится с М.Ю.Лермонтовым.

Осенью 1843 года Евгений Баратынский, разочарованный жизнью в России, осуществляет своё заветное желание. Евгений, супруга и трое их детей выезжают ща границу. В своём турне они посещает в Германии Берлин, Потсдам, Лейпциг, Дрезден, Франкфурт, Майнц, Кёльн

Затем полгода отдают Парижу, где Евгений знакомится со многими французскими литераторами и переводит несколько своих стихотворений на французский язык.

Парижская зима в 1844 году и Европа также не оправдывают надежд Баратынского.

Весной 1844 года Евгений Баратынский отправился через Марсель морем в Неаполь, где умирает от разрыва сердца.

Лишь в августе 1845 года кипарисовый гроб с его телом был перевозят в Санкт-Петербург, где хоронят на Ново-Лазаревском погосте в Александро-Невском монастыре.




5. Евгений Миронов. Санкт-Петербург

К 220-тилетию со дня рождения Е. А. Баратынского

…ума холодных наблюдений
и сердца горестных замет…

А. Пушкин

02 марта 1800 года в семье генерал-адъютанта рождается будущий поэта Золотого века Евгения Абрамовича Баратынского.

Евгений с детства хорошо знает итальянский язык благодаря дядьки итальянцу Дьяченко Боргезе. Знаком он и с французским, которым тягда пользовались дворяне Российской империи.

Творчество Евгения Баратынского начинается рано.

Интерес к литературному творчеству появился у него ещё в Пажеском корпусе, где он находится в 1812-1816 годах.

В 1816 году в деревне дяди вице-адмирала в отставке Богдана Андреевича Баратынского на Смоленщине Евгений свои стихи на французском представляет местной дворянской молодёжи.

В 1819 году в Санкт-Петербурге он знакомится с А. Дельвигом, который сводит его с другими литераторами столицы, в том числе с А. Пушкиным.

Е. Баратынский совместно с бароном А Дельвигом слагают стихотворения:

Там, где Семёновский полк, в пятой роте, в домике низком,
Жил поэт Боратынский с Дельвигом, тоже поэтом.
Тихо жили они, за квартиру платили немного,
В лавочку были должны, дома обедали редко…

Князь Пётр Андреевич Вяземский вспоминает: это была забавная компания: высокий, нервный, склонный к меланхолии Баратынский, подвижный, невысокий Пушкин и толстый вальяжный Дельвиг… Пушкин, Дельвиг, Баратынский — русской музы близнецы.

В то время каждый из них ищет свой путь в поэзии.

В 1819 году Евгений Баратынский начинает публиковаться и посещать различные поэтические вечера, в том числе «субботы Жуковского».

К концу года его поэзия приобретает то «необщее выражение», которое впоследствии он сам признаёт главным достоинством своих стихов. Среди поэтов «романтиков» лирическими стихами Евгений занял видное место.

Начиная с января 1819 года в Финляндии среди более суровой природы романтизм поэзии Баратынского усиливается. Его новые впечатления переходят в лучшие стихотворения, например - «Финляндия»:

…Там необъятными водами
Слилося море с небесами;
Тут с каменной горы к нему дремучий бор
Сошёл тяжёлыми стопами,
Сошёл — и смотрится в зерцале гладких вод!

Отражаются они в первой его поэме «Эда» (1826),

Чего робеешь ты при мне,
Друг милый мой, малютка Эда?
За что, за что наедине
Тебе страшна моя беседа?

«…произведение, замечательное своей оригинальной простотой, прелестью рассказа, живостью красок и очерком характеров, слегка, но мастерски означенных» - о поэме «Эда» А.Пушкин.

Осенью 1824 года в Гельсингфорсе у Евгения Баратынского завязывается роман с Аграфеной Закревской, супругой генерал. Данное увлечение способствует порыву творчества и выражается в ряде произведений, в том числе в поэме «Бал» (1825-1828).

…Всегда, рассеянный, судьбину.
Казалось, в чём-то он винил,
И, прижимая к сердцу Нину,
От Нины сердце он таил…

В 1828 году из-под его пера возникают строки:

В моих стихах; как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношенье,
И как нашёл я друга в поколенье,
Читателя найду в потомстве я.

Данное стихотворение называется: ««Мой дар убог, и голос мой негромок». В том же году пишется работа «Смерть»:

О дочь верховного Эфира!
О светозарная краса!
В руке твоей олива мира
А не губящая коса.

По мнению поэта: смерть, мудра и покойна.

