Обозрение Марианны Ионовой: «Новый мир», 2019, № 1


04 января 2019
 
Марианна Ионова о «Новом мире» 2019, № 1: о повествовании Андрея Лебедева «Живи быстро, умри старым! Песенки, 1962 – 2016», статьях Марии Скуратовской «Преображение времени» и Марины Кузичевой «Вокруг снегопада у Пастернака».


Очередной год «Новый мир» 2019, № 1 встречает музыкой. В трех разных по жанру публикациях январского номера авторы говорят о музыкальной культуре, каждый по-своему и для своего читателя. Вспоминая вместе с ним то, что знают оба; просвещая его, то есть открывая предположительно ему неизвестное; открывая ему в том, что он, читатель, предположительно знает, дополнительное измерение, неочевидный объем.

Большая проза нынешнего номера – книга Андрея Лебедева «Живи быстро, умри старым! Песенки, 1962 – 2016». Летопись рок-песни и летопись в рок-песнях, персональная, а потому и субъективная: отбор настолько личный, что недоуменные вопросы/нарекания, почему не более «достойный» кандидат представляет очередное «лето», как беспредметные, заведомо исключены. Каждая композиция – стежок на стыке истории культуры и истории души, стежок нити не портняжной, а хирургической, которому спустя годы после того, как он, выполнив свой долг, стал неразличимым, воздается честь, возвращается видимость. Элитарно-интеллектуальная и массовая культуры творят общее смысловое поле или, скорее, море, реальнейшее для старика юноши, который в него выходит, между тем как никакого общего на всех, объективного моря нет, оно – лишь его, данного юноши, до и без него не существующее. Но, когда, возмужав, он это понимает, его море становится для него еще таинственнее, еще роднее.

Давно живущий во Франции Андрей Лебедев вольно или невольно сводит культурное к риторическому, словесному; мне за этим видится отблеск того обязывающего почета – сродни высокому доверию, – который оказываем слову в латинско-латинизирующей традиции. Потому и музыка – лишь предлог для слов, песня равна стихотворной своей части; в музыкальном мире Лебедеву интересен говорящий человек, поэт, осмысленное высказывание, а не «безыдейный» звук.

Музыковед Мария Скуратовская знакомит читателя с направлением в академической музыки второй половины XX – XXI века, получившим название «новая простота»; то есть с концепцией «новой простоты», как автор статьи ее толкует, и вкратце с творчеством композиторов-представителей направления (не буду перечислять относительно широко и относительно нешироко известные имена). Статья «Преображение времени» публикуется под рубрикой «Мир искусства», таким образом, литературный контекст ее отдается на произволение читателя литературного журнала, чем я и воспользуюсь. Название статья, вероятно, отсылает к главной, согласно Скуратовской, интенции музыкального минимализма, с которым «новая простота» находится в родстве и частично в споре, – заполнять время «ничем», пустотой. Едва ли речь в таком случае идет о преображении (мой единственный упрек статье, безупречно справляющейся со своей просветительской задачей), однако мое несогласие затрагивает не формулировки, а самую суть.

Томас Манн в «Волшебной горе» и «Докторе Фаустусе» определил сущность музыки как выявление времени, что кажется мне максимально точным, насколько можно быть точным, определяя сущность музыки. (Собственно, и прежде всего это касается более раннего из романов, мысль о музыке лишь продолжение мысли о времени). Музыка уже потому не может заполнять время чем-либо, хотя бы пустотой, что заполняет его по факту – собой, тем самым его, время, обнаруживая. Как об очевидном, то есть по умолчанию ссылаясь на устоявшуюся от Лессинга теорию временных и пространственных искусств, Скуратовская говорит о музыке как об искусстве «временном». Но время можно ощутить только в пространстве, и, если вспомнить «Волшебную гору», семь лет, проведенные главным героем в санатории для легочных больных, и сам этот санаторий суть одно. Чисто временных искусств не существует, и когда мы отказываем музыке в пространственном измерении, мы подменяем пространственность зримостью и осязаемостью. Мы не можем отмежеваться от образа тела, в пространстве размещенного, а поток звуков на тело уж слишком не похож. И все же музыка имеет дело с пространством – создавая его. Да, умозрительное и вненаходимое, способное «дотягиваться» до чего угодно, мерцающее, пространство-трансформер, но пространство.

Эссе Марины Кузичевой «Вокруг снегопада у Пастернака», помещенное под рубрикой «Литературоведение», восполняет неизбежно оскудевший от пребывания в литературной «клети-клеточке» облик героя, чьи как бы изжитые занятия философией и музыкой никогда не были ущемлены предпочтенной им стезей. Пастернак – не столь уж частый пример художника, философски проблематизирующего отношения бытия и искусства; вспоминается Томас Манн, к тому же некая культурная немецкость Пастернаку явно близка. Но если Манн (притом что обоих влечет все и вся примиряющий синтез) постоянно переходит от онтологии к эстетике ради того, чтобы отношения бытия и искусства обнажились во всей их конфликтности, то Пастернак общих законов бытия и искусства, не столько сталкивая онтологическое с эстетическим, сколько смешивая их.

Бытие для Пастернака ритмично, музыкально, материя подчиняется ритму, и музыка выражает связность, целостность мира, то есть выявляет не только время, но и пространство; ее именно зримый «побратим», условный «аналог» в образной системе – летящий снег. Движение видимое и слышимое узнает себя в поэзии, также искусстве пространственно-временном, ритмически-образном. Потому неизбежно распадается на текст и звук песня, механическое соединение поэзии и музыки, одновременно оксюморонное и тавтологическое, – по сути, их разделение.




 
Яндекс.Метрика