Обозрение Марианны Ионовой: «Новый мир», 2018, № 8


08 августа 2018
 
Марианна Ионова о «Новом мире» 2018, № 8: о прозе Александра Чанцева «Ханойские цитаты из смерти», эссе Владимир Губайловского «О материальной культуре», статье Кирилла Корчагина «Виктор Кривулин и Михаил Лифшиц: история, коллективность и литературный канон»

Александр Чанцев

Проза Александра Чанцева «Ханойские цитаты из смерти» («Новый мир», 2018, № 8) не оправдает ожиданий читателя, узнавшего из биографической справки, а может, знавшего и раньше о том, что автор – японист, увидавшего первым беглым взглядом абзацы в одну-две фразы, узкие, легкие облака, и удовлетворенно кивнувшего самому себе: ну да, изящный минимализм, краткость – сестра дзенской простоты. Как пустит по ложному восточному следу, впрочем, ненадолго, и определение «ханойские», уже как-то использованное с той же целью: та самая Ханойская башня упоминается в тексте, это на нее намекает название. Быстро оказывается, что не дзуйхицу ближайшая родня этой форме, но афоризм и фрагмент, и отчетливо слышной становится европейская нота, напряженно-рефлексивная, интеллектуалистическая скорее, нежели импрессионистическая. Жизнь – вырванная цитата из смерти, гласит одно из bon mot. Итак, жизнь как головоломка с разными и равными вариантами решения – образ, согласитесь, органичный именно для западной ментальности. А главорное, именно для нее органично то, рискну сказать, ревнивое отношение к смерти, ревниво-пытливое, выпытывающее у нее ее тайну стайным желание и страхом тайну сию развенчать, которым дышит, и тяжело, совсем не умиротворенно дышит текст Чанцева. При всей разрозненности «цитат», есть у этих записок и подспудный, даже подводный рефрен: медиократия как знамение коллапса западной цивилизации. Мысль и неновая, и характерная для того, кто на протяжении лет, изучая, впитывал в себя альтернативную западной культурную модель… Впрочем, здесь проза, не публицистика, поэтому не «мысль», а все же мотив. И ответвление его: сетевое пространство заражает фальшью, ненастоящестью все, до чего касается, включая смерть как событие биографии, скажем так (сходную мысль, более, в силу жанра, прямо и однозначно проводимую см.: Владимир Варава, «Похищенная смерть» – «Новый мир», № 6 за текущий год). Нельзя умереть в фэйсбуке, но невозможно там и многое помимо и до смерти…

Название эссе Владимира Губайловского «О материальной культуре» (рубрика «Опыты»), очень общее, отсылает к богатейшему и довольно молодому разделу культурологии, однако автор в самом начале объясняет свой замысел: речь пойдет (передаю своими словами) о сегменте нашего бытия, противоположном цифровой реальности и состоящем из того, что не может существовать/нельзя осуществлять виртуально. Например, питание, прием пищи. И когда Владимир Губайловский говорит о «практиках и ритуалах», окружающих приготовление еды, причем подчеркивая, что исходит из собственного опыта, он фактически говорит на данном примере о некоем неустранимом материальном сухом остатке нашей повседневности, который никоим образом не выведешь в виртуальный мир. Поэтому, хотя эссе посвящено обращению человека с едой, стряпающего ее или вкушающего, его истинная тема – «телесный» контакт с миром как уходящая натура, то есть буквально уходящая природа. Разумеется, прием пищи никуда не уйдет, но, как однажды материалом, сырьем стало дерево, камень, как все, что человек видел и осязал вокруг, начало служить для строительства второй, рукотворной реальности, так и наши практики офф-лайн теряют самостоятельное значение, превращаются в сырье, из которого лепится уже третья реальность. Если можно сказать «лепится» о том, что пребывает на плоскости экрана.

Кирилл Корчагин

…Примерно до середины статьи Кирилла Корчагина «Виктор Кривулин и Михаил Лифшиц: история, коллективность и литературный канон» мне представлялось, что пафос ее сводится к следующему ныне популярному утверждению: у двух советских культур, официальной и неофициальной, гораздо больше общего, чем может показаться. Представлялось до некоторого неожиданного поворота, за которым открывается, что статья совсем о другом, а именно об отношении к историческому прошлому. Что делает ее не актуальной, но глубже – очень важной теперь, когда направляемый идеологами поиск коллективной идентичности, с опорой на выведенную путем отсева лишнего версию истории государства, возвращает нам то самое, отсекающее чужаков советское эксклюзивное «мы». Впрочем, главное не это. Как мы помним, претерпевающему – гегелевскому рабу – удобнее, чем господину, примерить роль наблюдателя, а значит увидеть и осознать исторический процесс. Наблюдатель из своей пассивной позиции констатирует преемство настоящего у прошлого, таким образом, и настоящее, и будущее для него – такая же история, какой является прошлое; история, в которую личность включена как часть, не влияющая на целое. Насаждаемая же сейчас активная позиция – строить будущее на основе прошлого – предполагает, что история есть средство в наших руках. Что не мы участвуем в ней, но она принудительно участвует в наших манипуляциях.

Все это хорошо, скажет кто-нибудь, вот только не странно ли ссылаться на Гегеля так, словно он умер лет десять тому назад, не странно ли ограничиваться его теоретическим аппаратом в разговоре о личности и истории. Более того, сегодняшняя доступность разнообразных теорий и разнообразие доступных теорий сам разговор во многом делает бессмысленным. Но не менее странно, если задуматься, что для нашего современника, для заставшего и новое тысячелетие, и упомянутую доступность Виктора Кривулина уже не могло существовать этого разнообразия. А следовательно и устарелости Гегеля. И бессмысленности разговора.

 
Яндекс.Метрика