В 1835 году пишется стихотворение «Последний поэт» о его переживаниях:

…Воспевает, простодушный,
Он любовь и красоту
И науки, им ослушной,
Пустоту и суету…

В 1841 году стихотворение посвящается А. Пушкину и другим поэтам:

Она улыбкою своей
Поэта в жертвы пригласила,
Но не любовь ответом ей
Взор ясный думой осенила…

В 1842 году предсмертная поэтическая книга «Сумерки», непонятая и не принятая построена на головоломках и антитезах обыденному.

Звезда разрозненной плеяды! Так из глуши моей стремлю
Я к вам заботливые взгляды, Вам высшей благости молю.
От вас отвлечь судьбы суровой Удары грозные хочу,
Хотя вам прозою почтовой Лениво дань мою плачу.

Евгений Абрамович Баратынский находит в потомках читателя и в русскую литературу входит прочно и навсегда.




4. Маргарита Вишнякова, актриса.

Посвящение

1

Когда б спросили, чей портрет
Хочу узреть на обелиске -
Вас удивил бы мой ответ
Простой: Евгений Баратынский.

Я в тайной связи состою
С его чарующею Лирой
Все слушаю- и не могу
Не взять бумагу и чернила

От всех далек, без тени зла -
Он милосердия образчик
Неторопливая строка
Стихов его всего мне слаще.

23.03.16.

2

На тверди круглого стола
Возле бессонного дивана
Марины дерзкие слова
И страстный шопот Мандельштама-

Они тревожат, вопиют,
Терзают струны вековые,
Но между них спокойно тут
Лежат стихи совсем иные

Сей книги шелест в темноте
Все мысли тяжкие развеет,
Как утро ясное в окне
Тревожный сон преодолеет

Целебный сердцу эликсир,
Душе надежда исполинская!
Все повторяю — мой кумир!-
Стихотворенья Баратынского.

На тверди круглого стола
Стихают бури и волненья,
Чтоб успокоилась борьба -
Заговорило Вдохновенье!

И если не дано сойтись...
Хотите ль вы или не хотите ль
На всю оставшуюся жизнь
Вы мой в Поэзии – Учитель!

24.03.16.




3. Александр Ралот, прозаик, публицист и краевед. Краснодар

Гений из «Общества мстителей»

Не знаю у кого как, но в нашем доме двум, бесконечно любимым, разрешается безнаказанно восседать (возлежать) на старинном подоконнике. Оба пользуются этим правом с завидной регулярностью. Кот Тихон с утра до обеда, а племянница Екатерина-когда заблагорассудится.

Вот и сегодня, примчалась из колледжа, быстренько состряпала нехитрое кушанье, бесцеремонно согнала пушистого любимца и уселась на согретое место.

— Позвольте полюбопытствовать сударыня, что изволите читать? — поинтересовался я, устремив взгляд на потрёпанную книгу.

Вместо ответа родственница продекламировала:

— Зима идёт, и тощая земля
В широких лысинах бессилья,
И радостно блиставшие поля
Златыми класами обилья,
Со смертью жизнь, богатство с нищетой,
Все образы годины бывшей
Сравняются под снежной пеленой,
Однообразно их покрывшей, -
Перед тобой таков отныне свет,
Но в нём тебе грядущей жатвы нет!
(Осень, отрывок. 1836-37 гг.)

— Дядь Саш, согласись, необычно Баратынский сочинял.

— Да и жизнь его была необычная. Знаешь, что поэт первым в российской империи, издал сборник стихов, имеющих внутреннее единство и от начала до конца продуманную композицию.

— Это как?

— Каждое следующее произведение вытекало из предыдущего. Создавая новые и новые грани. Лишь в прошлом веке подобные творения, наконец -таки, обрели покупателя.

Катерина закрыла томик, спрыгнула с подоконника, и увлекла меня на диван.- А правда, что он украл деньги и был за это жестоко наказан?

Я кивнул:

— Увы, да. Отрок Евгений обучался в престижном Пажеском корпусе. Знания усваивал плохо. Дошло до того, что в третьем классе остался на второй год. С большим трудом терпел заведённые порядки. Не раз писал матери, дабы та поспособствовала его переводу на морскую службу.

От удивления глаза Екатерины округлились.

— И ради такого желания Баратынский пошёл на преступление?

— Среди сверстников Женя слыл заводилой. В свободное время пажи зачитывались «Разбойниками» Шиллера и похождениями Ваньки Каина. Из этого, безобидного занятия, родилось «Общество мстителей». Некоторые педагоги, вдруг стали находить головные уборы прибитыми гвоздями к деревянным створкам окон.

