Обозрение Марианны Ионовой: «Новый мир», 2018, № 10


30 сентября 2018
 
Марианна Ионова о «Новом мире» 2018, № 10: о рассказах Михаила Тяжева, главах из книги Виктора Бердинских и Владимира Веремьева «Краткая история Гулага», очерке Елены Пенской «Историю Русского журнала».

Публикуемый в нынешнем номере диптих Михаила Тяжева назван по второму из рассказов – «Политика». Согласно неписаному правилу, название подборки не может совпадать с названием первой вещи; то есть, если бы автор или редактор пожелал сделать шапкой название рассказа, идущего первым, – «Сентиментальная история», – следовало было только переставить тексты местами. Но слово «Политика» вверху страницы смотрится мужественнее, серьезнее, актуальнее, наконец, а упоминание сентиментальности, притом что давным-давно немыслимо вне иронического контекста, вполне может и отпугнуть некоторую долю потенциальных читателей. Ироничны оба названия – знакомому с прозой Тяжева не надо и объяснять. И в обоих рассказах фоном звучит тема мужественности и не-мужественности; первая – политика, мужское дело, тема мужских разговор, причина жест(о)ких мужских разборок; вторая – все, на что пойдет ярлык сентиментального, и эта вторая не тождественна (отсюда дефис) ни с женственностью, ни с немужественностью как малодушием. Эту самую не-мужественность легче осмыслить от противного: чему она противостоит? Осознанию себя вправе чинить суд, мысленный либо действенный, да и просто осознанию себя вправе. Даже защищаться. Даже искать справедливости. Если мужественность тверда, однозначна, устойчива и знает как надо, то не-мужественность… найдите на каждый эпитет противоположный. И добавьте – сердце милующее. В рассказах Тяжева будто и нет прямого милосердия, как нет буквальной сентиментальности, натянутого обнадеживания, искусственного света. Но свет извне туда проникает словно помимо усилий автора, тонкий и не греющий, как бы ранневесенний, – свет, отсутствующий, между прочим, в рассказах Шукшина, которым рассказы Тяжева очевидно наследуют.

Начата публикация глав из книги Виктора Бердинских и Владимира Веремьева «Краткая история Гулага». Символично, что в выбранном авторами варианте написания имя собственное теряет облик аббревиатуры. В самом этом облике запечатлена вторичность, несамостоятельность, и, если прислушаться к своему восприятию аббревиатуры, можно обнаружить, что та «возвращает» несамостоятельность той реалии, которую обозначает. Аббревиатура слишком укоренена каждой буквой в историческом контексте, ее можно разъять, расшифровать, распаковать стоящие за буквами слова, а всякая распаковка пусть иллюзорно, но обезвреживает явление, делает понятным и как бы маленьким. Когда же мы пишем «Гулаг», пишем как название чего-то уникального, как имя, слово это обретает довлеющую самодостаточность, единственность. Как слово «Холокост». О Гулаге, казалось бы, на сегодня сказано все. До такой степени все, что с недавних пор пошла беллетризация темы, беллетристическая эксплуатация / осмысление средствами художественной литературы (кому как больше нравится определять). Необходима ли она – вопрос отдельный, но, читая нынешнюю новомирскую публикацию, видишь, что проговаривать голые факты по-прежнему необходимо. Гулаг навсегда с нами, навсегда в истории, а история не приписана к прошлому, как и легко и ошибочно считать; история – вне времени.

Укажу «частные» достоинства книги Бердинских и Веремьева, помимо главного – самого ее наличия. Во-первых, за что признательна авторам особенно – определение «сталинщина», увы, редко применяемое. Суть не в сведении зла к одной фигуре на вершине пирамиды, не в умалении ответственности всех, кто составлял «вертикаль» и «горизонталь», вплоть до так называемых простых граждан; суть в обозначении духа, во взаимном отражении вождя и порядка. Во-вторых, подчеркивается тоже нечасто всплывающее противоречие в назначении Гулага, принужденного быть институцией и хозяйственно-производственной, и пенитенциарной. Не столько политическими, сколько экономическими причинами – невыгодности в новых условиях – была вызвана и формальная ликвидация, на самом деле преобразование Гулага, о чем авторы напоминают без обиняков.

Третье положение: по-своему карательная функция Гулага распространялась не только на заключенных, но и на его, так сказать, персонал; служба в системе лагерей начальством НКВД рассматривалась как место ссылки проштрафившихся сотрудников. Не важно, чем Гулаг задумывался, важно, что создана была система, работающая на уничтожение в нее попадающих. Наименование «лагерь смерти» подходит советским лагерям не хуже, чем их аналогам в Третьем рейхе. Как миру, основанному на том, что убивает изнутри и снаружи, – на ненависти и страхе.

А четвертое положение примыкает к третьему: этот мир-ад не отделен от мира, откуда поступают его насельники, никаким Стиксом. Сталинский СССР и Гулаг в смысле их неотделимости друг от друга соотносятся между собой как океан и его глубинные воды. Нет, пожалуй, как исходное сырье и концентрат. Лагерь таков, каков окружающий его не-лагерь, но и не-лагерь таков, каков сидящий в нем лагерь. Гулаг и советский космос можно уподобить Уроборосу, они друг друга порождают, друг в друге растворяются, взаимно отравляясь, и процесс этот потерял свое начало, а возможно, не обретен и конец...

Под рубрикой «Далекое близкое» публикуется своеобразная биография (скорее, чем краткая летопись) одного из первых российских сетевых изданий. «Историю “Русского журнала”» написала Елена Пенская – зам. главного редактора РЖ в течении четырнадцати лет: от рождения издания на излете 1990-х до начала 2010-х. «История» здесь ключевое слово. По сути, это глубоко исторический материал, не о «далеком близком», но скорее о близком далеком: трудно представить, чтобы издание, подобное «Русскому журналу», появилось сегодня, два, три, четыре года назад. История, повторюсь, вне времени, потому и неизымаемость славных лет РЖ из прошлого, немыслимость их в настоящем и есть примета настоящего, типичная черта физиономии этого самого настоящего.

Пенская не комментирует происхождение имени, но очевидно, что журнал должен был заполнить лакуну рефлексии происходящего здесь, у нас и с нами. Стать коллективным публичным интеллектуалом (об этом понятии – в тексте), которого ничто как бы не касается (вот и отличие от «совести нации»), но который сам касается всего, чего считает нужным коснуться, выбирает, что отразить, осмыслить как главное. Столь же метко название журнала, из которого РЖ выделился, – «Пушкин». Почва национальная, практика приносная, западная. Борис Дубин характеризовал европейский человеческий тип, сложившийся к началу XX века, с предпосылками в веке XIX-м, – человека модерна – как человека публичного (См., например: Борис Дубин. Вена до аншлюса: предисловие к XX веку. – В книге: Борис Дубин. О людях и книгах. М., «Издательство Ивана Лимбаха», 2018.). Путем проб и ошибок «Русский журнал» в какой-то момент нашел равновесие между публичной интеллектуальностью и интеллектуальной публичностью. И если сейчас разговор о злободневном на языке несиюминутного для нас норма сетевой жизни, то «История…» преподносится вовремя – чтобы помнили.

 
Яндекс.Метрика