Обозрение Марианны Ионовой: «Новый мир», 2018, № 12


02 декабря 2018
 
Марианна Ионова о «Новом мире» 2018, № 12: о Конкурсе эссе к 100-летию Александра Солженицына, о статье Егора Холмогорова «Улица Солженицына», о статье Ричарда Темпеста «Человек непокорный» (о «Раковом корпусе»).

 

11 декабря 2018 года исполняется 100 лет со дня рождения Александра Исаевича Солженицына.


100-летие Александра Солженицына «Новый мир» отмечает конкурсом посвященных писателю эссе, лучшие из которых опубликованы в нынешнем номере, отдающим дань юбилею и текстами историка Егора Холмогорова под рубрикой «Философия. История. Политика» и литературоведа Ричарда Темпеста под рубрикой «Опыты».

Эссе победителей (или эссе-победители?) конкурса к 100-летию Солженицына, дополненные двумя внеконкурсными, распадаются на две группы. Бóльшая часть, что закономерно, условно собирается под шапкой «Солженицын в моей судьбе» или «Солженицын и я (порой плодотворно, порой не очень переходящее в мы)», причем тема будет варьироваться, подразумевая то самого писателя, то его тексты. В этой группе я выделю эссе двух конкурсантов, профессионально с литературой и литературоведением не связанных: инженера Александра Матасова и преподавателя Наталии Исаковой. Меньшая часть образует вторую группу, которая, в свою очередь, опять же раздваивается внутри себя, а составляют ее высказывания о творчестве Солженицына, где это творчество а) выступает неким эстетическим монолитом (у Александра Маркова, Игоря Фунта) и б) представлено одним из произведений, разбираемым («Случай на станции Кочетовка» у Маргариты Кагановой) или взятым как повод присмотреться к существу русской жизни («Матренин двор» у Дмитрия Артиса).

Вне групп оказались две работы. Василий Авченко, поднимая старые публикации и хронику, напоминает о возвращении Солженицына на Родину – по Транссибу, через Колыму, а Полина Серебрякова осмысливает гражданские заслуги писателя в мужественно-патетическом, «уитменовском» верлибре.

«Улица Солженицына» Егора Холмогорова для такого журнала, как «Новый мир», беспрецедентна: консерватор, почвенник, русский националист говорит о консерваторе, почвеннике, русском националисте. Мы привыкли, что на праволиберальной платформе политические и историософские воззрения Солженицына требуют оговорок через каждый шаг. Получается, как ни парадоксально, что объективной ревизия солженицынских убеждений будет лишь у того, кто эти убеждения разделяет, принимает безоговорочно, готов обосновывать и защищать, кто, казалось бы, пристрастен; у адепта и апологета. Пристрастность не равна предвзятости – пристрастный, влекущийся взгляд ревнив, а значит внимателен, остер и зорок. И второе преимущество пристрастного обозревателя: он, разделяющий излагаемые убеждения, уже не разделяет в пространстве этих убеждений чужое и собственное – и потому, объясняя нам то, что любит и во что верит, объясняет себя (обозреватель несочувствующий может полусознательно надеть маску бесстрастия, отстраниться, то есть устраниться). Ведь чем полнее мы представляем себе говорящего, тем объемнее предстает и идеальный мир того, о ком тот говорит, поскольку обозреватель-защитник уже усвоил идеал и теперь его воспроизводит, являясь в некотором отношении продуктом этого идеала.

Название, вряд ли выбранное с дальним прицелом, оказалось наивыразительнейшим и наивместительнейшим для смыслов. Наше, читателей, движение задано улицей, осененной именем того, чье имя носит; это имя не дает о себе забыть, раз за разом считываемое с табличек на фасадах, и дома, отличаясь друг от друга габаритами и стилем, все же выстроены в линию и помечены как единство. Улица – это контекст. «Экскурсовод» рассказывает поочередно о каждом доме, в то же время рассказывая о целом, об улице и имени.

Ограничусь для примера первым «зданием», на которое указывает нам провожатый, – писательство Солженицына как политическая деятельность. Прозрачность этой аксиомы мнимая: не ради того, чтобы быть политиком, требуется стать литератором, а иначе – специфически российское, как считается, положение вещей – не донесешь заветную программу до масс; наоборот: будучи литератором, сочинителем (сочинителем России в том числе, ее проектировщиком), Солженицын и политически действует словом сочинителя. Тут политическая деятельность литературна, а не литературная – политична. Солженицын – автор текстов per se, включая «текст» России. Очевидная пристрастность уже самого Солженицына не должна ставиться ему в вину как политическому мыслителю, поскольку это пристрастность творца. Намеренно или невольно, но направляемый Холмогоровым резкий луч высвечивает отношение Солженицына к России как к своему детищу. Материнско-художническое отношение, любящее и знающее свой «предмет» нерассудочно, почти мистично – и потому не досягаемое даже для справедливой критики.

У Ричарда Темпеста вместо ожидаемой «политики», «западного ответа», речи от лица глобализма и либерализма, мы находим в «Человеке непокорном» как будто бы спекулятивно-литературоведческие наблюдения о «Раковом корпусе». Впрочем, глобализм, правда, совсем иного рода, обнаруживается очень скоро – творчеством Солженицына как, без опять-таки оговорок и натяжек, листом на древе западной литературной традиции, в окружении листьев Тургенева и Томаса Манна, Лондона и Чехова. И это, думается, вполне категоричный «ответ». Солженицын – большой европейский писатель, чьи тексты пережили свою политически-национальную актуальность и обрели родину в культурной вечности, на просторах человеческого духа.

 
Яндекс.Метрика