Однажды в «секретную» компанию приняли нового члена – сына камергера. Парнишка всегда был при деньгах. Утверждал, что батюшка еженедельно выделяет на мелкие расходы по сто и более рублей. Врал, конечно. Банально подобрал ключ к отцовскому секретеру. Откуда и черпал «гонорары». Случилось так, что покидая на пару недель пажеский корпус он отдал «волшебную отмычку» членам тайного общества.

В последний месяц зимы Баратынскому исполнялось шестнадцать. Финансов на не было, а заветный ключик имелся! Катюша вскочила с места.

— И много стырили?

— По тем деньгам весьма! На двести семьдесят рубликов накупили товару. Сто восемьдесят, прокутили.

— Спустя несколько дней директор учебного заведения отправил на высочайшее имя рапорт «О вопиющем проступке».

— Баратынского исключили из Пажеского корпуса. Более того. Ему, отныне, запрещалось занимать должности как в гражданской, так и в военной службе. Однако дозволялось реабилитироваться. Начав воинскую карьеру с самых низов, то бишь, с рядового солдата!

Три года юноша писал петиции во все инстанции, с просьбой о помиловании. Наконец понял-прощения не будет. Подумывал о самоубийстве. Слава богу, руки на себя не наложил.

Племянница шмыгнула носом. Вновь открыла томик поэта. Но не читала, а только водила пальчиками по пожелтевшим листам. Я погладил её по русым волосам и продолжил.

— Ты же знаешь, что пути господни неисповедимы. Не соверши он прискорбного поступка, не пройдя испытания жутким стыдом, вероятно и не родился бы в нём удивительный поэтический дар. Однако Евгений нашёл в силы определится солдатом в егерский полк.

Представляю, как непросто переехать из уютного родового имения, в продуваемые ветрами Петербургские казармы. А потом служба в Финляндии. Долгих шесть лет в нижних званиях.

— Знаю. Читала в инете, что друзья много раз посылали прошения о присвоении раскаявшемуся Баратынскому офицерского звания. Однако самодержец, регулярно писал на этих бумагах одно единственное слово — «Отказать!»

— Племяшка, сделай милость, открой секрет. Почему ты нарыла в наших «авгиевых конюшнях» именно этот томик?

— Ну, во-первых, его творчество не раз вспоминали, горячо любимые мною, поэты Серебряного века. Во вторых он удивительный певец скорби и мысли. В третьих, на стихи поэта сочинял романсы сам Глинка. И в четвёртых! После скоропостижной кончины поэта, современники, сразу стали о нём забывать, а это несправедливо.

— Ну, ты не совсем права. Десять лет спустя, произведения Баратынского всё же включили в сборник, так называемых, второстепенных русских поэтов. И ещё, в отличие от наших «электронных времён», в те далёкие годы, от родителей к детям переходили подшивки литературных журналов.

«Европеец», «Девятнадцатый век», «Литературная газета" и «Московский наблюдатель». Евгений Абрамович был их активным автором! Племянница протянула планшет.

— Ага. Погляди. Первый из них закрыли по приказу Николая первого, за пропаганду конституционного правления. «Литературку» тоже, того. Следом. И вот послушай:

Притворной нежности не требуй от меня:
Я сердца моего не скрою хлад печальный.
Ты права, в нём уж нет прекрасного огня
Моей любви первоначальной.

Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой и прежние мечтанья:
Безжизненны мои воспоминанья,
Я клятвы дал, но дал их выше сил.

Я не пленён красавицей другою,
Мечты ревнивые от сердца удали;
Но годы долгие в разлуке протекли,
Но в бурях жизненных развлёкся я душою.

Евгений Баратынский «Признание»

— Это же гениально!

Я протянул руку к полке с устаревшими DVD дисками. Извлёк оттуда коробку с фильмом «Доживём до понедельника».

— Не видала?

— Кажется, не-а.

— Там это стихотворение удачно цитирует учитель истории Мельников.

Родственница крутила в руках «цифровой раритет». Вспоминая, имеется ли в нашем доме устройство, способное его воспроизвести? Посмотрела мне в глаза. С минуту помолчала, и вдруг выпалила:

— А не махнуть ли нам в Мураново? Там не только его музей, но ещё и Тютчева. Четыре поколения жили! И все, так или иначе, имели отношения к русской литературе. И красотища там! Необыкновенная!

— Откуда это известно?

Катюша, молча ткнула в светящийся экран планшета.

А я задумался: «В музей, поедем обязательно! Только вот не сведут ли современные гаджеты творения наших великих предков до минимальных дайджестов и твитов?»




2. Ринат Барабуллин, автор стихов и прозы. Свердловская область

Не верю в совпадения

Евгений Абрамович Баратынский (Боратынский - пишут и так) умер в возрасте 44 лет 11 июля 1844 в Неаполе. Обстоятельства смерти этого выдающегося русского поэта и переводчика настолько загадочны, что определённо требуют своего самого тщательного расследования. Удивляет почему за столько лет никто не попытался критически взвесить все факты и сложить наконец-то мозаику-головоломку из тех небольших осколков, что нам достались. Этот вопрос касается не только российских историков литературы, но и наших итальянских партнёров-коллег филологов. Традиционный в Италии интерес к Русской Литературе высок, регулярно появляются многочисленные высококачественные публикации по этой тематике, сотни специалистов в Университетах на кафедрах, тысячи студентов с их курсовыми и дипломными работами вносят свой вклад в изучение Русской Литературы.

И вдруг... никто никогда не обратил внимание на странную смерть в Италии известного русского поэта. Не вызвало никаких вопросов то, что в Неаполе у супруги поэта Анастасии Львовны произошёл нервный припадок, что и раньше с ней случалось. Утверждается, что это так сильно подействовало на Баратынского, что внезапно у него усилились головные боли, которыми он часто страдал. На следующий день, 29 июня (11 июля) 1844 года, он скоропостижно скончался.

Солдат по своей первой профессии не мог так расклеиться, переволноваться из-за внезапного ухудшения здоровья супруги и тем более не мог он перестать быть опорой заболевшей жене и детям, которые с ними путешествовали. Баратынский свободно, прекрасно владел Итальянским языком (в дополнение к Французскому и Немецкому). Ему было легко общаться с местными людьми даже в экстремальной ситуации, организовать визит местного доктора к своей супруге, всё выяснить, обсудить и (если надо) создать условия для её лечения. Не было никакого резона поддаваться панике. Если вы или я не знаем Итальянского языка, тогда, возможно, мы испытаем некоторый шок в подобной к той ситуации.

Единственной свидетельницей и участницей драмы была Анастасия Львовна. По крайней мере, так нам говорят. Однако я надеюсь, что в Италии, в Неаполе сохранились документы местных властей, записки доктора, свидетельства работников отеля и т.п. Могут ли наши коллеги - исследователи истории литературы из Италии - заняться расследованием? Можно ли найти какие-нибудь зацепки и установить, с большой степенью уверенности, каковы были реальные обстоятельства смерти Евгения Баратынского?

Самый беглый взгляд на эти скупые факты говорит мне (и каждому любителю детективов), что есть в той трагической ситуации (возможное!) место убийству, предательству, преступлению или даже самоубийству. Проверим "Кому это Выгодно" и "Кто имел возможность"! Приведу лишь некоторые возможные версии (Эркюль Пуаро нервно курит трубку и подкручивает свои усы):

1. Супруга/Супруг всегда первый и главный подозреваемый. Извините, но так надо! Нельзя не рассмотреть этот вариант. Могут ли наши российские историки литературы проверить, какова была дальнейшая судьба Анастасии Львовны? Стала ли она богаче после смерти мужа? Выиграла ли в чём-то? Вышла ли за муж вскоре, слишком скоро после смерти поэта? Что писали или говорили современники?

2. Могла супруга таким ужасным способом отомстить мужу за неверность? Эту версию тоже следует проверить. Были ли у Баратынского романтические приключения на стороне, пусть даже до женитьбы? Были ли у него настойчивые поклонницы, преследующие поэта повсюду и всячески добивающиеся внимания?

3. Самая главная моя версия. Не верю в совпадения! Дядька (гувернёр) мальчика Жени Баратынского был итальянец Джьячинто Боргезе, поэтому мальчик рано познакомился с итальянским языком. Родом Джьячинто был из Неаполя. Может быть, Баратынский приехал в этот город сделать что-нибудь, связанное со своим бывшим дядькой? Он даже написал (незадолго до своей трагической смерти, уже находясь в Неаполе) стихотворение, посвящённое Джьячинто Боргезе. “Беглец Италии, Жьячинто, дядька мой…”

Фамилия эта странная - Боргезе... Благородная. Слишком благородная для простого гувернёра в не самой знатной и богатой семье в России. Вилла Боргезе, Галерея Боргезе в Риме у все на слуху. Возможно (я здесь выдаю свою главную догадку!), звали дядьку иначе. Он убежал из Неаполя, спасаясь от преследователей, собирающихся его убить. Поменял имя и забился в самый дальний и малоизвестный уголок далёкой от Италии страны. Баратынский написал стихи (тот уже умер в России), хотел встретиться с родными и близкими своего любимого Гувернёра. Думаю, что Евгений Абрамович даже написал какие-то письма в Неаполь, пытаясь разыскать семью Боргезе. Кстати, эти запросы к местным властям, могли сохраниться. Он приехал и был убит теми, кто охотился за многие годы до этого за лже -Боргезе. Анастасия Львовна то ли увидела, то ли услышала что-то связанное с опасностью, с серьёзной смертельной угрозой мужу и семье. Нервы и сдали. Сам поэт тоже понял, почувствовал (как оказалось, неминуемую) смерть. Или их просто попытались отравить!? Супруга выпила предназначенный мужу напиток с ядом по ошибке и слишком мало. А яд был нервно-паралитического действия, типа Кураре, но слабая доза. Или организм Анастасии Львовны оказался удивительно устойчивым, были лишь серьёзные нервные симптомы. Вторая попытка убийц была более успешной - поэт умер. Замечу, что неаполитанская преступная структура Каморра известна с 17-го века. Вполне может быть, что именно от неё убежал в Россию Джьячинто Боргезе (или как там его зовут?).

4. Версия самоубийства (не хочу в неё верить). Либо Анастасия Львовна попыталась расстаться с жизнью, либо сам поэт. Необходимо поднять свидетельстве очевидцев и в Европе и в России. Были ли они в депрессии, искали ли выход в уходе?

Подвожу итоги: Мы знаем как часто русские поэты умирали странной смертью, и официальные заключения врачей и властей звучат не всегда убедительно (часто это было в Советское время, фамилий много, сами назовите). Возможно, следует присмотреться и к обстоятельствам гибели Евгения Абрамовича Баратынского?!




1. Александр Житенев, филолог, литературный критик. Воронеж

О перстнях

Более всего меня роднит с писателями пушкинского времени любовь к перстням. Ее можно назвать суетной и несуразной, но, поскольку вся жизнь несуразна и суетна, это пересечение ничем не хуже любого другого. Драгоценности сюжетны и эмблематичны, в них проступает спектакулярность мира, стремление обозначать свое место в нем или, лучше сказать, саму веру в возможность такого места. Перстень как печать-«характер» и перстень-«персть» -– средоточие текучего, эфемерного, истаивающего «я». Он вполне соотносим с тем сверхзначением, которое связывается с именем как «точкой фиксации» самости и, следовательно – хотя бы в воображении владельца, – столь же судьбоносен и провиденциален. Оттого персти вожделеют, оберегают и крадут. И ровно потому же о них пишут.

Перстень – вещь среди вещей, но избранная, отмеченная; это как бы сама вещность, втянутая в поле означивания. В нем важно именно это пересечение «вчитанного» знака и возможности чистого созерцания. О том, что игра света в драгоценных камнях может повествовать об эпифании и природе зрения, нет нужды распространяться. Как и о том, что перстни означают встречи и прощания, выступая знаками границы – исчерпанности или, наоборот, «вечного возвращения» жизненного сюжета. Перстень – это всегда реликварий, даже если в нем нет переплетенной пряди, и это всегда послание, даже если он не несет ни текста, ни шифра. Это способ вручить себя – другому или себе самому. Перстни поэтичны; в «Стихах о русской поэзии», перстень, как известно, не достается никому.

«Перстень» Баратынского – о страсти, одержимости и самоослеплении, кроме которых в жизни ничего нет. Обо всех персонажах повести, кроме обладателя перстня, совершенно нечего рассказывать. Сюжетно только «расстройство воображения», которое не свести ни к «чудачествам», ни «донкихотству» героя. «Перстень» вовсе не о «талисмане», а о подлинности воображаемой «огненной купели» и о невозместимости любви, обращенной в ничто чужой «проказой». О целой жизни, прожитой в неведении относительно того, чем она была и что в ней произошло. Именно поэтому перстень, странствуя от одного беспечного владельца к другому, обретает способность управлять жизнями всех, у кого он оказывается. У Баратынского это неприметная вещь без свойств, и это знак выхода за пределы человеческой меры.

Посредствуя между человеческим и нечеловеческим, перстень приобретает роль медиа. В романтической культуре большинство его значений связано именно с тем, что он может переносить за пределы данности. Он воплощает убежденность в том, что память победит любую утрату («Прощай, надежда; спи, желанье; / Храни меня, мой талисман»); что непрожитое может быть довоплощено («Века промчатся, и быть может / Что кто-нибудь мой прах встревожит»). Перстень противостоит необратимости времени и конечности человеческой жизни. Мой перстень сделан в Бирмингеме в 1820 году. Опалы означают защиту и верность, рубины оберегают от дурных мыслей и рассеивают гнев. Я достаю его из футляра только по случаю.

 
Яндекс.Метрика